Коллекционер душ

Наталья Белинская

Коллекционер душ

Пролог.

Четыреста лет назад

Ночь опустилась на Священный лес тяжёлым, неподвижным покрывалом. Даже ветер, обычно гулявший среди вековых сосен, затих, словно сама природа затаила дыхание в ожидании того, что должно было произойти.

В самом сердце леса, где не ступала нога смертного уже многие столетия, возвышался древний алтарь. Камень его был чёрным, гладким, испещрённым рунами столь старыми, что даже мудрейшие маги забыли их истинный смысл. Лишь лунный свет, пробивавшийся сквозь густую листву, скользил по высеченным символам, заставляя их мерцать холодным серебром.

На коленях перед алтарём стоял молодой маг, Каэль Морвелейн.

Его руки дрожали, покрытые следами ожогов от недавних заклинаний, а под глазами залегли глубокие тени бессонных ночей. Но он не замечал ни боли, ни усталости. Все его внимание было приковано к девушке, лежавшей на каменной плите перед ним.

Её звали Элиара.

Когда-то её смех звучал ярче весенних ручьёв, а глаза сияли так, будто в них отражалось само небо. Теперь же её лицо было смертельно бледным, губы посинели, а дыхание стало едва уловимым.

Яд древнего проклятия уже почти добрался до сердца.

— Потерпи ещё немного, — хрипло прошептал Каэль, касаясь её холодной ладони. — Я не позволю тебе уйти. Слышишь? Не позволю.

Он говорил это скорее себе, чем ей.

Три месяца он искал способ спасти её. Перелистал сотни запретных фолиантов, спустился в подземные архивы Ордена, нарушил все клятвы, данные наставникам.

И нашёл. Обряд Возвращения.

Магия столь древняя, что даже само упоминание о ней было вычеркнуто из книг. Ритуал, способный вырвать душу у смерти.

Но каждая строка древнего текста предупреждала: Лес всегда требует цену.

Каэль не верил предупреждениям. Любовь сильнее любых древних сказок.

Он поднялся, стиснул в руке обсидиановый кинжал и полоснул ладонь. Кровь закапала на руны.

Алтарь вспыхнул багровым светом. Воздух задрожал. Из темноты между деревьями начали проступать фигуры. Высокие, тонкие, словно сотканные из корней и теней. Их лица скрывали деревянные маски, а вместо глаз в прорезях мерцало зелёное пламя.

Хранители.

Вперёд вышла жрица. Её белые одежды струились по земле, не касаясь её. Лицо было слишком прекрасным и слишком неподвижным, чтобы принадлежать живому существу.

— Каэль Морвелейн, — произнесла она голосом, похожим на шелест сухих листьев. — Ты пришёл просить у леса невозможное.

— Я пришёл заключить сделку, — твёрдо ответил он.

— Цена названа. — Жрица медленно склонила голову. Руны вспыхнули ярче. И тогда Каэль услышал слова, от которых кровь застыла в жилах. — Тридцать чистых душ.

Тишина. Даже лес будто замер, ожидая его ответа.

— Нет. Это невозможно. — Каэль отшатнулся.

— Такова цена жизни, которую ты хочешь вернуть. — Сказала жрица.

Он посмотрел на Элиару. Её грудь едва заметно поднялась в последнем, слабом вдохе. Достаточно было согласиться. Тридцать чужих жизней за одну её. Но Каэль медленно опустил голову.

— Нет, — выдохнул он. — Я не стану платить такой ценой.

Впервые на лице жрицы появилось подобие улыбки. Холодной. Безжалостной.

— Тогда ты уже сделал выбор.

Земля содрогнулась. Корни, чёрные как смоль, вырвались из-под алтаря и оплели его ноги.

Каэль вскрикнул, пытаясь вырваться, но тени уже поднимались по телу, впиваясь в кожу, проникая под плоть. Он почувствовал, как что-то древнее и голодное входит в него. Ломает. Перекраивает.

Его крик разнёсся по всему лесу. Последнее, что он увидел, лицо Элиары. Её глаза вдруг распахнулись. В них мелькнул ужас.

И прежде чем тьма поглотила его, жрица произнесла слова проклятия:

— Когда будет собрана тридцатая душа, ты либо станешь чудовищем навеки либо умрёшь.

Когда тьма рассеялась, лес уже молчал. Алтарь вновь стал холодным камнем, руны погасли, будто ничего не произошло. Ветер осторожно коснулся верхушек деревьев, и ночные птицы снова подали голос, словно природа пыталась стереть следы случившегося.

На каменной плите лежала Элиара. Неподвижная. Её грудь больше не вздымалась.

Каэль хотел броситься к ней, коснуться, позвать по имени, но не смог сделать ни шага. Его тело изменилось.

Левая рука почернела, превращаясь в нечто, похожее на сплетение дыма и живой тени. Под кожей правой проступали тонкие серебристые трещины, словно тело стало сосудом, едва сдерживающим чуждую силу. Зрение исказилось: мир потерял краски, превратившись в переплетение теней, света и мерцающих нитей чужих душ.

Он с ужасом коснулся своего лица. Пальцы наткнулись на холодную, гладкую поверхность. Половину его лица закрывала маска из чёрной древесины — та самая, что носили Хранители леса. Она вросла в плоть.

— Что вы сделали со мной?..

Голос его прозвучал чужим, глубоким, словно сразу несколько теней говорили вместе с ним.

Жрица стояла у алтаря, наблюдая без жалости.

— Ты отверг цену, но нарушил границу между жизнью и смертью. Теперь лес будет взыскивать долг через тебя.

— Верни её! — Он рванулся вперёд.

Тени вокруг вспыхнули, сковав его невидимыми цепями. Жрица лишь подняла руку и указала на Элиару. Каэль замер.

Её тело начало рассыпаться. Сначала пальцы, затем руки, волосы, лицо, всё превращалось в серебристый прах, который медленно поднимался в воздух.

— Нет. — Он упал на колени. — Нет, пожалуйста.

Но прах уже кружился над алтарём, собираясь в тонкий сияющий поток. Он вошёл в грудь Каэля. И в этот миг он услышал её голос. Тихий. Испуганный. Живой. Каэль

— Элиара?! — Он вскинул голову.

Тишина. Лишь слабое тепло под рёбрами. Жрица впервые отвела взгляд.

— Её душа не ушла за грань. Ритуал привязал её к тебе.

— Значит, она жива? — Сердце Каэля болезненно сжалось.

— Нет. —Ответ прозвучал безжалостно. — Но и не мертва. Жрица приблизилась, и её голубые глаза вспыхнули ярче. — Пока не будет собрана тридцатая душа, её сущность останется заключённой в тебе. Каждая чистая душа будет питать лес и приближать миг выбора.

— Какого выбора?

— На тридцатой душе проклятие завершится. Либо лес окончательно поглотит тебя, и ты станешь его вечным сосудом либо твоя жизнь оборвётся, освободив её.

Каэль долго молчал. Внутри, под грудной клеткой, он вновь почувствовал слабое биение чужого присутствия. Элиара. Она была там. Где-то в глубине его искалеченной души. Он медленно поднялся. В его глазах больше не было прежнего страха. Только решимость.

— Тогда я найду способ разрушить это проклятие. — Твёрдо произнес он.

— За четыре века никто не смог обмануть лес. — Жрица усмехнулась.

— Значит, я стану первым.

Лес отозвался глухим, зловещим шёпотом. Словно смеялся над ним. И в ту ночь Каэль Морвелейн исчез из мира людей. А спустя годы по городам и деревням начали шептаться о существе, которое появляется в час между полуночью и рассветом. О тени в человеческом облике. О собирателе душ.

Но никто не знал, что каждый раз, забирая очередную душу, он слышал внутри себя тихий голос той, ради кого когда-то пошёл против самой смерти. И с каждой новой душой этот голос становился всё слабее.

Глава первая.

Утро в мастерской Эйлары всегда начиналось одинаково.

С мягкого света, который медленно просачивался сквозь высокие окна, ложась золотистыми полосами на деревянный пол. С тихого потрескивания старого паркета под босыми ногами. С густого запаха льняного масла, красок и свежезаваренного кофе, который неизменно остывал на подоконнике, потому что она снова забывала о нём, увлечённая работой.

Её мастерская располагалась на верхнем этаже старого дома в исторической части города. Просторное помещение с высоким потолком, белёными стенами и большими окнами выходило на узкую улицу, где по утрам открывались цветочные лавки, а прохожие неспешно шли по своим делам.

Здесь всё было её. Каждая кисть в стеклянной банке. Каждая тюбик краски, разложенный по оттенкам на длинном столе. Каждый холст, прислонённый к стене.

На одной картине цвело летнее поле под ясным небом. На другой был изображён старый городской мост после дождя. У дальней стены сохли портреты, живые, глубокие, будто люди на них могли в любой момент заговорить.

Эйлара любила это место больше любого другого. Здесь было спокойно. Здесь она могла дышать свободно.

Подойдя к мольберту, она задумчиво прищурилась, оценивая вчерашнюю работу. На холсте медленно рождался городской пейзаж, солнечная площадь, залитая светом, с маленьким фонтаном в центре и девушкой с книгой на скамейке. Что-то было не так.

Эйлара наклонила голову, взяла тонкую кисть и добавила несколько лёгких мазков возле линии крыши.

— Вот так, — тихо сказала она сама себе. — Стук в дверь заставил её вздрогнуть. — Открыто! — Сказала Эйлара.

Дверь распахнулась, и в мастерскую вошла Мира, её лучшая подруга и владелица соседней кофейни. Как всегда, с идеально уложенными каштановыми волосами, в светлом пальто и с бумажным пакетом в руках.

— Я знала, что ты опять забыла позавтракать. — Заходя сказала подруга.

— Не забыла, — машинально возразила Эйлара.

— Конечно. — Мира выразительно посмотрела на нетронутую чашку кофе на подоконнике.

Она поставила пакет на стол и достала ещё тёплую булочку с корицей. Запах мгновенно наполнил мастерскую.

— Ладно, возможно, слегка отвлеклась. — Эйлара чуть улыбнулась.

— Слегка? Ты вчера обещала уйти домой до полуночи.

— И ушла. — Сказала она.

— В три часа ночи это уже почти утро.

— Спасибо. — Эйлара тихо рассмеялась и наконец взяла булочку.

— Это для выставки? — Мира подошла к мольберту, внимательно рассматривая картину.

— Да. Осталось закончить пару работ. — Ответила Эйлара.

Через две недели в городской галерее открывалась её первая персональная выставка. Событие, к которому она шла несколько лет.

Все вокруг говорили, что это начало большой карьеры: приглашения, критики, новые заказы. Но сама Эйлара почему-то не чувствовала той радости, которую должна была. Где-то внутри жило странное беспокойство. Словно она что-то забыла. Что-то важное.

— Ты опять выглядишь так, будто пытаешься вспомнить сон, — заметила Мира.

Эйлара отвела взгляд к окну. На стекле дрожал солнечный блик.

— Мне уже несколько недель снится одно и то же.

— Что именно? — Спросила Мира посмотрев на Эйлару.

Она замялась.

— Лес. — Эйлара слегка свела брови.

— Просто лес? — Мира удивлённо моргнула.

— Старый. Очень тихий. И посреди него каменный алтарь.

Она сама не понимала, почему этот сон так тревожил её. В нём не происходило ничего страшного. Эйлара просто стояла среди высоких деревьев и смотрела на древний камень, покрытый незнакомыми узорами. А ещё каждый раз ей казалось, что кто-то зовёт её по имени. Тихо. Почти шёпотом.

— Наверное, переутомление, — сказала Мира. — Ты слишком много работаешь.

Эйлара кивнула, хотя знала: дело не только в усталости. Её взгляд упал на дальний угол мастерской. Там, прислонённый к стене и накрытый белой тканью, стоял холст, который она начала писать несколько дней назад.

Она не помнила, почему взялась за него. И не понимала, что именно хотела изобразить. Но каждое утро, подходя к нему, чувствовала необъяснимое притяжение. Словно картина уже существовала. И ей оставалось лишь открыть её миру.

— Почему ты её не показываешь, что там? — Мира проследила за её взглядом.

— Сначала сама хочу понять.

Эйлара подошла к холсту и, немного поколебавшись, сдёрнула ткань. На полотне проступали очертания леса. Высокие деревья. Каменный круг. И силуэт мужчины, стоящего у древнего алтаря. Лица его не было видно.

Но почему-то от одного взгляда на него сердце Эйлары вдруг забилось быстрее. Эйлара сама не понимала, почему эта картина вызывает в ней такое странное чувство. Она стояла перед холстом, сжимая край белой ткани, и смотрела на мужскую фигуру так, будто вот-вот должна была вспомнить что-то важное. Но в памяти была только пустота.

— Ничего себе, — первой нарушила молчание Мира. — Это совсем не похоже на твои обычные работы.

Эйлара медленно кивнула. Это было правдой. Обычно её полотна были наполнены светом, городскими пейзажами, лицами людей, в которых она старалась поймать живую эмоцию. Даже когда она писала дождь или пасмурное небо, в картинах всегда оставалось ощущение тепла.

Эта же работа казалась чужой. Сдержанной. Тихой. И почему-то очень личной.

— Когда ты начала её? — спросила Мира, подходя ближе.

— Три дня назад. — ответила Эйлара.

— И решила не показывать?

Эйлара пожала плечами.

— Я не знаю, зачем вообще начала её писать. Просто однажды утром, поставила чистый холст и рука сама потянулась к краскам.

Мира внимательно всмотрелась в силуэт мужчины.

— Лица не видно. — сказала она.

— Я пыталась его написать. — Ответила Эйлара.

— И?

— Каждый раз стирала. — Эйлара вздохнула.

Она не могла объяснить это даже самой себе. Стоило ей коснуться кистью области лица, как внутри поднималось необъяснимое напряжение. Будто что-то останавливало её.

Мира слегка нахмурилась, но решила не развивать тему.

— Ладно. Может, это просто творческий эксперимент. Художникам полезно иногда выходить из привычного.

— Наверное. — Эйлара снова накрыла картину тканью.

— Кстати, — оживилась Мира, — я пришла не только кормить тебя.

— О, значит, у булочки был скрытый мотив?

— Конечно. Ты слишком легко подкупаешься выпечкой.

Эйлара усмехнулась.

Мира достала из сумки небольшой конверт и протянула ей.

— Приглашение.

— На что? — Спросила Эйлара смотря на него.

— Сегодня вечером в галерее встреча с куратором выставки. Он хочет обсудить расположение работ.

— Сегодня? — Эйлара взяла конверт и бегло пробежала глазами по аккуратным строчкам.

— В семь. — Ответила Мира.

— Почему ты говоришь об этом только сейчас?

— Потому что вчера ты не выходила и не слышала моего стука в дверь. Видимо, опять спорила с красками до глубокой ночи.

Это было вполне возможно. Она часто настолько уходила в работу, что переставала замечать время.

— Хорошо, я буду. — Эйлара смущённо отвела взгляд.

— И пожалуйста, выгляди так, будто ты художница, а не человек, случайно вышедший из мастерской после недельной изоляции.

— Это очень узкая грань.

— Постарайся. — Мира рассмеялась.

Когда подруга ушла, в мастерской снова стало тихо. Эйлара машинально убрала чашки, сложила кисти в банку с водой и подошла к окну.

На улице кипела обычная дневная жизнь. Кто-то торопился по делам, возле цветочной лавки спорили две пожилые женщины, мальчик на велосипеде едва не врезался в почтальона. Всё было привычным. Спокойным. Но внутреннее беспокойство никуда не исчезало.

Она вернулась к мольберту с городским пейзажем и попыталась сосредоточиться на работе. Несколько минут она уверенно наносила мазки, добавляя детали к фасаду здания. Потом остановилась.

На палитре вместо светло-охристой краски почему-то оказался густой зелёный оттенок. Тот самый, которым она обычно не пользовалась. Хмурясь, Эйлара подняла взгляд на холст. И замерла.

Среди солнечной площади, прямо у фонтана, появилась тёмная фигура. Высокий мужской силуэт. Она не помнила, чтобы рисовала его. Кисть медленно выскользнула из её пальцев и с глухим стуком упала на пол. Эйлара шагнула ближе.

Фигура была написана всего несколькими мазками, но в ней угадывалось что-то до боли знакомое. И хотя лица снова не было видно, её вдруг охватило странное, необъяснимое чувство. Будто кто-то очень долго искал её. И наконец нашёл.

Эйлара застыла перед мольбертом, не сводя глаз с фигуры на холсте. Утренний свет всё так же мягко заливал мастерскую, ложился на пол тёплыми прямоугольниками, блестел на стеклянных банках с кистями. За окном раздавался привычный городской шум: скрип тележки цветочника, приглушённые разговоры прохожих, далёкий звон трамвая.

Всё вокруг оставалось обычным. Только сердце почему-то билось слишком быстро. Она наклонилась ближе, рассматривая мазки. Нет, это не могло появиться само.

Она должна была нарисовать силуэт пусть машинально, задумавшись о чём-то, отвлёкшись на разговор с Мирой. Но Эйлара совершенно этого не помнила. Осторожно коснувшись пальцем ещё влажной краски, она размазала часть линии. Фигура тут же потеряла чёткость.

Эйлара выдохнула.

— Просто устала, — тихо сказала она вслух.

Слова прозвучали неубедительно. Она взяла чистую кисть, добавила несколько светлых мазков и окончательно убрала силуэт, вернув площади её привычный вид. Теперь возле фонтана снова была только солнечная пустота.

Так лучше. Логичнее. И всё же внутри осталось неприятное ощущение, словно она стёрла нечто важное.

Чтобы отвлечься, Эйлара открыла окно. В мастерскую ворвался свежий весенний воздух, пахнущий влажным камнем, цветами и свежей выпечкой из булочной напротив.

Город окончательно проснулся. С нижнего этажа донёсся голос хозяйки дома, что-то оживлённо обсуждавшей с соседкой. Где-то неподалёку громко залаяла собака. Обычные звуки быстро успокаивали.

Эйлара глубоко вдохнула и заставила себя переключиться на дела. До вечерней встречи в галерее оставалось достаточно времени, а значит, можно было закончить ещё хотя бы одну работу.

Она прошлась вдоль стены с холстами, выбирая. Пейзаж с рекой почти завершён. Портрет пожилого библиотекаря нуждался лишь в нескольких деталях. Но взгляд снова и снова возвращался к накрытой белой тканью картине.

— Нет. Не сейчас. — Эйлара раздражённо отвернулась.

Она выбрала чистый холст и установила его на свободный мольберт. Иногда лучший способ избавиться от навязчивых мыслей — начать что-то новое.

Несколько минут она просто стояла перед белой поверхностью, держа в руках карандаш. Что нарисовать? Городскую улицу? Весенний парк? Портрет?

Линия легла сама собой. Затем вторая. Третья.

Эйлара работала быстро, почти не задумываясь, позволяя руке двигаться свободно. Лишь спустя время она отступила назад, чтобы посмотреть на набросок. Это была скамейка в небольшом городском сквере. На ней сидела девушка. А рядом, чуть в стороне, стоял мужчина. Опять.

Эйлара резко положила карандаш. Теперь силуэт был чётче. Высокий, в длинном пальто, с чуть склонённой головой, будто он смотрел на сидящую девушку. На этот раз она точно знала: не собиралась его рисовать. Она медленно опустилась на стоящий рядом табурет. Солнечный луч скользнул по рисунку, осветив мужской профиль, всего несколько штрихов, но от них по коже вдруг пробежали мурашки.

В этот момент снизу раздался громкий стук в дверь дома, а следом знакомый голос хозяйки:

— Эйлара! Для тебя письмо!

Она вздрогнула. Словно вырванная из странного оцепенения, быстро поднялась и направилась к лестнице.

Спускаясь, она уже почти убедила себя, что слишком впечатлительна и просто перенервничала перед выставкой. Такое бывает. Переутомление. Недосып. Ничего больше.

У входной двери её ждала госпожа Линетт, энергичная женщина с безупречной осанкой и вечным недовольством ко всему, что нарушало порядок. В руках она держала плотный светлый конверт.

— Только что принесли, — сказала она. — Курьер сказал передать лично.

— Спасибо. — Эйлара взяла письмо. — Конверт оказался неожиданно тяжёлым. На лицевой стороне красивым ровным почерком было выведено только её имя. Без адреса отправителя. Она нахмурилась. — Кто принёс?

— Молодой человек. Очень вежливый. Сказал, что это важно.

— Он не представился? — Спросила Эйлара верня конверт в руках.

Госпожа Линетт покачала головой. Эйлара ещё мгновение смотрела на конверт, а затем осторожно провела пальцем по краю, собираясь вскрыть его. Бумага мягко хрустнула под пальцами. Эйлара медленно раскрыла конверт и вытащила сложенный вдвое лист плотной кремовой бумаги.

Никаких печатей. Никаких знаков. Только несколько строк, написанных тем же ровным аккуратным почерком:

Не ходите сегодня в галерею. Если хотите понять, что происходит, приходите в одиннадцать часов в городской ботанический сад. К северной оранжерее. Одна.

Эйлара перечитала записку дважды. Потом ещё раз.

— Что-то случилось? — спросила госпожа Линетт, заметив, как изменилось её лицо.

— Не знаю. — Она попыталась улыбнуться, но получилось неубедительно. — Наверное, чья-то странная шутка.

— В наше время у людей слишком много свободного времени. — Хозяйка дома неодобрительно поджала губы.

Эйлара машинально кивнула и поднялась обратно в мастерскую. Закрыв за собой дверь, она снова посмотрела на записку. Одиннадцать часов. Она бросила взгляд на часы на стене. Без четверти десять. Времени было достаточно, чтобы собраться если она вообще собиралась туда идти.

Логичнее всего было выбросить письмо и забыть о нём. Это мог быть чей угодно розыгрыш. Неудачная попытка привлечь внимание перед выставкой, чей-то нелепый способ познакомиться или просто ошибка.

И всё же что-то в этих строчках тревожило её. Не слова. Почерк. Он казался пугающе знакомым.

Эйлара нахмурилась, пытаясь понять, где могла видеть его раньше. Но память не подсказывала ответа. Она положила записку на стол и отошла к окну.

Солнечное утро было слишком ясным и спокойным для подобных странностей. На мостовой дети запускали бумажный самолётик. У цветочной лавки покупатель выбирал букет. Пожилой мужчина выгуливал маленькую собаку, которая упрямо тянула его в сторону булочной. Обычный день.

И всё же взгляд Эйлары невольно скользнул по мастерской, к новому наброску на мольберте. К мужскому силуэту.

Она подошла ближе. Теперь, при ярком дневном свете, рисунок казался ещё более странным. Линии были уверенными. Точными. Будто она рисовала кого-то, чьё лицо знала очень хорошо. Но сколько бы Эйлара ни всматривалась, память оставалась пустой.

— Это нелепо. — Она резко отвернулась.

Схватив палитру, она попыталась вернуться к работе. Несколько минут сосредоточенно смешивала краски, сделала пару мазков на другом холсте, но мысли всё равно возвращались к записке.

К ботаническому саду. К северной оранжерее.

В конце концов она положила кисть. Чем дольше она пыталась игнорировать письмо, тем сильнее становилось желание узнать, кто его отправил. Эйлара взглянула на часы. Десять двадцать. Если выйти сейчас, она успеет дойти спокойным шагом. Это займёт не больше получаса. Она раздражённо выдохнула, словно споря сама с собой.

— Я просто посмотрю, кто там, и сразу вернусь.

Решение пришло внезапно и вместе с ним странное облегчение. Эйлара быстро поднялась наверх, в маленькую спальню под самой крышей, переоделась в лёгкое платье и накинула поверх тонкий серый плащ. Собрав волосы в свободный узел, она ещё раз взглянула на себя в зеркало. В отражении была обычная девушка двадцати четырёх лет.

Немного взволнованная. Немного упрямая. С голубыми глазами, в которых сейчас читалось любопытство. Ничего больше.

Перед уходом она задержалась на пороге мастерской. Её взгляд невольно снова остановился на накрытом белой тканью холсте. А затем на наброске мужчины у скамьи. И на одно короткое мгновение ей показалось, что он стоит чуть ближе, чем прежде. Будто сделал шаг.

Эйлара моргнула. Рисунок был неподвижен. Она резко отвернулась, схватила сумку и вышла из дома.