Кот из отдела возвратов

Алексей Корнелюк

Кот из отдела возвратов

Кот из отдела возвратов

К одиннадцати утра мне уже вернули красное платье, два увлажнителя воздуха, детский самокат, набор кухонных ножей, который пах чужими духами, книгу «Как перестать откладывать жизнь на потом» с нетронутым корешком, электрическую зубную щётку без насадки, но с человеческой тоской, и мужчину лет сорока в сером пальто. Мужчину, конечно, по документам никто не возвращал. Он просто стоял у стойки с коробкой под мышкой и лицом товара, который не подошёл никому, включая себя.

У нас такое лицо было через одного.

Пункт выдачи и возвратов находился на первом этаже нового дома цвета мокрого цемента. Дом назывался «ЖК Скандинавский квартал», хотя из Скандинавии там были только цены, ветер между корпусами и депрессия в окнах. На вывеске над дверью горело: «ПОЛУЧАЙТЕ. ВОЗВРАЩАЙТЕ. ЖИВИТЕ ЛЕГКО». Иногда третье слово мигало, и получалось честнее: «ПОЛУЧАЙТЕ. ВОЗВРАЩАЙТЕ. ЖИВИТЕ». Без «легко». Легко у нас было только пакету порваться по шву.

Я работал старшим смены в отделе возвратов маркетплейса «МногоМир». Старший смены — это когда ты получаешь на семь тысяч больше, чем остальные, зато имеешь право первым разговаривать с теми, кто считает, что их жизнь сломалась из-за неправильно оформленного возврата на четыреста девяносто рублей. На бейдже у меня было написано: «Матвей. Помогу решить вопрос». Бейдж врал аккуратнее меня.

Каждый день люди приносили обратно вещи, которые ещё вчера казались им началом новой жизни. Они входили, стараясь выглядеть невиновными, будто возврат — это маленькое преступление против собственного энтузиазма. Ставили коробку на стойку. Отводили глаза. Говорили стандартные фразы.

— Не подошло.

— Передумала.

— В приложении было другое.

— Я не пользовался.

— Это не моё.

Последняя фраза была моей любимой. «Это не моё». Её говорили про платья, кроссовки, сковородки, кольцевые лампы, книги, игрушки, подушки для беременных, наборы для каллиграфии, гантели, кофемолки, сексапильные рубашки с блёстками, чайники, которые слишком шумно кипели, и зеркала, которые слишком честно отражали. Люди вообще очень любили говорить «это не моё» про всё, что застало их врасплох.

Я сканировал штрихкод, выбирал причину возврата, проверял состояние товара и нажимал «принять». Иногда мне казалось, что так и устроена взрослая жизнь: просканировал, разочаровался, выбрал причину, сдал обратно, получил деньги, сделал вид, что ничего не было. Только с годами у человека почему-то всё меньше возвратного срока и всё больше следов эксплуатации.

— Мужчина, вы долго ещё будете на коробку молиться? — спросила Саша из соседнего окна.

Саша работала у нас третий месяц и уже достигла того уровня просветления, когда могла одновременно жевать батончик, ругаться с приложением, улыбаться клиенту и ненавидеть человечество без потери качества обслуживания. Ей было двадцать шесть, но усталость у неё была как у женщины, которая в прошлой жизни управляла вокзалом, роддомом и маленькой войной.

Мужчина в сером пальто вздрогнул.

— Я просто… там написано, что нужен оригинальный пакет.

— Там много чего написано, — сказала Саша. — Вон на освежителе воздуха написано «океанский бриз». Вы когда-нибудь нюхали океанский бриз в Мытищах?

Мужчина посмотрел на меня. Люди всегда смотрели на меня, когда Саша говорила правду. Видимо, ждали, что я сейчас включу старшего смены и верну им иллюзию нормального сервиса.

Я взял у него коробку. Внутри лежали мужские ботинки. Дорогие, кожаные, почти новые. Подошва чистая, заломов нет, бирка на месте. Ботинки были из тех, в которых человек покупает не обувь, а возможность однажды зайти в ресторан и не чувствовать себя там мебелью.

— Причина возврата? — спросил я.

— Не подошли.

— Размер?

— Нет. То есть размер подошёл.

— Цвет?

— Цвет нормальный.

— Брак?

— Нет.

— Тогда что не подошло?

Он сжал губы. За его спиной уже образовалась очередь из четырёх человек: женщина с пакетом, парень с монитором, бабушка с коробкой от робота-пылесоса и девочка лет семи, которая держала плюшевого гуся так, будто готовилась его опознать в морге.

— Жмут, — сказал мужчина.

Я посмотрел на ботинки. Потом на него. Потом снова на ботинки. Они не жали. Это было видно по ним. Есть обувь, которая жмёт. У неё сразу виноватый вид: чуть перекошенный мыс, залом на сгибе, человеческое страдание у шва. Эти ботинки выглядели спокойными. Они просто попали не к тому человеку.

— Ладно, — сказал я. — Жмут так жмут.

В системе были причины: «не подошёл размер», «не понравился внешний вид», «товар повреждён», «другое». Самая большая человеческая трагедия всегда проходила у нас как «другое». Я выбрал «не подошёл размер». Система пискнула, как мышь, которой наступили на хвост. Возврат принят.

Мужчина выдохнул. Забрал чек. Пошёл к двери. Но на пороге почему-то остановился и оглянулся на ботинки, которые я уже убирал в серую пластиковую корзину. Мне захотелось сказать ему: забери. Не ботинки даже. Себя забери, пока ещё можно. Но я не говорил клиентам таких вещей. Во-первых, за это не платили. Во-вторых, люди не любят, когда сотрудник ПВЗ ведёт себя как плохо обученный пророк.

— Следующий, — сказал я.

Женщина поставила на стойку пакет с красным платьем. Пакет был аккуратный, дорогой, с хрустящей бумагой внутри. Женщина тоже была аккуратная и дорогая, но бумага внутри у неё, кажется, давно намокла. Лицо собранное, помада ровная, пальцы сжаты так, что кольцо на безымянном пальце оставило красную полоску. Возраст — сорок плюс-минус два развода.

— Возврат, — сказала она.

У нас вообще редко говорили «здравствуйте». «Возврат» было новым «добрый день». Иногда я думал, что если над входом повесить табличку «Приёмный покой для несбывшегося», люди всё равно заходили бы и говорили: «Возврат».

— Код.

Она показала экран телефона. Я просканировал. Платье вылезло в системе: «Платье женское вечернее. Цвет: красный. Размер: сорок шестой. Статус: получено вчера в 18:42».

— Причина?

— Не подошло.

— Размер?

— Да.

Я достал платье из пакета. Оно было хорошее. Из тех платьев, которые вешают в шкаф не ради ткани, а ради события. Красное, глубокое, без дешёвого блеска. Такое платье не просто надевают. В него входят, как в комнату, где тебя давно ждали.

Размер ей подошёл бы.

Это я тоже видел. После трёх лет в возвратах человек начинает понимать размеры людей без сантиметра. Не тел. Людей. Кому велико желание. Кому тесно в надежде. Кому жмёт собственный шанс. Эта женщина не возвращала платье. Она возвращала вечер, в который не смогла прийти.

На ткани пахло духами. Совсем слабо. И ещё чем-то солёным, почти незаметным. Слёзы всегда пахнут плохо, если их долго держали при себе.

— Бирка на месте, — сказал я.

— Конечно.

— Следов носки нет.

— Я же сказала, не подошло.

Голос у неё стал тоньше. Не громче, а именно тоньше, как чековая лента к концу рулона.

— Принять? — спросила система на экране.

Система вообще была единственным существом в нашем пункте, которое задавало вопросы без интереса.

Я нажал «принять». Возврат ушёл в корзину. Женщина забрала чек и вышла так быстро, будто боялась, что платье передумает и бросится за ней.

— Ты опять смотришь на людей, как участковый психотерапевт, — сказала Саша.

— Участковым психотерапевтам платят больше?

— Им платят таблетками и чувством превосходства.

— Тогда мне не подходит.

— Оформи возврат.

К двум часам очередь стала злее. В обед люди вообще приносили особенный тип возвратов: торопливый, голодный, с запахом офисного супа и обиды на мир. Парень в куртке вернул монитор, потому что «пиксель не такой». Женщина с зелёной сумкой пыталась сдать набор контейнеров без трёх крышек и говорила, что так и было. Мужик с красными глазами принёс детский конструктор, но, пока я проверял детали, всё время смотрел на дверь, будто оттуда мог войти ребёнок и сказать: папа, ну ты и трус.

— Не хватает двух деталей, — сказал я.

— Там так было.

— В описании восемьсот сорок деталей. У вас восемьсот тридцать восемь.

— Вы что, пересчитывали?

— Я похож на счастливого человека?

Он не ответил.

Робот-пылесос от бабушки тоже не приняли. Не потому что мы были звери, а потому что робот приехал в пункт своим ходом. Он выкатился из коробки прямо на стойку, сдул с края чек, ткнулся в сканер, развернулся и поехал к двери. Бабушка смотрела на него с ненавистью и уважением.

— Он у вас рабочий, — сказал я.

— Вот именно, — сказала она. — Мне рабочий не нужен. У меня муж всю жизнь был рабочий. Ходил по квартире, гудел, всё задевал и вечно застревал у кресла. Я думала, этот будет молча. А он тоже туда ездит.

— Куда?

— К креслу. Каждую ночь. И пищит.

Робот уткнулся в плинтус и жалобно пискнул.

— Может, карта помещения неправильно построена, — сказал я.

— Молодой человек, у меня вся жизнь неправильно построена. Карту уже поздно менять.

Я открыл рот, закрыл, снова открыл, снова закрыл. Система предлагала варианты: «брак», «не соответствует описанию», «передумал», «другое». Жизнь бабушки явно проходила как «другое», но робот был исправен. Я объяснил правила. Бабушка посмотрела на меня так, будто я лично придумал смерть, гарантийный талон и маленький шрифт.

— Ладно, — сказала она. — Пусть живёт. Только если он снова поедет к креслу, я его в подъезд выставлю. Вместе с креслом.

Она поставила робота обратно в коробку. Робот внутри коротко пикнул. Мне показалось — с облегчением.

К четырём у меня заболела челюсть от вежливости. Есть такая специальная боль у сотрудников сервиса: не зубная, не мышечная, а от того, что ты весь день держишь лицо, которое тебе не принадлежит. Оно висит на тебе, как корпоративная футболка. Синтетика, размер не твой, но снять нельзя.

Я вышел в подсобку, налил кофе из автомата. Кофе был цвета старой батареи и вкуса административного наказания. На стене висел график смен, инструкция по пожарной безопасности и плакат: «КЛИЕНТ ВОЗВРАЩАЕТ ТОВАР, А НЕ ВАШЕ НАСТРОЕНИЕ». Плакат повесили после того, как Саша на вопрос «почему так долго?» ответила женщине: «Потому что мы все однажды умрём, а приложение уже начало».

Я сделал глоток. Телефон показал три пропущенных от номера, который я не сохранял, но знал наизусть. Лера. Бывшая. У нормальных людей бывшие подписаны именами. У меня она была просто номером, потому что имя слишком много просило. Имя хотело ответа. Номер можно было игнорировать как системное уведомление.

Следом пришло сообщение: «Матвей, мне надо отдать твою коробку. Я больше не хочу её хранить».

Я посмотрел на экран. Потом на плакат про настроение. Потом снова на экран.

Моя коробка.

У каждого мужчины после тридцати есть такая коробка. У кого-то в ней провода неизвестного назначения, старый паспорт, три зарядки от умерших телефонов, открытка от женщины, которую он не удержал, и документы, которые однажды понадобятся, но лучше бы нет. У меня в коробке лежало хуже. Там лежал человек, которым я почти стал.

Я заблокировал телефон.

В торговом зале кто-то крикнул:

— Сотрудник! Тут у вас очередь вообще двигается или мы все тут красиво стоим?

Я вернулся.

К шести вечера пункт начал пахнуть мокрой одеждой. На улице пошёл дождь, и люди потянулись за заказами так, будто плохая погода напомнила им о существовании товаров, которые должны были сделать жизнь теплее. Вошла девушка с наушниками и забрала лампу для ногтей. Вошёл мужчина в костюме и вернул массажёр для шеи, потому что «слишком сильно давит». Вошла мать с ребёнком и получила огромную коробку с детским стулом. Ребёнок спросил:

— А меня можно вернуть?

Мать сказала:

— Не начинай.

Я не удержался:

— Только в оригинальной упаковке.

Ребёнок засмеялся. Мать нет. У матерей вообще сложные отношения с юмором, в котором есть правда.

Саша пробивала возврат каких-то кроссовок и тихо напевала песню без слов. Когда Саша пела без слов, это означало, что ей осталось примерно два клиента до внутреннего пожара.

— Матвей, — сказала она, не поднимая головы, — если ещё один человек скажет «я вообще-то ваш постоянный клиент», я уйду жить в лес.

— В лесу нет возвратов.

— В лесу есть грибы. Они хотя бы молчат, когда я их не принимаю.

В этот момент дверь открылась, и в пункт вошёл курьер.

Точнее, сначала вошёл дождь. Потом запах мокрой ткани, холодного картона и подъездного железа. Потом уже курьер — высокий, худой, в куртке с капюшоном, натянутым так низко, что лица почти не было видно. На плече у него висела сумка, в руках он держал коробку. Обычную на вид. Бурая, перемотанная прозрачным скотчем, без фирменной ленты, без нормальной транспортной этикетки. Только на боку — старый, размазанный штрихкод и чёрная стрелка вверх, нарисованная от руки.

— Приём возвратов до двадцати одного, — автоматически сказала Саша.

Курьер не посмотрел на неё. Он поставил коробку на мою стойку. Аккуратно. Даже бережно. Так ставят не товар, а что-то, что может обидеться.

— Это что? — спросил я.

— Возврат.

— Код?

— Нет кода.

— Без кода не принимаем.

— Примете.

Я устал. В усталости человек становится честным, но не умным.

— Слушайте, у нас инструкция. Без кода возврата, без заявки, без штрихкода системы я могу принять только собственную смерть, и то после подтверждения в приложении.

Саша фыркнула. Курьер молчал.

Он был странный. Не мистически странный, не как люди в кино, которые стоят в дверях и говорят: «Вы не понимаете, во что ввязались». Просто слишком неподвижный. В пункте все двигались: клиенты перекладывали пакеты, дети трогали ленты, Саша щёлкала сканером, монитор моргал, дверь пищала, дождь стекал с курток. А он стоял так, будто вокруг него забыли включить время.

— Откуда посылка? — спросил я.

Он поднял голову. Лица всё равно было мало: щетина, острый нос, мокрая тень под капюшоном.

— Из отдела возвратов.

— Вы в отделе возвратов.

— Нет, — сказал он. — Вы в пункте. Отдел — ниже.

Я посмотрел на Сашу. Саша посмотрела на меня. Мы оба не сказали очевидного: ниже у нас был подвал с трубами, офис управляющей компании и парикмахерская «Локон судьбы», где стригли так, что судьба потом подавала жалобу.

— Накладная есть? — спросил я.

Курьер достал из кармана мокрый прямоугольник бумаги и положил на стойку.

Бумага была не наша. Не термолента, не фирменный бланк, не акт. Она была плотная, желтоватая, как страницы старых бухгалтерских книг. На ней от руки было написано: «Не списывать».

— Это не документ, — сказал я.

— Уже да.

— Вы из какой службы?

— Из той, которая приходит после последней.

— После последней чего?

— Попытки.

Очередь за ним зашевелилась. Мужчина с пакетом сказал:

— Девушка, ну вы там философию потом разведёте, мне бы товар забрать.

Саша повернулась к нему с улыбкой человека, который мысленно уже выбрал место для тела.

— Сейчас вам всё вернут, не переживайте.

Я взял сканер и навёл на размазанный штрихкод. Сканер молчал. Я нажал кнопку ещё раз. Красная полоска легла на коробку, как царапина. Ничего. Третий раз. Сканер издал короткий звук, не похожий на обычный писк. Скорее на кашель.

На экране появилось: «Товар не найден».

— Видите? — сказал я.

Курьер смотрел на коробку.

Изнутри что-то стукнуло.

Очередь замолчала. Даже ребёнок с плюшевым гусем перестал давить ему на живот.

Стук повторился. Потом коробка тихо вздрогнула. Не так, как вздрагивают товары. Товары не меняют решения.

— У вас там что? — спросила Саша.

Курьер не ответил.

Я почувствовал, как по спине пошёл неприятный холодок. Не страх даже. Скорее ощущение, что где-то рядом включили камеру, но не ту, что висела у нас под потолком. Другую. Которая снимает не лицо, а причину.

— Животных мы не принимаем, — сказал я.

Коробка ответила глухим недовольным мявом.

Саша вытащила изо рта батончик.

— Ну конечно, — сказала она. — Чего нам не хватало для полного счастья? Кота без документов.

Мужчина из очереди оживился:

— Это нарушение санитарных норм.

— Спасибо, Роспотребнадзор, — сказала Саша. — Без вас бы мы гладили его грязными руками и ели с пола.

Я аккуратно разрезал скотч канцелярским ножом. Картон был влажный, но плотный. Скотч тянулся мутной жилой. От коробки пахло дождём, пылью, старой бумагой и чем-то живым — тёплым, шерстяным, раздражённым.

Когда створки раскрылись, оттуда сначала показались два жёлтых глаза.

Потом уши.

Потом вся морда.

Кот был чёрный с белой грудью, мокрый, тяжёлый на вид и совершенно не благодарный за спасение. Он сидел внутри, как начальник, которого случайно доставили в филиал. На шее у него не было ошейника. На носу — маленькая белая полоска, будто кто-то провёл кисточкой и передумал. Глаза у кота были не милые. Милые глаза бывают у котят на открытках, у которых потом нет налогов, бывших и приложения «МногоМир». У этого были глаза существа, которое видело все ваши возвраты и ни один не одобрило.

— Привет, — сказала девочка с гусем.

Кот посмотрел на неё. Потом на гуся. Гусь, кажется, потерял уверенность.

В коробке рядом с котом лежала книга.

Не художественная. Не подарочное издание. Старая книга учёта в потёртом сером переплёте, с тканевым корешком, разбухшим от времени. Такие книги раньше лежали в ЖЭКах, школьных библиотеках и бухгалтериях, где женщины с красными руками знали про людей больше, чем участковый. На обложке не было названия. Только наклеенная бумажка, пожелтевшая по краям: «Возвраты. Ручной разбор».

Я достал книгу. Она оказалась неожиданно тяжёлой. Как будто внутри были не страницы, а мокрый песок.

Курьер отступил на шаг.

— Распишитесь, — сказал он.

— Где?

Он протянул мне ручку. Обычную шариковую. Синюю. На корпусе было написано: «Верните себе главное». Дешёвый рекламный слоган. Такие я когда-то писал пачками, пока не понял, что слова тоже можно сдавать обратно, если слишком долго пользоваться ими не по назначению.

— Я ничего не принимаю, — сказал я.

— Уже приняли.

Я поднял глаза. Курьера у стойки не было.

Дверь пикнула, будто он вышел. Но я не видел, как. Саша тоже не видела. Мужчина из очереди оглянулся.

— А где этот… с коробкой?

— Может, растворился в клиентском сервисе, — сказала Саша, но уже без обычной бодрости.

Я посмотрел на камеру над входом. Красная лампочка горела. Камера смотрела на нас тупым стеклянным глазом. Я развернул монитор, открыл запись. Время: 18:37. Дверь открылась. Дождь вошёл. Никто не вошёл. На записи коробка появилась на стойке сама.

— Ого, — сказала Саша.

— Технический сбой, — сказал я.

— Конечно. Очень частый. Самоприходящая коробка с котом. У нас такое каждый вторник.

Кот тем временем выбрался наружу. Не выпрыгнул, а именно вышел — медленно, оскорблённо, с достоинством мокрого чиновника. Он прошёл по стойке, оставляя следы лап на сером пластике, обнюхал сканер, чихнул и сел рядом с монитором.

— Убери его, — сказала Саша.

— Куда?

— В жизнь. В приют. В коробку. В депутаты. Я не знаю.

Кот повернул голову и посмотрел на неё.

— Ладно, не в депутаты, — сказала Саша. — Там конкуренция.

Я попытался взять его под живот. Кот изогнулся так, что превратился из животного в скобку, впился когтями в коврик для подписи и издал звук, который ясно означал: тронешь — оформлю тебя без права обжалования.

— Хороший котик, — сказал я.

Он ударил меня лапой. Без когтей. Пока без.

Очередь окончательно решила, что это лучше, чем большинство сериалов. Женщина достала телефон. Мужчина с пакетом забыл про санитарные нормы. Девочка с гусем шепнула:

— Он тут главный?

— Пока нет, — сказал я.

Система на мониторе мигнула.

Я не трогал клавиатуру. На экране сама открылась форма приёма возврата. Белое окно. Серые поля. Синие кнопки. Наш обычный интерфейс, от которого у меня иногда снились сны: я стою перед Богом, а он говорит: «Заполните обязательные поля».

Поле «Номер заказа» было пустым.

Потом в нём появились цифры.

Сами.

0000000000.

Поле «Категория товара» заполнилось следующим: «Живое. Не классифицировано».

Саша перестала жевать окончательно.

— Матвей…

— Вижу.

Поле «Состояние»: «Бывшее в употреблении».

Поле «Упаковка»: «Нарушена».

Поле «Следы эксплуатации»: «Существенные».

— Это про кота? — спросила Саша.

Кот сел ровнее. Как человек на паспортном контроле, которому нечего скрывать, кроме нескольких жизней.

Я потянулся к мышке, чтобы закрыть окно. Курсор завис. Потом сам перепрыгнул к следующему полю.

«Получатель».

Появились буквы.

Зорин М. А.

Моя рука стала холодной. Сначала пальцы. Потом запястье. Потом где-то внутри, в месте, которое нельзя согреть кофе.

— Это ты? — спросила Саша тихо.

Я не ответил.

На экране мигало последнее поле.

«Причина возврата».

Пауза длилась секунды три, но за это время я успел вспомнить всё, что обычно не вспоминал: Леру с коробкой у двери моей старой квартиры; рекламный отдел, где я придумывал чужим людям новые жизни; отца, чей последний звонок я сбросил, потому что был «не в ресурсе»; свой ноутбук, который пять лет лежал в чужом шкафу; текст, который я обещал написать; человека, которого я в какой-то момент аккуратно снял с себя, сложил, заклеил скотчем и сдал в «другое».

На экране появилась строка:

«Не подошёл себе».

Никто в очереди её не видел. Монитор был развёрнут ко мне. Саша стояла сбоку, но прочитала. У неё изменилось лицо. Обычно у Саши лицо было как у кассового аппарата после короткого замыкания: живое, но опасное. Сейчас оно стало просто человеческим, и от этого мне стало хуже.

Кот посмотрел на меня.

Не ласково. Не мудро. Не как проводник, посланный вселенной с мягкими лапками и задачей исцелить мою душу за двадцать четыре главы. Он смотрел так, как смотрит существо, которому надоело, что ты врёшь в анкете.

— Матвей, — сказала Саша, — это какая-то фигня.

Я хотел сказать: да. Хотел сказать: технический сбой. Хотел сказать: вирус, розыгрыш, маркетинг, новый корпоративный проект, чья-то тупая попытка сделать вирусное видео. Хотел сказать что-нибудь взрослое, прочное, с печатью и номером обращения.

Вместо этого я нажал «Отмена».

Система не отменила.

Я нажал ещё раз.

На экране появилось: «Отказ невозможен. Возврат уже принят».

В пункте выдачи запахло мокрой шерстью, картоном и началом неприятностей. За дверью дождь бил по вывеске, и слово «ЛЕГКО» снова мигало так, будто ему самому было стыдно.

Кот зевнул, спрыгнул со стойки, прошёл между коробками и улёгся на серую корзину с красным платьем той женщины, которая сказала, что ей не подошёл размер.

Потом положил морду на лапы.

И закрыл глаза.

Будто на сегодня выбрал первую коробку.

Глава 2. Кот не проходит по базе

Сначала мы попытались действовать по инструкции. В инструкции, конечно, не было пункта «если из неизвестной коробки вышел мокрый кот, посмотрел на вас как на неудачную форму жизни и лёг на чужое красное платье». Корпоративные инструкции вообще пишут люди с очень бедным воображением. У них есть пожар, потоп, драка в клиентской зоне, угроза жизни сотрудника, подозрительный предмет, сбой кассового оборудования, эвакуация при задымлении и порядок действий при обнаружении товара с признаками биологического загрязнения. Но живой кот, который, кажется, сам выбрал себе должность, в нашу документацию не входил. Я открыл внутренний портал, набрал в поиске «животное». Портал выдал: «Животноводство. Категория товаров. Условия возврата кормов». Набрал «кот». Портал задумался и предложил мне вакансию «контролёр отгрузки, Котельники». Это было почти оскорбительно точно.

— Может, он из зоотоваров? — сказала Саша.

Кот открыл один глаз.

— Он не из зоотоваров, — сказал я. — Он из ада, просто сейчас у ада пункт выдачи на первом этаже.

— Ну оформи его как брак.

— Брак чего?

— Мироздания.

Очередь разошлась не сразу. Люди у нас вообще любили задерживаться возле чужих странностей, если свои на сегодня уже сдали. Женщина с пакетом сняла кота на телефон, парень с монитором спросил, можно ли его погладить, бабушка с роботом-пылесосом сказала, что коты лучше роботов, потому что хотя бы смотрят с презрением честно. Девочка с плюшевым гусем стояла ближе всех и шептала коту: «Ты не бойся». Кот, судя по выражению морды, в жизни боялся только дешёвого корма и людей, которые называют животных «пушистиками».