Полынная горечь чужбины

– Господин консул, – отдав честь, резко начал Джон. – Вечером наша часть покидает Шанхай. Меня отпустили только до трех часов полудня. Поэтому я не могу сделать запись у вашего секретаря, чтобы дождаться своей очереди. Я хочу жениться сегодня, сейчас…

– О! – рассмеялся консул. – Вы воевали? Конечно… Чувствуется умение ходить в атаку… Сегодня Америка надеется на таких солдат, как вы, и я готов выполнить ваше желание. Что я могу для вас сделать?

Его веселость сразу подхватили и трое господ, сидевших до того онемевшими истуканами. Все как по команде заулыбались, переглядываясь друг с другом, согласно кивая на слова консула.

Анне хотелось только одного – уйти, исчезнуть, оказаться в другом месте. А Джон, наоборот, жадно рванулся ближе к консулу:

– Вы должны сделать запись в книге. Официальную запись, что мы муж и жена, чтобы моя жена могла получать помощь от Америки, в то время когда я буду за нее воевать…

Консул взглянул на секретаря, с виноватым видом замеревшего у двери, сделал знак рукой, чтобы тот подошел ближе:

– Возьмите документы у молодых людей. На их основании сделайте запись в журнале и принесите мне на подпись. Своей подписью и данной мне властью я скреплю этот союз. Мы должны любить наших героев и уважать их желание, ведь они проливают кровь за Америку…

Джон торопливо вытащил из нагрудного кармана документ, поощрительным взглядом пригласил и Анну сделать то же самое.

– У меня нет паспорта.

В комнате наступила тишина. Все взгляды устремились на Анну.

– Ну, – первым пришел в себя консул, – тогда дайте то, что у вас есть… Любую бумагу, которая бы могла подтвердить вашу персону…

– У меня нет ничего. Мою личность могут подтвердить только мои родители… Мы беженцы… Мы потеряли все, даже документы, а новых не приобрели…

К Анне вернулось спокойствие. Она понимала значительность того, что происходило вокруг. Но ничуть не кривила душой. В Шанхае никто не спрашивал паспорта, и в этом городе никто не нарушал право человека работать без паспорта или умереть в придорожной канаве. Называйся князем, графом, хоть королем африканским, если цвет кожи позволяет это сделать, – были бы деньги. Живи в любом фешенебельном отеле, бери себе звание профессора, под любым именем тебя зарегистрируют и под ним ты войдешь в список проживающих людей. Потревожат только в случае, если не сможешь заплатить за проживание. Об этом все знали и не удивились словам Анны.

– Мы сделали для вас все, что могли, – вышел из-за стола консул. – Но я не могу нарушить законы Америки в угоду даже герою Америки. Пусть ваша невеста получит сначала нансеновский паспорт, как я понимаю, она русская, и, когда вы вернетесь из воинской командировки, мы по закону оформим вашу семью…

Его голос звучал участливо, проникновенно. Говоря о том, что он не может нарушить священный закон Америки, голос его дрогнул, и он вытянулся, как перед флагом, когда слушают гимн. И Джон на это не мог ничего ему возразить.

Анна чувствовала себя виноватой:

– Поверьте, Джон, моим паспортом, как только мы оказались в Китае, служила мне моя кожа. Я как русская не могла пользоваться никакими привилегиями, которыми пользуются европейцы, но моя белая кожа защищала меня, чтобы быть осужденной по китайским законам…

Джон уже справился с постигшим его разочарованием. Он смотрел на Анну каким-то ласковым, но уже отстраненным взглядом.

– Я так хотел тебе помочь… И я так хотел, чтобы ты меня ждала… Но, когда я снова окажусь в Шанхае, у тебя должен быть паспорт, и тогда ты станешь и американкой, и моей женой…

* * *

После переезда в хорошую квартиру родители заметно оживились. Прошло всего ничего, а кашель матери звучал уже не столь обреченно. Отец, тяготясь бездействием и тем, что не может заработать денег, принялся всякий день делать обход по конторам и магазинам, а заодно учиться китайскому языку, словно это могло ему в чем-то помочь. Ни мать, ни Анна ему не перечили – какое-никакое, а это занятие. Сам отец, понимая никчемность своих усилий, себе в оправдание повторял одно и то же:

– Правильно говорят китайцы: знаешь один язык – проживаешь одну жизнь, знаешь два языка – проживаешь две жизни… Хотя… Я знаю французский, а проживаю только свою горькую русскую жизнь…

Мать с каким-то остервенением отмыла и оттерла все, что могла, не давая Анне помочь ей в этом. Наконец-то в их жилище поселился некоторый уют. И как-то утром, когда Анна спала особенно ясным сном, мать нетерпеливо разбудила ее:

– Я только из церкви, к кресту приложилась и не могла не заплакать… Живем, как на огне горим… Владыка Иоанн[3] сказал, что хорошо бы тебе прийти и поговорить с ним…

Анна заметила некоторую суетливую неловкость матери в словах, в жестах. Она понимала ее: мать боялась того, что из-за них, родителей, тяжелым грузом легших на плечи дочери, Анна может потерять самое себя, пасть на дно, куда уже никто не протянет руки. Отвернулась к стене. Ей захотелось закричать на мать, чтобы она наконец-то перестала ее мучить. Да что бы они делали? Что бы придумали, когда бы Анна не приносила денег? Но сказала тихо, почти ласково:

– Мама́, я не делаю ничего дурного…

– Я отчего-то растерялась, засуетилась, подходя под благословение, – продолжила мать, словно не слышала слов Анны, – и почувствовала, будто я нахожусь в каком-то темном душном помещении… Но он только поднял руку, сделал в воздухе крестное знамение – и мне словно открылась дверь вместе со светом… Сходи, доченька, к нему, он подскажет, он поможет…

Анна слышала об отце Иоанне, о его самоотверженности среди русских шанхайцев ходили легенды. И еще слышала, что он может тюкнуть крестом по губам, если видит, что они накрашены, а если кто из женщин, даже в жару, явится в храм с оголенными руками, то к кресту не допустит, поднимет его перед голорукой прихожанкой высоко вверх.

Не отвечая матери, она лежала, некоторое время разглядывая стену. К чему куда-то идти? Теперь Анна точно знает и ясно видит жизнь. Теперь ее не мучает прошлое, и она примирилась с настоящим. Так что не станет отнимать драгоценное время у священника, к которому из страждущих выстраивается длинная очередь. Сегодня она, наконец-то, пойдет на просмотр в ансамбль оперетты. Екатерина замолвила знакомой даме за нее словечко. И если ее возьмут, и если там плата выше, то с дансинг герлс она покончит навсегда…

* * *

Когда Анна добралась до отеля, в просторном, величественном зале которого на большой сцене русские организовали театр, было уже за полдень. Наступило время фокстрота, чарльстона, коротких платьев и короткой стрижки. Анна побаивалась, что ей предложат избавиться от ее длинных волос. И сама улыбнулась этой мысли – о том, что не умеет танцевать модные танцы, не беспокоится, а потерять свои длинные волосы страшится.

– Вы танцуете па-дэ-ша? – окинув Анну быстрым взглядом с головы до ног, спросила ожидавшая ее гранд-дама. И, не дожидаясь ответа, взяв Анну за руку, закружила ее на одном месте. Не удовлетворившись этим, отступив от нее на шаг, предложила:

– Покружитесь так, словно вы кружитесь перед зеркалом в новом платье… Так. Хорошо… А теперь станьте на носочки… Нет. Нет. Не так… Снимите обувь и постойте на кончиках пальцев… Так. Понятно. Приподнимите подол… Повыше… К сожалению, вы не можете быть приняты в группу. Вам, прежде чем танцевать, нужно еще научиться сохранять равновесие, стоя на кончиках пальцев. Но я могу вас подбодрить – у вас прекрасный овал лица, божественная фигура, врожденная грация. Вы можете попробовать устроиться в кабаре и там стоять за стойкой бара. Заработок вполне приличный.

И увидев, что ее отказ ошеломил Анну, миролюбиво добавила:

– Право, в наше время ничем не стоит пренебрегать. А выучить названия дринков[4], уверена, вам труда не составит.

Анна заторопилась сказать, что будет стараться быстро все выучить и что у нее в детстве были хорошие задатки к танцам, и они никуда не исчезли. Она с упрямым упорством убеждала, удерживая уходящую от нее гранд-даму, надеясь переменить ее решение. Дама остановила ее легким движением руки и еще более примирительно добавила:

– Я вижу, вы смутились и расстроились. Поймите, мы принимаем в труппу балерин. Тех, кто годами учился искусству танца. Нынче многие перебрались в Шанхай, в этот Восточный Париж, из Харбина. Там, вы должны были это слышать, произошло избиение русских. Вы бывали в Харбине? Нет? А я там жила… Да… Закончился русский Харбин, где говорили по-русски, строили православные церкви, а улицы называли так красиво, так трогательно – Цветочная, Владивостокская, Торговая… Теперь на смену «здравствуйте» пришло японское «конничива», а вместо «спасибо» – «аригато». И русских балерин теперь можно встретить даже в ночных портовых кабаках, и их жизнь ничуть не похожа на беспечную… Так что я ничем не могу вам помочь… Вы можете еще, конечно, если повезет, устроиться, как я уже говорила, барменшей, как их называют, баргерлс, и брать уроки танцев по утрам. Данные ваши к этому располагают, а пока… Прошу извинить.

Какие уроки танцев, когда Анна должна будет скрывать все от родителей? Да и где взять на это деньги? Их едва хватает, чтобы выжить, а впереди еще и плата за квартиру…

Слезы хлынули сами собой, под стать осеннему шанхайскому ливню, – обильные и внезапные. Анна шла, не думая о том, плачет она или смеется, повторяя про себя, словно играя в рулетку, строчки из понравившегося ей стихотворения местной поэтессы:

Я боюсь перестать смеяться, чтобы вновь не услышать боль…Я боюсь перестать смеяться, чтобы вновь не услышать боль…

Смеяться. Смеяться. Чтобы не было больно. Она не свернет с намеченного пути. Ни слез, ни жалости – ни к себе, ни к другим.

Анна решительно вытерла глаза и, экономя на трамвае, пошла в клуб пешком, не слыша гама прохожих и брани рикш. В такт шагам в висках стучало: «…боюсь перестать смеяться…» Она шла, изредка взглядывая на запад, где в багровых лучах медленно угасало солнце.

Там Россия. О ней она уже почти не помнила. Да и кто ждал ее там, кто печалился? Нет таких.

В церковь Анна, к своему стыду, после того как стала работать в ночном клубе, не заходила вовсе. Но теперь в ее жизни все так запуталось. Она только-только наметила для себя выход и тотчас его потеряла. Ясно вспомнив утренние слова матери о ее походе в церковь к отцу Иоанну, о полученном ею там душевном облегчении, неожиданно для себя круто изменила маршрут.

Дверь ей открыла монахиня.

– Владыка болен, но подождите, я спрошу – примет ли он…

Монахиня ушла, и Анна, вдруг оробев, собралась уже тихонько сойти с крыльца, когда монахиня вернулась и удержала ее:

– Он велел зайти…

Отец Иоанн сидел в большом кресле, служившем ему и постелью. Немного привстав ей навстречу, усадил рядом на стул. С таким отчаянием, с таким мужеством откровения поведала ему Анна о всех своих тяготах и невзгодах, о надеждах и падениях, что и сама от себя такого не ожидала. Замолчала, боясь взглянуть священнику в глаза, – не оттолкнет ли за малодушие, не изругает за непослушание, не тюкнет ли и ее крестом, как тех, кто хочет приложиться накрашенными губами… Но его сумрачное лицо осветилось мягкой улыбкой. Погладил Анну по склоненной голове:

– Сколько скорбей, сколько боли вокруг. Всем этим мир как бы воюет против человека, и, если человек не имеет веры Христовой, мир сокрушает, побеждает его. У меня нет лекарства от всех скорбей, я не могу его дать, как пилюлю доктор. Скорбь людская тяжела, но есть Божье Слово, оно есть утешение…

Вздохнул и, словно утомившись, прикрыл глаза слабой, почти детской рукой:

– Поверь, дитя, я знаю, как тяжело быть молодой и одинокой…

И это его душевное участие, а особенно последние слова невероятным образом добавили сердцу Анны чувство покоя, хотя ничуть не подсказали, как ей быть с выплатой за квартиру, из которой ни в коем случае нельзя съезжать, чтобы окончательно не подорвать здоровье матери. И весь путь от дома священника до ночного клуба, в который безнадежно опоздала, Анна старалась не растерять этого чувства.

Когда Анна вошла в зал, на сцене Арлекино пел песню русских беженцев о розовом море, над которым вставала Луна. К ней тотчас подошел хозяин клуба, еще более, чем прежде, напомнивший девушке тюленя. Глядя, словно выбирал завалявшуюся вещь в лавке старьевщика, он резко и пренебрежительно предупредил, для большей убедительности энергично выставив перед лицом Анны указательный палец:

– Если ты еще раз опоздаешь, то вышвырну тебя. Ты поняла?

Анна согласно кивнула и, не переодеваясь, поспешила занять место за столиком рядом с Екатериной, сидевшей в ожидании клиента. Но поговорить не удалось: Екатерину выбрал толстый господин в белом костюме и с усами, словно нарисованными над губой тонкой, острой полосочкой. Понимая, что без положенного грима и вечернего платья она не может рассчитывать на успех у клиентов, Анна сидела в ожидании хотя бы одного билетика, который спасет ее от гнева хозяина и позволит на короткое время отлучиться в гримерную. А получила целых четыре, сложенных веером и небрежно брошенных перед нею на стол, от человека, пристально глядевшего на нее из дальнего конца зала и всякий раз ей улыбавшегося, когда она поворачивала в его сторону лицо.

– Вы меня не узнали? Нет? О! Разве это возможно? Так обидно! А я так ждал этой встречи…

Замечательный французский дорогой костюм.

– Отчего же, я вас помню. Вы француз, который не был бы французом, если бы не танцевал со мной под французскую песню.

– О-о! – слишком громко и слишком восторженно закричал француз. Так громко, что танцующие рядом пары начали оглядываться. Заметив это, француз немного сбавил тон:

– А я помню все… И ваши печальные детские губы, и ваши глаза…

Говоря все это, он не переставал улыбаться и внимательно вглядываться в лицо Анны, стараясь поймать ее взгляд.

– Он вас обидел? Хотите, я вызову его на дуэль?

Веселый и беззаботный француз показывал Анне кивком головы на хозяина.

– Что вы, этого никак нельзя допустить, – неожиданно радостно для самой себя ответила ему Анна. – Я не переживу вашей гибели, ведь наш хозяин отличный стрелок…

– Тогда давайте танцевать, а Лео Дюпонт к вашим услугам всегда будет, даже после того, когда его прибьет ваш хозяин…

Это было необъяснимо, но после таких слов Анне показалось, что она знала этого француза всю жизнь.

И ждала его.

Только его.

* * *

В этот вечер Лео никому не позволил танцевать с ней, оплатив все танцы. Она была ласкова с ним, тиха, но смотрела на него весело, даже задорно.

Была глухая ночь, когда закрывался клуб. Ряды глянцевых автомобилей на тротуаре перед клубом заметно поредели. Но на остановке трамвая еще было немало людей, подвыпивших и праздных. Несмотря на поздний час, где-то неподалеку пела китайская флейта, и звук ее был жалобен и тягуч. Лео ни на минуту не замолкал и не отставал от Анны. Она была ему благодарна за этот вечер, за то, что он спас ее от гнева хозяина, потратив на билетики большую сумму и выкупив несколько бутылок сидра по цене шампанского… Но по-прежнему до конца не понимала его настойчивости и тяготилась этим.

– Посмотрите на небо, – развлекал ее француз. – Луна стоит на небе так высоко, как вы, русские, возносите в своих домах икону. Но ей холодно. Она прекрасна, но ей холодно. Как и вам, Анна. – И, видя ее смятение, чувствуя, что она не может понять, к чему эти его слова, добавил: – Одному холодно, а вдвоем гораздо теплее. Я хочу, чтобы вы всегда были рядом со мной…

Его слова совершенно сбили Анну с толку. Второй раз подряд и без всякого перерыва с ней происходят почти немыслимые вещи – незнакомые мужчины зовут в жены, едва увидев ее. Она смогла только произнести, что совершенно его не знает и что он, Лео, имя которого она только сегодня услышала, не знает ее. Тут она вспомнила, что уже говорила эти самые слова Джону. И почувствовала себя уставшей от этой игры судьбы, повторяющей эту историю.

– А мне нет нужды вас знать более, чем я вас знаю, чтобы быть уверенным в том, что я вас люблю. Да, меня можно упрекнуть в легкомыслии, но ведь я француз, а француз без легкомыслия – это уже не француз, а… – брезгливо поморщился, – сухой англичанин. Но мое чувство к вам не может быть легкомыслием… Мое чувство к вам – это восторг…

– Это сначала восторг, а потом все становится сложно, беспокойно… – совершенно растерялась и даже нахмурилась Анна, чувствуя себя, словно в дурном сне, где все неправда, все понарошку.

– В моей жизни нет места сложностям, и я вам не дам беспокоиться ни о чем, только скажите «да», – француз встал перед Анной на одно колено у всех на виду, не заботясь ни об устремленных на них взглядах, ни о раздавшихся пьяных возгласах одобрения и аплодисментах, ни о том, испачкает ли он свои дорогие брюки о грязный тротуар.

И Анна, глядя на коленопреклоненного француза, холодно подумала, что если это действительно так, то придет конец ее волнениям по поводу оплаты квартиры на улице Жоффр…

Неожиданно из-за поворота с визгом выскочил трамвай. Этот так вовремя появившийся и высекающий колесами искры трамвай для Анны был как спасение. Ее ошеломили и собственная расчетливость, и театральность происходящего. Она тяготилась французом, желая поскорее остаться одной. Анна вскочила на подножку трамвая, отъезжая, взмахнула Лео, как в театре на прощание, рукой, потом глядела в окно трамвая на мужчину, стоявшего на опустевшей остановке, до конца не понимая случившегося.

Что это было? Обман? Сон, мираж?

Или это ей долгожданная плата за украденное у ее семьи счастье?

На чужом черном небе таяли звезды, когда трамвай со звоном примчал ее к прямой, как стрела, авеню Жоффр, освещенной электрическими фонарями и разукрашенной яркими витринами, и, высадив, помчал дальше. Здесь все благополучно, и незачем отцу ее встречать. На этой улице у них премиленькая сухая квартирка, плата за которую лишила ее сна. Но, может быть, теперь ей не будет больно жить, и она сможет обрести покой…

Сердце ее стучало ровно и деловито. Анне показалось, что что-то солнечное, чистое и счастливое ждало ее впереди. Засыпая, подумала, что в этом – чистом и счастливом – она непременно разберется завтра.

Свадьба

– Да, смейтесь, смейтесь… А я решил, что мне пора песенки петь… Какие? А вот какие: нужда пляшет, нужда скачет… Нужда песенку поет… Работы нет, и никто не желает твоему старому отцу ее дать…

Отец стал напоминать Анне ее деда. Она порой опускала глаза, столь разительно было это сходство. Словно вместо отца перед нею вставал дед, каким был в далеком зимнем лиловеющем вечере – встречающий их во дворе дома, мягко заваленного сугробами снега. В ее воспоминаниях простодушное лицо деда со светлой бородой всегда виделось в окружении высоких сугробов и желтых одуванчиков фонарей по обе стороны улицы. Анна любила это воспоминание и помнила, что испытывала пугливую радость, волшебный страх, когда дед крепко и сильно подбрасывал ее вверх, приговаривая что-то радостное, счастливое…

Его, ее любимого деда, они спешно похоронили на одном из полустанков разграбленной гражданской войной России. Названия того полустанка никто из них толком не разузнал, не запомнил. Да она и не хотела помнить об этом, как и обо всем другом, что они пережили. Анна не хотела, чтобы ее мучили картины прошлого. Но постаревший облик отца остро напоминал ей об этом.

– И действительно… – мать, разливая чай в разномастные пиалы, снисходительно улыбалась отцу. – Не кажется ли тебе, мой друг, что эти твои страдания, когда мы живы и здоровы и находимся в полной безопасности, когда дочь сняла нам приличную квартиру, немножко смешными? Нам, добежавшим сюда, теперь угрожает не смерть, а только две психологические муки – когда кому-то из нас грозит тяжкая болезнь или смертельная опасность… А нищета, нужда – это уже не столь важно…

– Разве я могу с тобой спорить? – отец, низко пригнувшись к столу, отхлебнул горячего чаю. – Но все-таки неважной нищета может быть, если есть своя крыша над головой и кусок хлеба. А в нашем положении мы о куске хлеба только и говорим, им заняты, а не тем, чтобы добиваться визы в консульстве Франции. На что совершенно нет средств… А еще мука в том, что чем ближе к Рождеству, тем тоскливее на душе… Время идет, скоро старость, а ты не видишь никакой возможности вернуться на Родину… Отчего всякий международный сброд, который помогал развалить, разграбить мою страну, живет на моей Родине, а я – русский человек должен заканчивать свои дни с народом, с которым не имею и не найду, как ни буду стараться, ничего общего? Разве это не абсурд? Разве это не нелепо?

За окном было безлюдно и тихо. Анне, занятой своими мыслями, казалось, что притих и весь мир. И она не желала нарушать эту тишину, вступая в разговор.

– И до чего мы дожили, – продолжал отец, с наслаждением намазывая тонкий слой масла на кусок хлеба, – вчерашние герои войны собираются у благотворительных кухонь и стоят в очереди с мисочками, а лично я могу рассчитывать только на работу на бойне – кишки таскать…

Отец не нуждался в ответах на свои вопросы, и никто их не мог ему дать. Но это не мешало ему повторять их всякое утро. Наконец, заговорили о погоде, о климате, совершенно нездоровом, просто губительном для русского человека. В этом они были единогласны, и каждый находил нужные слова, ответы и аргументы.

На улице поднимался ветер, предвестник сезона ливней, и в стекло окна жалобно застучали резные листья тропической пальмы. Анна не знала, как скоротать время до работы. Такое с ней было впервые. Она не думала ни о Лео, ни о сказанных им словах, но наполнилась какой-то тягучей пустотой, которая поможет ей встретить любое известие, что принесет ей день, без надрыва и смущенья. И когда мать, вооружившись корзинкой, собралась на базар, Анна стремительно вызвалась идти с ней вместо отца.

С непривычки от густых запахов сырого мяса, рыбы и еще чего-то непонятного, но чрезвычайно неприятного, в сторону которого Анна и взглянуть боялась, у нее закружилась голова. А еще слякоть на полу, невообразимый шум от выкриков продавцов и общего гула людской массы, окровавленные свиные ноги, утки в клетках, связки капусты на бамбуковых коромыслах, звон колокольчика торговца, развозившего на тележке целую кухню – плиту на угольях, плошки и чайники, – все вокруг: это уныние, грязь и хаос. И всюду вездесущая рыбья вонь…

Мать, оберегая Анну, стремилась провести ее между рядами побыстрей. И все же они шли медленно, стараясь не поскользнуться на мокром полу. Мать уже ориентировалась в этом человеческом муравейнике – с какого хода войти, чтобы легче выбраться, где обманывают, где дешевле, где хорошие овощи. При виде матери один торговец резко и смачно плюнул ей под ноги, своим видом и энергичным кивком головы давая понять, как он к ней относится.

– Ничего, дорогая, – мать обернулась к Анне, – я не дала как-то одному господину купить у него рыбы, в которую он для веса подсыпает песок, оттого что он жулик, с тех пор он меня так встречает…

Наконец, они выбрали рыбу. Мать, явно подражая кому-то, скорее всего тому, кто когда-то впервые провел ее по этому муравейнику, долго перекладывала рыбу с места на место, недовольно морщась, внимательно разглядывая жабры, и продавец, в конце концов, немного сбавил цену.

* * *

Отец встретил их на половине пути, подхватил корзину с рыбой:

– Вышел вас встретить, вижу – господин, из наших, ищет кого-то. Говорю ему, если вы в контору по найму комнат, то вам направо, потом в переулочек… Он поблагодарил и спрашивает: играю ли я в маджан[5]? И говорит, чтобы я непременно этому учился. Но я не о том… В Шанхае беженцев со всего мира, как крыс. Власти совершенно не знают, что с нами делать. Мужчины не могут содержать свои семьи. Их уделом стала безработица, незалеченные раны и горькие сожаления о пропавшей России. Дети занимаются попрошайничеством и воровством. Так вот, этот господин узнал, что власти учредили Бюро по русским делам и отправили телеграмму в Австралию с просьбой принять нас. Надо надеяться, что из этой затеи что-нибудь выйдет… Скоро и здесь не будет спасения – японцы захватывают север, в самом Китае идет гражданская война – красные коммунисты против националистов… Нам вновь нужно бежать… Неужели мы обречены бегать, пока не потеряем жизнь?

Отец был взволнован полученным известием, но мать, бесцельно оглядывая улицу, успокоила:

– Бежать так бежать… Но к чему такие крайности? Ты только что сказал, что учреждено Бюро по русским делам. Нужно надеяться, что все будет хорошо. Все должно быть хорошо…

* * *

Екатерина была готова к выходу в зал, но задержалась, увидев Анну:

– Ты помнишь, когда сюда пришла, за этим столиком причесывалась Лили? Я тебе о ней говорила, что ее тетка бывшая фрейлина? Не помню точно, но у нее какая-то длинная фамилия… Ты должна помнить Лили! Милая Лили…

Анна не могла до конца понять грусти Екатерины и ее настойчивости. Конечно, она помнила эту девушку, сидевшую рядом с ней за гримерным столиком, которая как-то призналась, что всякий раз плачет, стоит ей только услышать русскую речь или увидеть на картинке русские пейзажи…