Кот из отдела возвратов

— Напишите ему: «Извините, я испугалась», — вдруг сказала Саша.

— Вы с ума сошли?

— Да, но это не отменяет технической точности.

— Я не могу такое написать.

— Конечно можете. Просто не хотите видеть себя человеком, который может.

Инга смотрела на неё. Я тоже. Саша не любила давать советы. Она считала советы формой нападения, только в красивой одежде. Если она что-то сказала, значит, фраза сама прорвалась через её цинизм, как трава через плитку.

— Он подумает, что я ненормальная, — сказала Инга.

— Он уже ходил на свидание с женщиной из приложения, — сказала Саша. — У него базовая подготовка есть.

Инга неожиданно засмеялась. Не красиво. Не как женщины смеются в ресторанах, когда поправляют волосы. А коротко, резко, почти с хрипом. Так смеются люди, у которых внутри долго стояла мебель, и вдруг кто-то открыл окно. Штрих перестал есть, посмотрел на неё, потом снова уткнулся в миску. Видимо, решил, что процесс идёт без его вмешательства. Инга открыла чат. Пальцы зависли над экраном.

— Я не буду писать «я испугалась». Это жалко.

— Жалко — это когда человек покупает гантели, фотографирует их для сторис и возвращает через два дня, потому что они тяжёлые, — сказала Саша. — А это нормально.

Инга набрала. Стерла. Набрала снова. Стерла. Потом сунула телефон мне.

— Напишите вы.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это будет не ваше сообщение.

— Я вас не прошу признаться ему в любви. Просто нормально сформулировать.

— Это и есть проблема. Нормально сформулировать можно всё. А вам надо написать живо.

Она забрала телефон. Злилась. Это было хорошо. Злость иногда лучше надежды: она хотя бы двигает кровь.

— Вы ужасный сервис, — сказала она.

— Зато возвраты принимаем почти без вопросов.

Инга посмотрела на платье, потом быстро нажала «Отправить».

— Всё, — сказала она. — Теперь можно умереть.

— Не у нас, — сказала Саша. — Нам потом акт составлять.

Инга положила телефон экраном вниз. Где-то в глубине пункта пищал терминал, за окном проехал мусоровоз. Телефон завибрировал. Она взяла его не сразу, прочитала и ещё раз посмотрела на экран, будто проверяла, ей ли это написано.

— Что он написал? — спросила Саша.

Инга прочитала вслух:

— «Спасибо, что сказали честно. Я тоже испугался. Просто пришёл раньше и успел это скрыть».

Саша тихо фыркнула.

— Нормальный мужик. Подозрительно.

Инга стояла с телефоном в руке. Платье лежало в пакете рядом. Теперь оно выглядело не как улика, а как вещь. Просто вещь. Красная ткань, швы, бирка. Может подойти. Может нет. Может быть надета. Может пролежать в шкафу. Но уже не как обвинение, а как возможность. Вещи становятся легче, когда человек перестаёт требовать от них спасти его целиком.

— Я не пойду сегодня в ресторан, — сказала Инга.

— Хорошо, — сказал я.

— И завтра, может, не пойду.

— Тоже хорошо.

— Но я не буду возвращать платье.

Штрих поднял голову.

— Пока, — добавила она.

Кот снова опустил голову. Видимо, «пока» его устраивало. У котов вообще хорошие отношения с временными решениями. Они живут так, будто весь мир их временное место отдыха. Инга взяла пакет. Потом вдруг достала из аптечного пакета вторую вещь — маленький ошейник. Тёмно-синий, с металлической капсулой для адреса.

— Я не знала размер, — сказала она. — Взяла средний. Если не подойдёт, вернёте.

Она положила ошейник на стойку. Штрих подошёл, понюхал, ударил лапой. Ошейник упал на пол.

— Не подошло, — сказала Саша.

Инга улыбнулась. На этот раз почти нормально.

— До свидания.

— До свидания, — сказал я.

Инга вышла с платьем. Парень у соседней стойки дождался, пока закроется дверь, и продолжил:

— Девушка, ну я же не специально пролил на кресло пиво. Оно само.

Саша повернулась к нему.

— Конечно само. Пиво вообще очень самостоятельное. Оно часто покупает кресла, смотрит футбол и врёт сотрудникам ПВЗ.

Я закрыл карточку Инги: «Выдано повторно». Книга под лапой Штриха дрогнула. На вчерашней странице добавилось: «Владелица забрала товар. Использование не гарантировано. Списание отменить». На этот раз я закрыл её без труда.

В одиннадцать тридцать пришла Оксана Романовна.

Я понял это по тишине. Управляющие появляются не с дверного звонка. Они появляются с изменившегося давления. Клиенты начинают невольно выпрямляться, сотрудники — закрывать лишние вкладки, растения — сожалеть, что они не пластиковые. Оксана Романовна вошла в бежевом пальто, с папкой, планшетом и лицом женщины, которая однажды наведёт порядок даже на кладбище, если ей дадут доступ к таблице.

Посмотрела на коробки. Посмотрела на Штриха. Штрих сидел возле сканера и облизывал плечо, демонстрируя, что санитарные нормы — это социальный конструкт.

— Это что? — спросила Оксана Романовна.

Я мог ответить по-разному. «Кот». «Временный биологический объект». «Технический сбой». «Наша новая реальность». «То, что не проходит по базе». Но иногда лучший способ испортить ситуацию — сказать правду слишком поздно.

— Это Штрих, — сказала Саша.

Оксана Романовна медленно повернула голову к ней.

— Кто?

— Кот из отдела возвратов.

Я закрыл глаза на полсекунды. Полсекунды — это мало для молитвы, но достаточно для сожаления. Оксана Романовна подошла к стойке. Штрих перестал умываться и посмотрел на неё. Встретились две силы: женщина, которая верила в регламент, и кот, который, кажется, принимал регламент только в пищу.

— Животные в пункте запрещены, — сказала она.

— Мы в курсе, — сказал я.

— Почему он здесь?

— Его принесли в коробке.

— Кто?

— Курьер.

— Какой курьер?

— На записи его нет.

Оксана Романовна посмотрела на меня так, будто я только что сообщил ей, что коробка забеременела от самовывоза.

— Матвей, вы сейчас серьёзно?

— К сожалению.

Она открыла планшет.

— Уберите животное. Проведите дезинфекцию. Составьте акт. И объяснительную.

Штрих встал. Спрыгнул со стойки. Прошёл к коробкам с возвратами, которые мы ещё не разобрали. Там лежали утренние поступления: блендер, куртка, набор бокалов, какой-то дорогой ежедневник, наушники, две книги и маленькая коробка с надписью «микрофон студийный». Кот не остановился ни у блендера, ни у куртки, ни у бокалов. Он подошёл к микрофону. Сел на него всей тушей.

На моём мониторе открылась новая карточка возврата.

«Товар: микрофон студийный. Заявленная причина: качество звука не соответствует ожиданиям. Требуется ручной разбор».

Оксана Романовна посмотрела на экран. Потом на кота. Потом на меня.

— Что это значит?

Саша тихо сказала:

— Это значит, что Штрих сегодня работает без обеда.

В дверях пункта появился мужчина. Лет сорока пяти, помятый, небритый, в куртке с капюшоном. Он держал телефон и смотрел на уведомление. Потом поднял глаза.

— Мне пришло, что мой возврат приостановлен, — сказал он. — Что за ручной разбор?

Штрих не двигался с коробки микрофона. Оксана Романовна произнесла моё имя так, как люди произносят диагноз:

— Матвей.

Я посмотрел на мужчину. На микрофон. На книгу, которая снова чуть приоткрылась на стойке. Потом на кота. Он смотрел не на меня. Он смотрел на мужчину. Так, будто уже слышал его голос. Даже тот, который тот сам от себя спрятал.

Глава 3. Микрофон для человека без голоса

Мужчина с микрофоном выглядел так, будто его тоже можно было подключить к компьютеру, но драйверы давно не обновлялись. Куртка висела на нём устало, волосы были помяты с одной стороны, щетина росла не как стиль, а как просроченное решение. Он держал телефон в руке, но не показывал экран, будто уведомление могло выпрыгнуть оттуда и укусить всех за правду. На лице у него было то выражение, которое я часто видел у людей, пришедших возвращать вещи для новой жизни: они ещё не успели смириться, что новая жизнь оказалась тяжелее коробки.

Оксана Романовна стояла между нами и реальностью с планшетом в руках. В её мире коты не сидели на микрофонах, возвраты не уходили в ручной разбор сами, а сотрудники не смотрели на клиентов так, будто сейчас будут вскрывать не посылку, а ребро. В её мире каждое отклонение должно было иметь объяснительную, дату, подпись и виновного. Самое страшное для Оксаны Романовны было не нарушение. Нарушение можно оформить. Самое страшное — событие без формы.

— Матвей, — сказала она, — почему у вас на товаре животное?

Штрих медленно повернул голову к ней. Микрофонная коробка под ним слегка прогнулась. На коробке было напечатано: «Студийный микрофон. Чистый звук. Начните говорить». Рядом красным маркером клиент написал номер заказа. Почерк был нервный, как кардиограмма человека, который решил быть смелым, но передумал у кассы.

— Он препятствует списанию, — сказала Саша.

— Вы уже говорили эту фразу, — сказала Оксана Романовна.

— Она становится всё точнее.

— Уберите кота.

— Попробуйте, — сказала Саша с той интонацией, с какой люди предлагают потрогать оголённый провод, если собеседник очень уверен в себе.

Оксана Романовна посмотрела на неё. Потом на меня. Она была женщиной, которая умела молчанием заполнять форму дисциплинарного взыскания.

— Я сейчас позвоню в управляющий офис.

— Позвоните, — сказал я.

Это вырвалось само. Я даже не успел испугаться. В нормальный день я бы сказал: «Сейчас решим». «Минуту». «Приносим извинения». У меня был целый внутренний склад фраз, которыми можно прикрыть дыру в человеческом событии. Но со вчерашнего вечера склад начал протекать. Оксана Романовна прищурилась.

— Вы повышаете тон?

— Нет.

— Вы отказываетесь выполнять распоряжение?

— Я пытаюсь понять, что происходит.

— Ваша задача — не понимать. Ваша задача — выполнять регламент.

Саша тихо кашлянула.

— Вот, кстати, слоган для всей страны.

Мужчина с микрофоном всё ещё стоял у двери. Он уже понял, что попал не просто в задержку возврата, а в чужой служебный ад. Люди в таких ситуациях обычно делают шаг назад и говорят: «Я позже зайду». Но он не уходил. Может, потому что уведомление пришло уже три раза. Может, потому что кот сидел на его коробке. А может, потому что человек, который однажды купил микрофон, всё-таки где-то внутри надеется, что его заставят говорить.

— Это мой товар, — сказал он наконец.

— Ваш? — спросила Оксана Романовна, мгновенно переключившись на клиента. Лицо у неё стало сервисным. Не добрым, а сервисным. Между этим огромная разница. Доброе лицо хочет помочь. Сервисное хочет, чтобы вы оставили хорошую оценку и исчезли.

— Да.

— Предъявите код возврата.

Мужчина протянул телефон. Оксана Романовна взяла его так, будто телефон был её шансом вернуть мир в таблицу. Просканировала код. Терминал пискнул. На экране снова открылось то самое: «Требуется ручной разбор». Оксана Романовна нажала «повторить». Писк. «Требуется ручной разбор». Нажала ещё раз. Писк. «Требуется ручной разбор». Штрих закрыл глаза. Видимо, котам тоже надоедает смотреть, как люди пытаются отменить очевидное количеством кликов.

— Система зависла, — сказала Оксана Романовна.

Я придвинул микрофон к себе, насколько позволял кот.

— Причина возврата? — спросил я мужчину.

Он будто ждал обычного вопроса и одновременно боялся его.

— Не устроило качество звука.

— Шумы? Брак?

— Нет. Один раз включил, проверил и убрал.

Он спрятал телефон в карман. Штрих открыл глаза.

— Модель хорошая, — сказал я, посмотрев на коробку. — Её часто берут для подкастов.

Мужчина дёрнул плечом.

— Я не для подкаста.

— Для чего?

— Для работы.

— Какой?

— Удалённой.

Он врал плохо. Не потому что неумело. Просто врал человеку, который за годы в ПВЗ видел все варианты «не моё». Враньё всегда имеет температуру. Хорошее враньё комнатное: его можно держать в руках. Плохое — холодное или горячее. Это было горячее. Он только что достал его из себя и обжёгся. Саша облокотилась на стойку.

— Для удалённой работы обычно возвращают веб-камеры, потому что люди видят своё лицо в «Зуме» и понимают, что офис был не худшим вариантом. Микрофоны возвращают те, кто собирался заговорить.

— Вы всегда так разговариваете с клиентами?

— Нет. Иногда хуже.

— Саша, — сказала Оксана Романовна.

— Что? Я изучаю клиентский путь.

— Вы нарушаете стандарты общения.

— Стандарты общения нарушились, когда кот сел на микрофон.

Кот в подтверждение переместил лапу на край коробки. Я взял старую книгу. Она открылась легко, как будто ждала именно моей нерешительности и очень устала от неё. Страницы пролистнулись сами. Оксана Романовна увидела это. Впервые за всё утро у неё на лице появилось не раздражение, а человеческий испуг. Маленький, мгновенный, но настоящий. Потом она спрятала его обратно в папку внутреннего контроля.

На чистом развороте проступила таблица. Дата: сегодняшняя. Товар: микрофон студийный. Заявленная причина: качество звука не соответствует ожиданиям. Фактическая причина: владелец испугался собственного голоса. Решение: не списывать. Оксана Романовна побледнела. Саша тихо сказала:

— Ну вот, зато без ошибок.

Мужчина шагнул ближе.

— Что это такое?

Я попытался закрыть книгу, но мужчина уже прочитал строку.

— Кто это написал?

— Оно появилось сейчас. При вас.

Мужчина коротко рассмеялся. Сухо, без веселья.

— Отлично. Я пришёл вернуть микрофон, а вы мне показываете говорящую книгу и кота на товаре. Это какой-то рекламный перформанс?

Оксана Романовна тут же ожила. Ей понравилось слово «рекламный». Оно было из нормального мира, где странность можно объяснить маркетингом, а маркетинг — бюджетом.

— Никакого перформанса нет, — сказала она. — Мы приносим извинения. Сейчас товар будет принят в стандартном порядке.

Она сделала шаг к Штриху. Кот посмотрел на неё. Просто посмотрел. Оксана Романовна остановилась. У всех людей есть где-то внутри древний механизм, который понимает: если животное смотрит на тебя слишком спокойно, не надо проверять, кто старше по должности.

— Матвей, уберите кота, — сказала она уже тише.

Я подошёл к коробке. Штрих не двинулся. Я протянул руки. Он поднял одну лапу и положил её на мою кисть. Как вчера. Без когтей. Пока без.

— Ладно, — сказал мужчина. — Допустим. Допустим, я испугался голоса. И что? Это теперь причина не принимать товар?

— Нет, — сказал я. — Причина понять, хотите ли вы его правда вернуть.

— Я хочу вернуть деньги.

— Это не одно и то же.

— Для меня одно.

— Тогда скажите честную причину.

Он посмотрел на меня очень тяжело.

— Вы кто такой?

— Сотрудник отдела возвратов, — сказал я.

— Вот и оформляйте возврат.

— Не могу.

— Почему?

— Кот.

В обычный день эта фраза закончила бы мою карьеру. Мужчина сел на свободный стул у стойки и потёр лицо ладонями.

— Меня Павел зовут, — сказал он.

— Матвей.

— Я видел.

Он кивнул на бейдж. Потом достал из кармана маленькую флешку. Чёрную, потёртую, с кусочком изоленты на корпусе. Положил на стойку. Штрих сразу слез с коробки и подошёл к флешке.

— Вот это он тоже будет принимать? — спросила Оксана Романовна.

— Похоже, да, — сказала Саша. — У нас расширение ассортимента.

Павел смотрел на флешку так, будто она была живее микрофона.

— Я купил его не для работы, — сказал он. — Хотел записывать… Не подкаст. Не люблю это слово. Все теперь подкасты делают. Даже люди, которым лучше бы молчать из уважения к воздуху.

— Согласен, — сказал я.

— Я хотел записывать разговоры для сына. Он живёт с матерью в другом городе. Мы почти не общаемся. То есть общаемся, но так. «Как школа?» — «Нормально». «Деньги пришли?» — «Да». «Маме передавай». Я у него как приложение банка с голосовой функцией.

— Сыну сколько? — спросила Саша.

— Четырнадцать.

Саша присвистнула.

— Самый разговорчивый возраст. Особенно с отцами, которые не знают, где у ребёнка кнопка включения.

Павел усмехнулся.

— У меня у самого кнопка где-то отвалилась.

Оксана Романовна стояла с планшетом и выглядела всё более неуместно. Как печать на любовном письме. Её рабочий мир не предусматривал, что клиент может начать рассказывать о сыне из-за микрофона и кота. Но уйти она не могла. Слишком много нарушений происходило без её контроля.

— Я записал одно сообщение, — сказал Павел. — Минуты две. Начал с «привет, это папа». И сразу понял, что звучит как идиот.

— Все папы звучат как идиоты, когда пытаются быть нежными, — сказала Саша. — Это не брак. Это заводская комплектация.

Павел посмотрел на неё. Впервые не раздражённо.

— Вы замужем?

— Нет.

— Дети есть?

— Нет.

— Тогда откуда знаете?

— У меня был отец. Этого достаточно.

Она сказала это ровно, но я услышал, как под фразой щёлкнуло что-то металлическое. Я почти ничего не знал о Сашином отце. Только то, что она однажды вернула на маркетплейс набор инструментов с пометкой «не нужен», хотя упаковку даже не вскрывала. Тогда я не спросил. Я вообще много чего не спрашивал, чтобы не получить право отвечать в ответ.

Павел взял флешку, покрутил в пальцах.

— Я прослушал запись. Там слышно, как я дышу. Как глотаю. Как мямлю. Голос чужой. Старый какой-то. Жалкий. Я стёр бы, но не смог. Поэтому решил вернуть микрофон. Если нет микрофона, значит, как бы и не начинал.

— Классика, — сказала Саша. — Нет лопаты — нет огорода. Нет абонемента — не бросил спорт. Нет микрофона — не отец, который боится сказать сыну больше четырёх слов.

— Саша, — сказала Оксана Романовна, но без прежней силы.

Павел не обиделся. Может, устал. Обидеться — это тоже работа. Некоторые приходят к нам уже без сил даже на неё.

— Вы хотите, чтобы я забрал его? — спросил он.

— Я ничего не хочу, — сказал я.

— Врёте.

— Да.

— Тогда что?

Я посмотрел на микрофон. На кота, который сидел теперь возле флешки и щурился, будто слушал то, чего мы ещё не включили. На Павла. На свои руки. Вчера эти руки просто принимали возвраты. Сейчас они казались мне чужими: будто их перевели в новый отдел без обучения.

— Я думаю, вы возвращаете не микрофон, — сказал я. — Вы возвращаете первую попытку.

Павел долго молчал.

— Она плохая.

— Возможно.

— Сын послушает и решит, что я жалкий.

— Возможно.

— Отлично помогли.

— Я не умею помогать.

— А что умеете?

Я хотел сказать: сканировать. Откладывать. Не отвечать Лере. Не брать трубку отца. Придумывать фразы, которые делают ложь удобнее. Но вместо этого сказал:

— Принимать то, что люди приносят.

Павел кивнул.

— Ну вот я принёс.

Он подвинул коробку к краю стойки. Штрих снова положил лапу на микрофонную коробку.

— Не отдаёт, — сказала Саша.

— Я заметил.

Оксана Романовна вдруг вмешалась:

— Павел… отчество?

— Сергеевич.

— Павел Сергеевич, вы имеете полное право вернуть товар, если сохранён товарный вид и соблюдены условия возврата. Наш сотрудник не вправе препятствовать вам на основании… поведения животного.

Она произнесла последнее так, будто за одну эту фразу можно было лишиться премии. Павел посмотрел на неё. Потом на кота.

— А если я сам не уверен?

Оксана Романовна зависла. В её планшете, наверное, не было скрипта на «клиент сам не уверен в своём желании». Скрипты вообще пишут для людей, которые точно знают, чего хотят, и поэтому встречаются в природе примерно как честные фотографии в меню.

— Вы можете принять решение самостоятельно, — сказала она наконец.

— Я и пытаюсь. Просто у меня плохо получается.

Саша тихо сказала:

— Добро пожаловать в отдел.

Я взял флешку.

— Можно?

Павел напрягся.

— Зачем?

— Послушать.

— Нет.

— Тогда не надо.

Я положил флешку обратно. Важно было не тянуть. Люди, которые и так боятся своего голоса, не обязаны отдавать его первому встречному сотруднику ПВЗ с тёмными кругами под глазами и сомнительной карьерной траекторией. Павел сам подвинул флешку ко мне через минуту.

— Только без комментариев.

— Хорошо.

— И без жалости.

— С этим у нас вообще дефицит.

Я подключил флешку к служебному компьютеру. Саша сразу сказала:

— Если мы сейчас словим вирус, я назову его Павел.

Открылся один файл. «сыну_1.wav». Название было одновременно скучным и невыносимым. Такие названия дают файлам люди, которые ещё не готовы признать, что записали не аудио, а кусок сердца в плохом качестве. Я нажал play. Сначала был шум. Потом вдох. Долгий. Неловкий. Потом голос Павла.

«Привет, Дань. Это папа». Он помолчал. «Ну, ты и так знаешь, что папа. Глупо начал». На записи что-то щёлкнуло. Павел, сидевший рядом, закрыл лицо рукой.

«Я хотел тебе сказать… В общем, не знаю, как это правильно. Ты там спрашивал про мой старый велосипед. Мама сказала, что тебе нужен для дачи. Я его нашёл. Он на балконе, только цепь заржавела. Я могу починить. Если хочешь. Или ты сам уже можешь. Наверное, можешь. Ты вообще многое уже можешь без меня».

На записи он кашлянул. Реальный Павел в пункте кашлянул почти одновременно. У людей тело иногда пытается перебить собственную правду, даже записанную.

«Я не знаю, что тебе интересно. Я всё время спрашиваю про школу, потому что это безопасно. Школа — это такое место, про которое можно спросить и не выглядеть совсем чужим. Хотя я, наверное, выгляжу. Слушай, я…»

Пауза была длинная. Такая длинная, что Саша перестала дышать жвачкой.

«Я скучаю. Вот. Сказал. Можешь не отвечать. Просто чтобы ты знал».

Запись закончилась. В пункте стало тихо. Даже Оксана Романовна не сразу нашла, куда поставить своё лицо. Где-то за дверью проехала машина. На улице кто-то смеялся. Абсурдно, неуместно, как всегда смеются люди, которым в этот момент не включили чужого отца. Павел резко выдернул флешку.

— Видите? Ужасно.

— Да, — сказала Саша.

Он вздрогнул.

— Саша, — сказал я.

— Что? Я сказала не всё. Ужасно, потому что живое. Живое часто звучит не как рекламный ролик. Оно сопит, кашляет, не знает, куда деть паузы, и говорит «вот». Это нормально.

Павел смотрел на неё так, будто она открыла дверцу шкафа, где он прятался, и не стала кричать.

— Сыну нельзя это отправлять.

— Почему? — спросил я.

— Потому что это… я не знаю. Слишком.

— Слишком что?

— Слишком я.

Книга под моей рукой снова раскрылась. В графе «Решение» появилось пустое поле. Ручка лежала рядом. Та самая, дешёвая, с надписью «Верните себе главное». Я уже начинал ненавидеть её за точность. Дешёвые вещи иногда говорят точнее дорогих.

— Я не буду за вас решать, — сказал я Павлу.

— А кот будет?

Штрих поднял голову.

— Кот уже решил, — сказала Саша. — Он против вашего самообмана, но за паштет.

Павел устало улыбнулся. Небольшая улыбка. Не из тех, что меняют жизнь. Из тех, что помогают не выйти из пункта прямо сейчас и не раствориться в ближайшей луже.

— Если я заберу микрофон, я всё равно могу его вернуть завтра?

Оксана Романовна автоматически сказала:

— В пределах установленного срока возврата при сохранении товарного вида…

И замолчала. Потому что поняла, как это звучит после записи про сына.

— Можете, — сказал я. — Но запись вы уже сделали.

Павел смотрел на коробку.

— Это и пугает.

— Конечно.

— Вы всегда такой спокойный?

Саша фыркнула.

— Он не спокойный. Он просто внутри лежит в отдельной упаковке.

Павел забрал флешку. Потом коробку. Штрих, к моему удивлению, не сопротивлялся. Просто слез, прошёл по стойке и сел на книгу. На экране карточка возврата мигнула: «Возврат отменён клиентом». Потом, как вчера, строка изменилась: «Использование не гарантировано. Списание отменить».

— Я не обещаю, что отправлю, — сказал Павел.

— Никто не просит.

— И что буду записывать дальше.

— Тоже.

— Тогда зачем всё это?

— Чтобы вы не врали себе, что дело в качестве звука, — сказал я.

Павел кивнул. Не благодарно. Скорее с раздражением. Правда вообще редко вызывает благодарность сразу. Чаще — желание сменить пункт выдачи. Он ушёл с коробкой под мышкой. В дверях остановился, обернулся.

— Если сын не ответит?

— Тогда не ответит, — сказала Саша. — Дети не обязаны сразу принимать возвраты родителей. У них тоже регламент.

Павел посмотрел на неё. Потом кивнул и вышел. Оксана Романовна закрыла планшет.

— Это недопустимо, — сказала она.

Голос у неё был уже не железный. Скорее алюминиевый. Погнулся, но ещё блестит.

— Что именно? — спросил я.

— Всё. Наличие животного. Самовольное изменение статусов. Разговоры с клиентами вне скрипта. Использование служебного компьютера для личных файлов. Несанкционированная книга.