Полынная горечь чужбины

День за днем Шанхай, несмотря на все переживания и трудности, смог их обворожить, произвести впечатление – оглушил и ослепил многолюдьем, автомобилями, богатством витрин. Анне он понравился своей какой-то европейской мощью. Ее завораживал шелест шин, холодный бетон небоскребов, круговерть чужого житейского пира. Порой даже казалось, что вот-вот потерпят еще немного – и город приоткроет и им дверь в широкий мир, идти по которому и выбирать… Но и здесь среди людей было все так же, как на полустанках охваченной ненавистью и войной России, – никого никому не жаль.

Сколько порогов обила, тяжелых дверей пооткрывала! А все напрасно. Ничего не выходила, не выпросила. Осталась все той же девушкой для танцев…

* * *

Проходя мимо британского банка, у подножья высоких ступеней которого гордо восседали львы, Анна по привычке дотронулась до медных носов, отполированных до блеска тысячами прикосновений, в страстном желании привлечь к себе чуточку удачи. Она не то чтобы верила в эту примету – тереть нос скульптурам, но боялась пройти мимо и упустить, не использовать и ее, явно придуманную людьми с такой же незавидной, как и у нее, судьбой. Понимая собственную наивность, Анна, погладив львиный нос, успокаивалась, как человек до последнего испробовавший, до конца сделавший все, что мог. На этом проспекте, пожалуй, самом шикарном из всех проспектов города, она не пропустила ни единого магазина или конторы и теперь не знала, куда идти дальше. Медленно отошла от надменных львов и остановилась, пригвожденная к месту быстрой, словно молния, мыслью: не найду работы – погибну…

Погибну!

Это слово эхом отозвалось в ее замеревшей от страха душе.

Какой-то прохожий, шедший следом, наткнулся на нее, пробормотав что-то, то ли извиняясь, то ли досадуя, и быстрыми шагами ушел прочь. А она, ничего не видя вокруг, клялась самой себе, что отбросит в сторону свою робость, весь сладкий и липкий яд бесплодных мечтаний, оставит в прошлом надежды на счастье, которое, как ей жаждалось, должно было свалиться ниоткуда на голову, – но добьется. Непременно добьется. Чего? Работы, денег, удачи! Иначе…

Она боялась закончить эту мысль. Иначе…

Иначе – волны чужого океана.

Она устала надеяться, что когда-нибудь что-то хорошее исполнится, придет, наступит. Устала жить в безысходной нищете, среди плача китайской детворы, среди ужасающих, особенно по утрам, запахов, когда золотарь собирает нечистоты в бочку на скрипящей на все лады тележке, устала пробираться по узким грязным улочкам, взбираться по навесной лестнице в съемную комнатку, устала от криков китайцев-разносчиков…

Так карабкаться ей дальше по этой жизни, царапаться – или лучше океан?

Анна медленно отошла в сторонку, чтобы не мешать спешащим по тротуару прохожим, встала под цветущей магнолией, от сладкого, густого запаха которой чувствительные барышни падают в обморок, и слушала себя, распутывая свои мысли, чтобы все, наконец, уяснилось в ее голове.

Будто впервые окинула взглядом город, живущий веселой, беззаботной, порочной жизнью, лучший его проспект… Там, где она работает, все столики заняты нарядно одетыми людьми – дельцами со всего света и коммерсантами, первое время до смешного напоминавшими Анне фигуры буржуев с плакатов, развешанных на полустанках России, – цепочка через толстый живот, обвислые щеки, тонкие ноги, заканчивающиеся огромными остроконечными блестевшими лаком башмаками. Рядом с ними красивые женщины с губами в темно-красной помаде. Точно такой, какой и она однажды накрасила свои губы перед выходом в зал. Тогда Екатерина, взглянув на нее, обронила:

– Верно подобрала. Мода предписывает нынче иметь грешные рты…

Грешные… И она стерла, почти соскребла помаду.

Грешные?

Теперь пусть будет так.

Если ее семья зависит от ее дохода, живет на ее заработок – она в семье первая. Ей нужен план – жесткий и неизменный, по которому она будет строить жизнь. И ни шагу не отступит.

* * *

…Отец встретил Анну, сидя на лестнице. Он уже не смотрел украдкой на ее руки, когда она возвращалась домой, поняв давно и окончательно, что не моет Анна в ночном клубе посуду, не отмывает засохшие на ней остатки еды, распаривая до красноты в горячей воде руки. Но спросить дочь напрямую о ее ночной работе еще не решался. Анна не обижалась, напротив, понимала и ценила то, что ее родители – люди старого воспитания. Они не отстали от установок новой свалившейся на них жизни – просто не желают, не хотят их ни замечать, ни признавать. Они блюдут правила порядочности и чести и лелеют мысль оказаться в Европе среди своих старых знакомых. А в их среде девушкам, которые позволили себе вольности, нет места. Если они извалялись в грязи, их больше никто не пустит в чистый, опрятный дом… Их принципы тверды, как алмаз, и так же чисты. Так что Анне объясниться с ними трудно. Да она и не пытается.

– Аню-ю-та… – протянул отец лениво-радостно, словно его не в меру разморило весеннее солнце, – мама ждет тебя…

Он медленно поднялся со ступенек, выщербленных ногами до округлости, пропуская вперед себя дочь. Анна по туману в глазах отца поняла, что ласковость его тона не только от солнечного припека. Вздрогнуло и больно сжалось сердце – таким она видела отца только там, в Драгоценке, за столом с Василием Егоровичем… Но тотчас оборвала себя. Она теперь не оплакивает ничего в своей жизни.

И никого.

Решительно вздернула подбородок, приобняла отца, спросила ровным голосом:

– Папа́, неужели вино? По какому случаю?

– Я, Аннушка, свой бокал молча выпил, чтобы мечта воплотилась…

– Что за мечта? – напряглась Анна, которая только что сама разобралась с собственными стремлениями к мечте и к новому лучшему будущему.

– На пристани познакомился с человеком, он нанимает русских в охрану богатому китайцу. Я попросился… Он обещал похлопотать…

Весь Шанхай знал и ценил русских за храбрость. И охотно брал в охрану. Богатые китайцы нанимали телохранителей именно из русских, особенно из бывших офицеров, зная, что те будут нести службу на совесть. Но ее отец не служил и не воевал, к тому же не молод. Кто возьмет его на хорошо оплачиваемую службу, когда боевые офицеры в ресторанах официантами устраиваются? Он не выдержал работы грузчика порта, куда ему в охрану?

– Папа́, не говорите глупости, – глядя в обмякшее лицо отца, как неразумному ребенку, ласково выговорила Анна. – Какой из вас телохранитель? Если бы в контору служить или библиотеку… Там ваше место, но не в охране. Это и опасно, и невозможно для вас. Пойдемте, пойдемте, – поторопилась увести его с лестницы, на которой особенно густо несло чадом из кухни жильцов первого этажа. – У меня есть новость. Хорошая новость…

Отец смотрел на нее беспомощно и покорно.

Мать слышала их разговор и стояла в ожидании. Она давно не верила ни во что хорошее и, помимо повседневной нехитрой домашней работы, была занята разглядыванием своей жизни, своей в чем-то вины, каялась в совершенных, по ее мнению, страшных ошибках. Это, помимо ее ночного кашля, также тревожило Анну, с пугающей отчетливостью видевшую, что мать подводит черту, итог своей жизни, готовит себя к самому важному, что ждет человека в конце его земного пути. И, не выдержав внимания родителей, выпалила сходу:

– Мы переезжаем в квартиру. Хорошую квартиру, на русскую улицу – авеню Жоффр!

Она предполагала их реакцию – откуда? На какие средства? Как ты смогла их заработать? И не дала им времени эти вопросы задать. Сказала, что откладывала каждый доллар и накопила на задаток. Нафантазировала, совсем немножко, что хозяин клуба обещал уже сегодня дать ей работу билетерши, что с этого дня оплачивать жилье им будет по карману. Жилье не абы где, а на одной из самых красивых улиц Шанхая, которую русские называли Московской из-за большого количества на ней русских магазинов.

– Там не только вывески на русском, там и разговаривают на русском. Повсюду – и в магазинах, и в ресторанах. Да ко всему прочему там полно русских контор, и всякий день может принести отцу удачу… Наконец-то они не будут слышать постоянный галдеж китайской полуголой и грязной детворы, воплей дрянных фокусников, забредающих сюда… А будут слышать веселый звон трамваев и видеть вдали, в просвете между высокими домами, полоску синего-синего моря в белых парусах шаланд…

– Ну, что? – отец, торжественно выпрямившись, уже держал в руках початую бутылку дешевенького мутного вина. – Уверен, дамы, вы не осудите… И этот бокал я пью молча!

* * *

Анна еще не привыкла окончательно, не смирилась с тем, что каждый вечер должна идти в клуб в то самое время, когда добропорядочным людям положено идти домой. Красить там губы, высоко поднимать волосы в немыслимую прическу, чтобы быть заметнее, привлекательнее других, и танцевать с тем, кто тебя выберет. Чем больше мужчин выберут, тем больше дохода от тебя владельцу клуба. Еще требуется, чтобы мужчина угостил выпивкой, для этого нужно просить его взять себе бутылку сидра, мол, очень душно, жарко, устала… И в этом случае он оплатит сидр, как бутылку шампанского. Если от тебя дохода нет – тебя выбросят, как ненужную ветошь.

Уже несколько раз сердитый администратор, глядя на нее, раздраженно растягивал пальцами свои губы в улыбке, давая понять, что он зол, что она должна быть приветливее с гостем. Но теперь она будет мила со всеми, даже с теми, кто будет пытаться вложить скрученные в трубочку деньги в ее декольте. Теперь она не откажется от этих денег, как не откажется от услуг вышибал, отдавая им часть этих купюр, чтобы они охраняли ее от притязаний клиента, сунувшего деньги. И завтра же пойдет на просмотр в ансамбль оперетты. Екатерина обронила, что одна из танцовщиц заболела и ей нужна замена. Да, она будет танцевать на сцене с голыми ногами канкан. Лишь бы платили. Лишь бы хватило денег на сухую квартиру. В нынешней, грязной и щелястой, грядущую зиму, когда беспрерывно дуют ветры, когда дожди льют целыми днями и по тротуарам воды по щиколотку, когда штукатурка с потолков обваливается от сырости, матери не пережить.

Да и ей тоже.

Анна всей душой старалась избегнуть кривого жизненного пути. При мысли о том, что она возьмет деньги за иную, чем танец, услугу, перед ней возникал образ Гордея – его глаза с солнечными искорками, его улыбка, его с трещинкой посередине губы – почти осязаемые, почти реальные. И тогда ей хотелось кричать в голос и бить такого обидчика по лицу. Со всей силы. Чтобы звук пощечины был громче льющейся с эстрады музыки, под которую они танцевали…

Теперь это должно остаться в прошлом. Теперь она – иная, но будет играть свою, только свою партию в этом, ей навязанном пасьянсе жизни. Она должна выиграть. Только нужно не отвлекаться от плана, иначе не удержать в своих руках капризную удачу. Улетит.

До клуба добиралась привычной дорогой, торжествуя в душе, что идет по ней в последний раз. Протиснулась сквозь лабиринт тесных темных улочек, пробежала по тротуару, на котором под навесом из грязной рогожи за столиками всегда сидели китайцы, склонившись над чашками с лапшой. Их громкое чавканье, шмыганье носом не были отвратительны Анне, но она старалась как можно быстрее проскочить мимо, чтобы избежать приставаний хозяина этого ресторанчика, хватавшего за руки всех без разбора прохожих, убеждая, что его лапша самая лучшая, и требуя ее съесть. Но еще более, чем приставания хозяина, пугал Анну протяжный вой нищего, всегда сидевшего рядом с этим ресторанчиком. В такт своему вою тот привлекал к себе внимание громким стуком по тротуару жестяной банкой. Согнувшись, сжавшись в комочек, прижав руки к груди, отчего ей казалось, что она становилась незаметнее, Анна старалась мышкой прошмыгнуть мимо, чтобы скорее завернуть за угол и оказаться на освещенной фонарями улице среди чистой публики. А там, выпрямившись, ловко лавируя между китаянками на лотосовых ножках, обутых в шелковые ботиночки, идущих неуверенно-медленно из-за крошечных ступней, более похожих на копытца, между китайскими служащими в синих кафтанах и черных шапочках, между европейцами в одинаковых светлых костюмах, добраться до остановки трамвая. Это было место, где можно перевести дух и стоять, не думая ни о чем, и смотреть, как на западе, прорезая серые облака красными лучами, медленно и торжественно садится солнце. И всем своим существом осознавать простую истину, что на этих улицах, среди шума, гама и суеты, она навсегда будет чужой.

Посторонней.

* * *

Анна успела вовремя. Только-только оркестр занял свое место на сцене и тяжело вздыхал, как чья-то больная грудь, пробуя инструменты.

Екатерины не было. Анна давно без ее помощи справлялась со своей прической, особый шик которой придавал подаренный Екатериной высокий гребень. И сама прическа, и этот гребень, подделка под драгоценность, делали ее лицо надменным, чарующе красивым. Нанесла помаду, тонко выписав очертание губ, и, немного подумав, обильно напудрила лицо, провела по щекам бархоткой с румянами. Теперь ее лицо напоминало лицо китайской фарфоровой куклы. Вышла в зал и, заняв место за столиком, замерла в ожидании клиентов. Она краем глаза заметила, как при ее появлении по лицу хозяина клуба скользнуло что-то, похожее на одобрение. Тот сразу понял, что Анна готова работать так, как ему нужно.

Она безошибочно определяла в этой разношерстной толпе озолотившихся на беженцах держателей ломбардов, коммивояжеров и дельцов со всего света, «своих» – русских. Будь это циничный спекулянт или кто-то из тех, «припрятавших», которые как под копирку говорили всегда об одном и том же – что надо непременно уезжать в Париж. Или вообще куда-нибудь. Но уезжать, уезжать…

Бывшие офицеры и голубая кровь – дворяне забредали в клуб гораздо реже. Последних выдавала приятная ловкость в обхождении, они знают, где и как себя держать, хотя и их отчасти переделала китайская действительность. Прежняя ловкость манер обрела какие-то нервные, вызывающие черты, но и при этом в них по-прежнему оставалось что-то хорошее, знакомое. У них тоже была одна общая тема разговора – русская трагедия, крушение Белого дела. Некоторые из них, ужасаясь этому крушению, превративших их из бывших принцев в разбойников, заняты были философским объяснением происшедшего или перелицовкой своей горечи в смех.

Но редко кому это удавалось.

Из них ее особенно поразил один молоденький, тоненький, хлебнувший войны юнкер. Быстро хмелея, он произносил на разные лады одно и то же, глядя своими остановившимися глазами куда-то в дальнюю даль:

– Поход, бой, вши… Бой, вши, поход… Вши, поход, бой…

Она ничем не могла ему помочь, кроме как отвести за руку к его столику и усадить на стул…

Человек с поседелыми висками, подсевший к ней с тремя билетиками на танцы, был как раз из павших принцев. Анна безошибочно это определила и, когда он, взглянув ей прямо в глаза, сказал на французском: «Вы пленительны. Вы вызываете восторг», ответила ему на русском тихо и непривычно томно:

– Благодарю вас…

Она была с ним ласкова и задушевна, скорее, покорна и уступчива и грустна той романтической грустью, которая могла тронуть любого мужчину. Он еще не начал откровение, а она уже чувствовала, что и ее новый незнакомец готов поплакать об утраченном счастье и о том – несбыточном и далеком…

– Китай, китайцы и китайщина надоели и опостылели до последней возможности… – легко лавируя в танце под французскую песнь о любви, заговорил так и не представившийся Анне человек. – Да, я многое видел и многое понял. Я видел, как зло стало всеобщим. Разумеется, время для изображения нашей трагедии во всем ее объеме, так сказать, с журавлиной высоты, еще не наступило. Я люблю Россию всю: с дворцами и хатами, богатыми и бедными… Ибо все нужны. Как нужны корни, ствол, листья… и цветы… А Белое дело погибло… Начатое почти святыми, оно перешло в руки почти бандитов. Я это видел… Не могу забыть, как почтенный полковой батюшка в больших калошах и с зонтиком в руках бегал по деревне за грабящими население солдатами:

– Не тронь!.. Зачем!.. Не тронь, говорю… Оставь! Грех, говорю… Брось!

Куры, утки и белые гуси разлетались во все стороны, за ними бежали «белые» солдаты, за солдатами батюшка с белой бородой…

Анне была понятна эта боль и горечь человека, пережившего много больше, чем она сама. Ей приходилось слышать нечто похожее от других забредших в клуб бывших офицеров, сумевших добежать до Шанхая в поисках места, где можно спастись от погибели. В этих людях боль и горечь, которую они теперь, чтобы не сойти с ума, прятали за кривой ухмылкой, поселилась навсегда. Но она и без того была полна своей болью и горечью. Да и что Анна могла им сказать, чтобы утешить? Разве они не знают того, что она им скажет? Теперь вот этот.

Но Анна не пустит в свое сердце ничьей боли, у нее оно закрыто крепко-накрепко.

Даже для своей.

Три танца прошли, человек с поседелыми висками поцеловал ей руку, виновато взглянув в глаза:

– Простите великодушно, что пришлось вам столько выслушать от меня… Но душа отказывается принимать, что не будет ни черемухи весной, ни катания на санях, ни колокольного звона на Пасху…

В ответ Анна лишь присела в вежливом реверансе и с чарующей обворожительностью приняла билетики на танец от молодого брызжущего здоровьем американского морского пехотинца.

Солдаты Америки были в Шанхае небожителями, которым все сходило с рук. Самые шумные, самые наглые. Ходят стаями, щелкают, не закрывая рта, серой и задираются ко всем, кто им не понравится. Рядом с ними всякому становилось тесно. И девушек для танца они выбирали, подходя вплотную, разглядывая в упор, ничуть не смущаясь. И танцевали, не переставая жевать серу, бесцеремонно поглаживая спину и бедра девушек. Но управляющий давал знак вытолкать их только тогда, когда те принимались ломать стулья или затевали драку. Все остальное терпели, не трогали, даже если те напивались допьяна и начинали орать песни, заглушая порой оркестр. И все потому, что американцы охотно шуршали долларами.

Япония заняла Маньчжурию. Большие американские капиталы нуждались в охране, и американских солдат в Шанхае разом появилось очень много. Между ними находились и те, кто решался здесь на женитьбу. Анна слышала, как в гримерной девушки обсуждали, что если найти американца, то можно не работать. Еще лучше, чтобы женился, чтобы американский паспорт получить. И что за американца гораздо лучше выйти замуж, чем за голландца или француза…

Выбравший Анну американец не жевал серу, не щелкал ею прямо в лицо, чему Анна слегка удивилась. Веселый, голубоглазый, с выгоревшим до пшеничного цвета чубом, выглядывавшим из-под пилотки, он танцевал, не позволяя себе никаких поглаживаний. Его движения были легки и изящны. Анна взглянула на него с интересом. Заметив ее взгляд, солдат, словно ожидая от нее нечто подобное, с готовностью ответил:

– Я не всегда носил форму. Я посещал школу танцев у нас в Алабаме… Вы знаете, где Алабама? Ну конечно, в Америке. А вы знаете, как красива моя Алабама? А не хотели бы вы взглянуть на нее? Хотите? Тогда выходите за меня замуж, и мы, как только закончится война, поедем ко мне, в Алабаму…

Он говорил быстро, нервно-весело, не ожидая от Анны ответов, при этом настойчиво заглядывая ей в глаза. А добившись ее улыбки, заулыбался радостно, так по-ребячьи открыто, что Анна искренне рассмеялась.

– Как хорошо вы смеетесь… Я бы слушал ваш смех всю жизнь, если бы не моя форма, я бы от вас никуда не ушел. И я хочу, чтобы мы завтра пошли в американское консульство и заключили там с вами брак. Подумайте, это гораздо лучше, быть женой американского солдата, получать за него пенсию, пособия – это нужно будет там уточнить, – а не танцевать в таких местах, где вас всякий может обидеть… За один американский доллар в Шанхае многое можно купить… Соглашайтесь…

Анна развеселилась окончательно:

– Только увидели и сразу зовете замуж. Взгляните, здесь много девушек. Почему меня?

– Не буду скрывать, я очень взволнован, но уверяю, я могу оценить то, что вижу. Это необъяснимо, как это иногда бывает с людьми… Удар молнии или что-то похожее на это… Вы произвели на меня почти электрическое очарование. Да! Так было. И я пришел сюда второй раз, чтобы забыть обо всем мире с его горем и проблемами, а только еще раз посмотреть на вас и просить вашей руки.

Анна совершенно растерялась и, стараясь вернуть американцу благоразумие, перестала улыбаться:

– Очень мило с вашей стороны, что вы выбрали меня, но разве брак терпит суету? Как можно говорить с вами о браке, если мы даже имен наших не знаем?

– Это просто исправить, я – Джон. А ваше имя… Нет, нет, не говорите! Позвольте, я угадаю, – потянул паузу, лукаво поглядывая на Анну:

– Ана! Ваше имя Ана!

– Не Ана, а Анна! – вновь развеселила Анну ребячья непосредственность американца.

– Я буду стараться правильно произносить ваше имя. Как сделал бы это русский человек. Вот видите, я знаю, что вы русская…

Танец закончился, но Джон не отпускал ее руки:

– Вы рассмотрите мое предложение?

– Простите, – пыталась высвободить свою руку Анна, – нет смысла продолжать этот разговор. И это не самое подходящее место и время для него…

– Подходящее! – с горячностью воскликнул Джон. – Самое подходящее… другого времени и другого шанса у меня не будет…

В зале приглушили люстры, и на сцену вышла китаянка с нежным, почти неземным голосом, слушать которую в клуб приходили специально. Она запела что-то нестерпимо жалостливое своим тонким голоском. От ее песни, от плача скрипки и саксофона Анне стало так горестно, так одиноко, что защемило сердце. Взглянув на Джона, она увидела, что он плачет, не скрывая слез. И не выдержала. Прикоснулась к его руке:

– Я буду завтра утром у вашего консульства…

Консульство

Это было новое каменное здание в самом центре города, напоминающее собой первоклассный отель, однако своим мрачноватым колоритом оно отличалось от белых экстракрасавцев для богатой публики. Оно притягивало и манило не внешним видом, а тем, что относилось к тому типу зданий, которые обычный прохожий может осмотреть только снаружи, вход в которые для праздных зевак запрещен.

Джон ее ждал. Анна шла на встречу с ним, будучи уверенной, что его не увидит в назначенное время и в оговоренном месте. Солдат проспится и не вспомнит о своих ночных слезах и обещаниях. Шла, чтобы с чувством человека, давшего слово и сдержавшего его, вернуться домой. А увидев Джона, радостно подбежавшего к ней и восхищенно заглядывавшего в глаза, растерялась.

– Я боялся… Да-да! Очень боялся, что ты, А-ана-а, не придешь… – ее имя он произнес неправильно по-русски, но так любовно, так восхищенно, что Анна даже приостановилась, сбитая с толку.

– Джон, я пришла, потому что дала вам слово. Но я не единственная русская девушка в Шанхае, вы можете найти здесь себе жену, даже не приглашая ее в консульство…

– У нас совсем мало времени, и я хочу не другую девушку, я хочу, чтобы только вы были моей женой и ждали меня… Молились за меня… Чтобы молились…

* * *

Обширное фойе, меблированное многоместными расставленными вдоль стен креслами и тяжелыми даже на вид диванами перед широким окном с кустом с резными широкими листьями в обитой для надежности кованым обручем кадке, было наполнено солнечным светом. Все кресла были заняты людьми, в большинстве своем по облику деловыми, но встречались и военные, и солдаты, как Джон. И тоже с девушками.

Джон усадил ее на диван, и Анна, чувствуя себя героиней водевиля, до конца не зная, как ей быть, не находила в себе отваги подняться и уйти.

Джон нервничал, он оглядывался по сторонам, часто вставал и подходил к секретарю и, наклонившись низко к его столу, просил о чем-то, уговаривал. Но добился только того, что секретарь громко, чтобы слышно было всем, объявил, что консул примет лишь тех, кому был назначен прием, что список посетителей консула расписан на несколько дней вперед и прочим лучше удалиться…

И тут случилось совсем неожиданное. Джон схватил Анну за руку и, не обращая внимания на секретаря и на замеревших в удивлении присутствующих с вытянувшимися как по команде лицами, решительно направился к плотно закрытым высоким дверям кабинета консула. Анна, словно на привязи, едва за ним поспевала, не имея ни малейшего понятия, что выйдет из всей этой истории. Секретарь с его малым ростом и слишком рыхлым, раздавшимся телом не мог всерьез воспрепятствовать энергичному напору Джона, только подпрыгивал перед ним, растопырив руки.

Когда за ними захлопнулась дверь, Анна испытала ощущение, будто мимо нее промчалась машина, шумно и неожиданно, едва не сбив с ног. Внутри у нее все досадливо сжалось, воспротивилось. Она понимала всю нелепость ситуации, участницей которой неожиданно для себя оказалась. Но быстрая смена событий не давала ей никакой возможности каким-нибудь образом повлиять на происходящее.

Консулом оказался немолодой человек в круглых очках и с черной как смоль аккуратной ухоженной бородкой. При неожиданном появлении на пороге своего кабинета Джона с Анной ничто не изменилось в его лице, он лишь привстал из-за стола, прервав разговор с тремя господами в строгих темных костюмах, и молча смотрел, ожидая объяснений.