Большой сборник рассказов

Вопрос крутился на языке, но она не решалась задать его своему магнетическому повелителю. Он, однако, прочёл этот вопрос в её глазах и, отведя в сторону, поведал давнюю историю знакомства с соседом, бывшим другом её отца.

Дело происходило более десяти лет назад. Эзра гостил тогда в соседнем городе у своих давних приятелей. Он уже прославился в определённых кругах как личность, окутанная тайной. Кто-то считал его колдуном, кто-то учёным, но определённо человеком, открывшим эликсир бессмертия. Но уж что точно являлось большой для всех загадкой, так это возраст Эзры. По самым приблизительным подсчётам, исходя из тех историй о нём, которые возникали в разных частях географии в разные времена, его деятельность насчитывала более семидесяти лет, но более точных цифр никто бы не смог сказать наверняка. Так вот, были у Эзры и поклонники-почитатели, были и злословы, но его мало трогали и те, и другие. Он жил одиноко, на широкую ногу, много путешествовал и никогда не афишировал себя и свою деятельность. Порой объявлялся тут и там, кому-то помогал, кому-то отказывал, никогда не называя свой истинный интерес к делам, за которые брался. В один из дней явился к нему молодой мужчина и попросил выслушать его просьбу.

– У тебя кто-то умер? – спросил его Эзра.

– Нет… Пока нет, – ответил мужчина.

– Так зачем ты пришёл? – Эзра сурово посмотрел на просящего, и тот сжался под его взглядом, ощущая пронзительность чёрных глаз как резкую колкую болезненность в области лба и сердца. Он понял, что этот человек видит насквозь его самого и просьбу, с которой он собирался обратиться.

– Ты знаешь цену?

Мужчина ещё больше сжался под тяжестью вопросов.

– Да, я знаю цену… Это жизнь самого любимого человека, – морщась от своих слов, произнёс он.

– И ты готов к такой жертве? Хорошо, ожидай меня в ближайшее время,– не дожидаясь ответа, сказал Эзра, развернулся на каблуках и зашёл в дом, давая понять, что разговор окончен.

Этот мужчина был сосед Элии, отец Ролана. Долгое время его мучили сильные головные боли, и недавно он узнал, что жить ему осталось несколько месяцев. Ему посоветовали готовиться к смерти и готовить свою семью к этому событию или разыскать еврея-похоронщика, известного как Эзра. Если тот возьмётся, то, возможно, жизнь удастся сохранить. Поговаривали, правда, что это может стоить жизни кому-то из близких умирающего. «Но стоит ли придавать значение сплетням, когда твоя жизнь висит на волоске?», – подумал тогда Эбора-старший. По стечению обстоятельств знаменитый маг находился поблизости, и умирающий мужчина бросился к нему.

Вернувшись домой после разговора с Эзрой, он направился к другу, отцу Элии, чтобы поделиться с ним новостью. Но вместо поддержки друг начал убеждать его отказаться от этой безумной фантазии, ведь ценой её воплощения может стать жизнь сына.

– Неужели ты способен забрать жизнь у своего ребёнка, чтобы избавиться от смертельной болезни?! – возмущался отец Элии. – Даже не стать бессмертным, а всего лишь продлить свою жизнь на несколько лет! Да и ради своего собственного бессмертия не стал бы я делать этого! Ведь после такой жертвы жизнь эта станет жалкой и никчёмной. Одумайся, друг, прошу тебя!

– Тебе легко говорить, – отвечал Эбора-старший, – ты жив и здоров, и тебе на протяжении многих лет ничего не предвещает смерти, а я уже слышу её дыхание в мой затылок, вот-вот она похлопает меня по плечу! Это чудовищно, как ты не понимаешь?

– Чудовищно то, что ты собираешься сделать с сыном! Ничто на свете не сможет оправдать твой поступок! – сказал отец Элии. Голос его звучал осуждающе и печально.

– Я уверен, что будь ты на смертном одре, то заговорил бы по-другому! – воскликнул Эбора-старший с последней надеждой.

– Нет, ничто не заставило бы меня лишить жизни моего ребёнка. Подумай крепко, прежде чем совершить такую чудовищную ошибку, прошу тебя, друг мой!

– Время нас рассудит, –Эбора-старший говорил с надрывом, нотки обиды и непонимания превратились в гневные выкрики, – время и жизнь!

Примерно в то время маленькая Элия и застала друзей в день, когда они перестали быть друзьями. А вскоре исчез и друг её любимой сестры, Ролан. Теперь Элия понимала, что произошло с мальчиком. Отец сменял свою смерть на его жизнь, а сын не отказал отцу в его требовании. Слухи об этой страшной истории как-то всё же просочились, и Эльза, несчастная сестра Элии, не смогла вынести такого чудовищного известия. Она сбежала подальше от того места, где живёт теперь не своей жизнью отец того, кого она так беззаветно любила.

Стало понятно и в чём причина такого странного поведения соседа на похоронах её отца. Он знал, на что способен Эзра, и ожидал увидеть старого друга, совершившего такой же выбор, как и он сам много лет назад. Он был готов бросить в лицо тому, кто тогда осудил его: «Ну что? Вот видишь? Я же говорил, что по-другому невозможно!» Эбора-старший нисколько не сомневался, что пред лицом смерти любой человек готов отдать самое дорогое, пожертвовать чем или кем угодно, только бы сохранить свою жизнь. Но он просчитался…

По распоряжению Эзры эту ночь отец должен был провести в комнате Элии, и она, похоже, должна оставаться с ним. Это её смущало и немного пугало, но она молча согласилась, помня о данном обещании выполнять беспрекословно все приказа похоронщика.

Позже, когда все гости разошлись и дом опустел, девушка поднялась с евреем на второй этаж, где он выбрал себе комнату для ночлега. Выбирал сам, прохаживаясь по коридору уверенно, словно не раз бывал здесь. Ни Эзра, ни Элия за вечер не проронили ни слова друг другу, так же молча она оставила его на пороге выбранной комнаты и поспешила к телу отца, где ей предстояло провести ближайшую ночь.

Сна не было ни в одном глазу, и девушка сидела на жёстком стуле возле гроба и всматривалась в бледное лицо отца. «А может, мне всё это просто привиделось? – думала она. – Да, скорее всего, так и было, моё уставшее за последние месяцы сознание сыграло со мной злую шутку, надо выбросить эти видения из головы. Жизнь продолжается, и рано или поздно мы с отцом встретимся».

И снова в её мысли вторгся Эзра:

– Поднимись ко мне, – приказал он. – Голос звучал в голове Элии, но так ясно, как будто еврей находился рядом. – Поднимись немедленно.

Девушка поспешила.

Уже через несколько минут состоялся разговор. Где-то на втором этаже, в другом крыле дома, в почти неосвещённой комнате, собрались трое: Эзра, Элия и... её вторая половинка – юная девушка, но не сестра, и даже совсем не похожая на неё! Но Элия была абсолютно уверена, что по причинам, ей неизвестным, она как бы разделилась надвое. Новая гостья выглядела очень эффектно: идеальная осанка, уверенность, манеры, жесты, речь – всё в ней казалось совершенным. Когда Элия вошла в комнату – в скромном тёмном платьице, без косметики, с поникшей головой и опущенным скромным взглядом,– та стояла позади Эзры, с длинными завитыми волосами, ярко накрашенная, в обтягивающем чёрном одеянии. В её глазах Элия прочла интерес к себе и какое-то ожидание и надежду.

Разговор пошёл о том, чтобы вступить в отношения с евреем, остаться с ним в роли его спутницы до конца дней. Это не было платой за его услуги, нет. Позаботился об отце Элии он бескорыстно, как и обещал. Но Элия оказалась для него находкой. Той, которую он искал всю свою жизнь, а, по всей видимости, длина её выходила за рамки возможных представлений обычного человека. Чистота Элии, её внутренний свет, бескорыстная душа, незамутнённый ум и огромный потенциал, невидимый пока обычным глазом, вдохновили его на небывалые доселе решения и перспективы. Но реализовать он их мог теперь только с её помощью, с её добровольной и чистосердечной поддержкой. Поэтому тут он не мог приказывать, эта новая всплывшая деталь событийной ленты приказывала ему. И он подчинялся.

Эзра беседовал с ними двумя, ведь, обладая магическими способностями и влиянием, он мог делать это с обеими половинками одновременно. Объявившаяся «половинка» Элии была согласна, сама же она сомневалась, сидела и грустно молчала. Еврей сказал, что согласия одной половинки недостаточно, так как при всей привлекательности, он не «видит» её нижнюю половину тела, не физического тела, а как-то иначе. «Половинка» убеждала Элию согласиться, так как это предложение избавило бы их от многих бед в будущем, да и человек этот был необыкновенного влияния и магнетизма. Они могли у него многому научиться и изменить свою жизнь.

Тут Элия вздрогнула и… проснулась. Она по-прежнему сидела возле тела отца, на жёстком стуле при свете тусклой лампады. В углу комнаты девушка заметила какой-то несмелый блеск. Она поднялась со стула, подошла поближе и увидела, что на столике у кресла лежал, мерцающий в свете лампады, огромный драгоценный камень тёмно-красного цвета. В доме больше никого не было…

Остров «Вечной жизни»

Побег задумывался давно. Каждый из нашей неуклюжей троицы не мог помыслить провести в этом проклятом месте больше полжизни. Самым сложным местом была переправа через реку, эту двухсотметровую громадину, черную и холодную, но мы нашли выход. Длинные пеньковые веревки плелись несколько месяцев, так как материалы приходилось носить тайком и работать только глубокой ночью. Но мы справились.

На нашем острове, кроме заключенных, работало много народу, поэтому паром ездил два раза в день, чтобы привезти рабочих утром и увезти вечером. Для нас, погребенных в этих адских условиях недолюдей, паром представлялся чем-то вроде лестницы в рай, удостоенных которой могли быть только приближенные к богу счастливчики, и таким же недостижимым и желанным.

Каждый вечер мы с неизбывной мечтой бросали взгляд на светящиеся буквы «ПАРОМ» по ту сторону громадины-реки. Он всегда был освещен яркими лампами, дешевый ночной бар для работяг и маргиналов был открыт постоянно. Посетители злачного места были немногим счастливее нас, нищие, оборванные, пропахшие дешевым алкоголем, потом и кровью, влачащие жалкое полупьяное существование, но они были свободны, и это отличие делало их полубогами в наших глазах.

Иногда некоторых из нас удостаивали высокого доверия, отправляя на ту сторону в качестве паромщика для работяг. Выбирали самого послушного, преданного тюремщикам пса, стукача и сволочь, зная наверняка, что он вернется, ведь ему некуда больше идти. Мы знали об этой традиции, и в наш план входило внедрить одного из нас на место паромщика любой ценой. И однажды случилось так, что со стукачами стало худо, все как один, вышли из строя, кто в лазарете с тяжелыми травмами, кто бесследно пропал в наших бездушных цехах в жерновах молотилки. Надсмотрщики в бешенстве и недоумении искали виновных, наказывая нешадно всех подряд в надежде выяснить правду, но тщетно. Мы молчали, как глухонемые, принимая наказания без жалоб и недовольств. Вскоре все улеглось, но требовался паромщик, так как должность эта была неоплачиваемая, и желающих занять ее по доброй воле не находилось.

Поведение нашей троицы было в последнее время образцово-показательным, так как нам приходилось быть втройне осторожными и внимательными, не привлекать внимания тюремщиков, дабы не подвергнуть опасности наш замысел. Видимо потому в паромщики и выбрали меня. Мне стоило нечеловеческих усилий сдержать радость от такого счастливого стечения обстоятельств, и я с каменным лицом, с налетом легкого недовольства согласился с приказом.

Несколько дней надо мной производился особый надзор, следили за каждым моим движением, взглядом, шагом. Я и мои подельники ничем не выдали себя, мы даже перестали общаться на время и вскоре меня оставили в покое. Я методично переправлял народ на обе стороны реки, вид имел незаинтересованный и скучающий, но в душе моей с каждым днем росло безудержное ликование. Веревка была готова, оставалось перевезти ее на тот берег и укрепить на сваях. Но как это сделать? Даже когда никто на тебя не глядел, подобные действия никак не вписывались в обязанности паромщика и вызвали бы множество вопросов и ненужного внимания. Ставить под угрозу наш побег я не имел права.

И вот однажды случай улыбнулся мне. Перевезя работяг на домашнюю сторону, я получил приказ задержаться в ожидании новых заключенных. Их должны были привезти через пару часов, и начальство решило не гонять лишний раз лодку. К тому же мне уже удалось заиметь репутацию надежного паромщика, послушного и спокойного. Эти два часа мне разрешено было провести в баре. На такую удачу я даже рассчитывать не мог. Сегодня надо было во что бы то ни стало незаметно загрузить веревку на лодку. Когда несколько заключенных несли поклажу, работая грузчиками, я увидел среди них товарища из нашей троицы. Вместе со всеми он нес какие-то ящики и баулы. Укладывая груз на корму лодки, он незаметно подмигнул мне, кивнув на один из мешков, веревка там. Час побега приближался.

Свои два часа я провел не в баре. Нет, я зашел туда, конечно, но лишь выпить воды и осмотреться. Дорога была каждая минута. Спустившись к сваям, я быстрыми ловкими движениями привязал несколько веревок к толстым металлическим основаниям, другие концы укрепил на лодке. Веревки должны были остаться под водой, невидимы постороннему глазу до тех пор, пока мы не решим воспользоваться ими. Дело было сделано, и я вернулся в бар, всячески делая непринужденный вид и демонстрируя тягостное ожидание. Наконец новые заключенные, сопровождаемые конвоем, прибыли, были погружены на лодку и в молчании мы отправились на проклятый остров «Вечной жизни», как его в насмешку называли тюремщики, так как сюда свозили только самых никчемных, осужденных пожизненно, то есть навечно.

Когда ложка опустела, я пошел привязать ее к причальным креплениям. Незаметно отвязать концы дополнительных веревок, тянущихся с того берега реки не составило труда. Их я тоже закрепил незаметно под водой. Привязанные несколько грузиков на протяжении нашей предстоящей переправы, надежно убрало ее с поверхности воды. Теперь важно было не медлить, веревка - штука ненадежная, да и всякой нечисти водится в реке навалом, мало ли кому взбредет в голову почесать свои зубы об наш последний шанс на свободную жизнь.

Но и торопиться нельзя. Все должно произойти без суеты, выверен каждый шаг, ибо промах может стоить нам всем жизни.

Побег надо состыковать с грузовым поездом, идущим раз в две недели отсюда на большую землю. Забравшись в него, можно уже будет не беспокоится, найти среди бесконечного количества вагонов с заготовленным лесом практически невозможно. Отправленный эшелон никогда не возвращают, слишком опасны задержки в диких условиях нашей географии. Попасть в него до обнаружения нашей пропажи будет ключом к новой жизни. Мы могли вычислить отправления с точностью до минуты, так как на нашем берегу было отчетливо слышно, как машинист дает сигнал об отправлении. Обычно это случалось в ночи, что нам было чертовски на руку.

Остров охранялся формально. Ведь с него было невозможно убежать. Толща ледяной реки поглотила бы любого, рискнувшего войти в нее в любое время года. Первые десять метров стали бы последними в его жизни. Лодки же были надежно убраны в ангар под замок до утра. В связи с этим, у нас не вызвало никаких затруднений спуститься к причалу. Дрожь била каждого из нас. Не от холода, нет, хотя мы были почти не одеты. От страха, что наши приготовления могли пострадать за это время и труды пропали бы в ледяной бездне. Но к счастью веревки были целы. Мы натянули их так, что они приподнялись над водой примерно на метр и укрепили на металлических сваях островного причала. Этой высоты должно было хватить, чтобы не окунаться в воду, но требовало неимоверной сноровки, сил и выносливости от каждого из нас. Веревки было три, как и нас, но никто не сможет помочь другому в переправе, если что-то пойдет не так, если кто-то начнет падать или не выдержит напряжения, каждый сам за себя, и все мы хорошо знали об этом. Потому простились друг с другом тут, на берегу, не зная, свидимся ли там.

Начали... Я держался за веревку руками и ногами, если бы мог еще и зубами бы вцепился. Тело мое, сухое и жилистое, казалось тушей слона, тянущей вниз к смерти. Но жажда жизни, той, настоящей, свободной, заставляла меня вспюоминать всю возможную цепкость моих предков и держаться за свою веревку, как за соломинку, дарующую спасение. Что я только ни вспомнил за эти пару схчасов переправы! Бабушкину молитву, наказ матери перед последним делом, ее слезы в зале суда. Я видел себя в церкви маленьким мальчиком, когда отпевали бабушку, я вспомнил свои мысли тогда, я обещал ей вести благородную достойную жизнь. Как же я ее обманул? Почему не ёкнуло мое сердце, когда начинал свой путь по наклонной? Зачем сейчас пришло то воспоминание, далекое во времени и от моей никчемной жизни?

Резкий всплеск и сдавленный стон... минус один...

Слезы брызнули у меня из глаз, еще цепче держусь я за свою соломинку. Кого я оплакивал, не знаю, но на переговоры сейчас нет ни сил, ни возможности, все будет ясно на том берегу. Отправление поезда уже скоро, надо двигаться вперед.

Еще один всплеск... минус два... Теперь я остался один, надолго ли? Силы мои иссякали вместе со слезами. «Даже если мне удастся то, в чем мои товарищи не обрели успеха, и во что уже не верю я, нет, я гоню эти мысли! Гоню прочь, надо сделать все, что возможно, а дальше будь, что будет!» И снова образ меня маленького, и бабушка рядом. Я держу ее за руку, высоко задираю голову, смотрю ей в лицо. Она тоже смотрит на меня, гладит по голове, шепчет тихо: «Я верю в тебя, мой мальчик, я верю в тебя. Из тебя выйдет хороший человек, ты проживешь достойную жизнь». И слова ее эхом пронзают мое сердце, кажется и саму душу, впитываются каждой клеточкой и прорастают. И я ползу из последних сил, душимый рыданиями, слезы срываются порывистым ветром и падают в реку, смешиваясь с ее водами, которые кажутся все ближе и манят своей смертельной холодностью и мощью. Но превозмогая себя, я ползу и шепчу: «Я обещаю бабушка, я клянусь! Клянусь оправдать твое доверие, не подвести тебя! Бабушка, милая, скажи там на Небесах Богу, замолви за меня словечко, передай мое обещание, мой обет! Если я выберусь отсюда, если обрету свободу, вся моя жизнь будет искуплением, посвящением Богу! Вся моя жизнь»...

Силы оставляют меня, руки не выдерживают больше напряжения, картинки в голове смазываются и сцены жизни несутся со скоростью локомотива так, что я не успеваю за ними, да и бессмысленно это уже. «Все кончено! - колоколом звучит в голове, - это конец!»

Я разжимаю окоченевшие пальцы, пытаясь задержать дыхание, чтобы не захлебнуться сразу в хватающей меня за одежду пучине, и падаю...

Полет мой был недолгим, всплеск, обжигание ледяной воды, удар о воду, затем еще один удар... о землю! Ноги быстро ощутили опору. Я переправился! Я на берегу новой жизни! Я свободен!

Замкнутый круг

Это был долгий путь в неизвестность.

Оставив дом, надежность, стабильность или хотя бы ее видимость, предсказуемость, личные вещи, отправился я в путь. Я точно не знал, для чего это путешествие нужно, но не пойти я не мог. Леса Индии, высокие, цветущие, скрывали в себе все те уроки и препятствия, с которыми мне предстояло столкнуться, но я о них тогда и не догадывался.

Последняя забегаловка, на которой оканчивалась привычная мне жизнь, исчезла в листве деревьев, и я оказался один на один с природой. Я любил природу, всегда относился к ней бережно и с почтением, и она сейчас, казалось, хотела отплатить мне взаимностью. Несмотря на ее дикость и таящуюся силу, настроена она была дружелюбно и старалась помочь в моем деле.

Я только и знал, что должен двигаться вперед. И был уверен, что не собьюсь с пути и узнаю то место, в которое должен прийти. Сколько прошло, несколько дней или несколько недель, я затрудняюсь сказать точно, ибо время здесь бежит с иной скоростью. Тут вообще все происходит по другим законам, а потому и привычные измерители невластны. Итак, прошло время. Я вышел на какой-то затерявшийся в джунглях монастырь, по крайней мере такое было от него ощущение. Зашел внутрь и… оказался женщиной, уборщицей в богатом доме. Жизнь тут казалась сказкой, дел немного, работа не пыльная, требования не высокие. Еда, кров и стабильность. Та самая, которой я лишился, отправившись в путь. Хозяев нет дома, это просто пустой дом. Тишина, комфорт…

Я ушел оттуда, пробыв какое-то время, вспомнив о пути. Дальше были горы. Не очень высокие, хотя бы в том месте, где шел я, но привычные вещи оставались все дальше и все менее доступны, обратного пути не было. Карабкаясь и срываясь, царапая кожу и обдираясь порой до глубоких ран, я продолжал двигаться вперед. Я был один, но ощущения одиночества не было. Словно за мной кто-то все время присматривал, давал подсказки, держал руку на пульсе что ли. Я по прежнему знал, что на верном пути. И по прежнему не знал о цели, но меня это не беспокоило. Леса уже не было, только камни и где-то вдалеке было море.

По берегу, скалистому и неудобному, я шел уже не один. Я не видел, кто впереди меня, но чувство семьи или родственности не покидало. Иногда даже вел ребенка за руку, помогая пройти особо трудные места. Бревна, скользкие камни, хищные рыбы постоянно тормозили путь, кидаясь под ноги и заставляя подпрыгивать, переступать, быть предельно внимательным и за себя и за ребенка. Но спокойствие, какое-то несвойственное и непонятное при таких обстоятельствах, неизменно присутствовало.

Дальше чувствую себя собой. Башня, строение из старого камня, давнишнее, можно сказать древнее, и мне надо попасть на верхний этаж. Там меня ждут, точнее нас, но я уже совсем не вижу, с кем я иду. Но это не важно, он или они впереди и уже зашли в комнату. У меня в руках книга о Саи Бабе. Или не у меня, но моя. Она брошена (мной или не мной) на табуретку у дверей, в которую мне предстоит войти. Я решаю взять ее все же. Я понимаю, что мы идем к Свамиджи, но книгу хочу взять с собой.

Комната полутемная, синеватые тени всюду, аквариум что ли какой-то стоит, дополнительно освещая пространство. На месте Свамиджи стоит Саи Баба. Обернулся ко мне, улыбается приветственно. Он ожидал меня увидеть, я - нет. Но я рада, я тут я. Он стоит посреди комнаты очень маленького роста, чему я удивляюсь, но мне не с кем разделить свое удивление. В комнате еще есть люди, но они сидять по углам, их не видно в темноте. Вижу только Его. Показываю с улыбкой Ему книгу, он кивает, тоже с улыбкой, приглашает жестом сесть. Я сажусь у окна, чтобы видеть Его, стоящего в центре комнаты. Он говорит с доброй усмешкой, что раз я села на место учителя, то давай, мол, учи. Мне немного некомфортно от этого замечания, но в целом чувствую себя органично на этом месте. Пытаюсь что-то сказать, получается. В какой-то момент понимаю, что хочу сесть рядом с ним. Подхожу и сажусь, заглядываю в его кригу, понимаю частично что там написано, кажется на санскрите, и это уже Свамиджи. Читаем с ним вместе. Очень волнительно быть так рядом с Учителем.

Мне нравится.

Побережье, чуть больше полоса земли, находиться здесь уже гораздо удобнее. Я осознаю, как далеко я уже ушел от привычной жизни, недосягаемо далеко. Мы с женой и ребенком сидели на покрывале, что-то вроде привала, отдыха. Солнце согревало, приятно все, трака даже есть, но рассиживаться нельзя, идем. Все вещи снова оставляем на месте привала, словно вернемся вот-вот. Но чем дальше отходим, тем больше понимаю, что никогда не вернемся. Сожалею об оставленных вещах, ведь их так немного, пригодятся же, переодеться после дождя, укрыться от холода, просто сменить одежду. Супруга знает гораздо меньше меня, но уверенность идти и не возвращаться у нее больше моей. Мы не можем вернуться. Это просто невозможно. Так же невозможно, как взять эти вещи с собой перед уходом. Смиряюсь, иду, черпая силы не знаю в чем, наверное, в остатках уверенности, что была в начале пути.

Начинает моросить, укрытия никакого нет, отвесные скалы, пески, море. Я начал чувствовать, что моя одежда намокает, тоскливо внутри от знания, что где-то недалеко лежит все наше добро и так же мокнет, как и мы сейчас. Чувство безвозвратности и расставания навсегда. Говорю вслух, что одежда пропала, ходить нам мокрыми теперь, а весь скарб остался вообще в машине в двух днях пути, а потому недосягаем точно, и наша привальная одежда была последним шансом на комфорт. Пропавшим шансом. Забираемся на какой-то пандус, выходящий в море. Смотрим вдаль, мокнем. Но я уже смирился. Мокрые, так мокрые, просохнем, человек ко всему привыкает.

Идем по берегу. Вот солнце появилось. Я уже снова я. Снимаю кофту, красную спортивную, обвязваю вокруг себя, чтоб просохла. Ветерок обвевает приятно, одежда на мне остальная легкая, почти прозрачная, развевается на ветру. Я раскинула руки, подняла лицо к ветру.

Побережье, много песка, но какого-то серо-голубого, люди вокруг, их много, все чем-то заняты, едят, смеются, сидят кучками. Я иду с Ошо. Я снова мужчина. Идем рядом, разговариваем. Я пытаюсь понять куда дальше идти, расспрашиваю его, он думает о чем-то, отвечает не сразу. Он выглядит немного озабоченным, то ли сомневается в чем, то ли варианты прикидывает. Поднимаемся по крутой лестнице, то ли на маяк, то ли просто сопровождаю его куда-то по его делам. Разговор подробный между нами, доверительный. Я даже начинаю что-то понимать из того, что он мне объясняет. Успокаиваюсь как-то, есть только очень хочется. Прошу его позволить поесть где-то здесь, может он распорядится или попросит кого-то, чтобы нас накормили. Он мрачнеет и говорит, что не во всех местах есть полезно. Тут нельзя. Но в двух днях пути есть место, в котором он начинал свой путь. Отправляйся, говорит, туда. Найдёшь Раджниша, я с ним начинал свой путь. Он все ещё там, Ошо знает это наверняка. Передашь ему весточку от меня, говорит, и скажешь, что я просил вас накормить. А здесь нельзя. Я понимаю, что Ошо и есть Раджниш, но это раздвоение не вызывает у меня сильного удивления. Просто понимаю, что и тут Раджниш и там. Я поблагодарил за участие и помощь. Вышел на берег, пытаюсь объяснить жене то, что сейчас услышал. Она настаивает поесть тут, так как очень голодна. Я передаю ей слова Ошо, что не во всех местах есть одинаково полезно, говорю, что сам не ел два дня, но это не страшно, через два дня доберемся до места, указанного Ошо, и там Раджниш нас покормит. Она скептически делает какое-то замечание. Я делюсь с ней ощущением, что когда нет веры, то поток, канал связи с Богом, тонким планом как-то иссякает, закрывается. Она сожалеет о своем неверии, перестает иронизировать, становится искреннее, готова положиться на меня безоговорочно. Канал восстанавливается.