Волчий царь. Тени прошлого

‒ Едемте, барин.

Аркадий закурил папиросу и смотрел, как Митька ловко запрягает лошадей в сани. Позавчера он не успел толком их рассмотреть. Это был небольшой аккуратный возок с изогнутой спинкой, украшенной затейливым узором. Внизу была заботливо насыпана сухая солома, чтобы в поездке ноги не мерзли.

Аркадий сел и укрылся пологом из овчины.

‒ Дорога дальняя, барин. Ну да ничего, доберемся с божьей помощью, ‒ сказал кучер, усаживаясь на облучок. Потом щелкнул кнутом и крикнул:

‒ Ноо, пошли…

Лошади потянули, сани тронулись с едва слышным скрипом, заскользили вдоль русла Скородынки, укрытого снегом. Теперь на реке не было видно промоин, видимо мороз победил быструю воду. Выехав на дорогу, ведущую к Мещовску, Митька спросил:

‒ Как поедем, барин? Можем махнуть по тракту через город. Или напрямки, но там лес густющий по дороге, не дай боже заблукать в такой-то мороз.

‒ Давай по тракту, так вернее будет. День короткий, хорошо бы засветло нам возвратиться.

Они свернули в село Серебряно, мимо проплыла древняя Успенская церковь. Когда-то это была вотчина бояр Лопухиных, и здесь родилась первая жена Петра Великого, Евдокия. Сейчас село пришло в упадок, боярские палаты разрушились, виднелись только вросшие в землю крестьянские избенки.

Глядя на унылый пейзаж, Аркадий размышлял о вчерашнем происшествии. Ему вдруг подумалось, что напрасно он ввязался во все это.

«Какое Шалово, какая блаженная? ‒ думал он. ‒ К чему все это? Через несколько дней меня здесь уже не будет, и вернусь я, дай бог, через полгода. Так недалеко и до спиритизма дойти... Я же нормальный человек, в духов не верю», ‒ убеждал Аркадий сам себя, но, впрочем, без особого успеха.

За Михайловкой тракт повернул влево. По обеим сторонам дороги стояли засыпанные снегом строевые сосны. Аркадий достал часы. Было уже почти три пополудни. До ночи вернуться они, скорее всего, уже не успеют. Ярко-синее зимнее небо начали затягивать облака. Солнце то выходило, то скрывалось. Поднялся сильный северный ветер, сбрасывавший снег с деревьев и задувавший под полог. Где-то в глубине леса раздался сильный треск, старая сосна не выдержала порывов ветра и упала с глухим стуком на промерзшую землю.

Кучер повернул к Аркадию красное от мороза лицо с заиндевевшими ресницами.

‒ Обратно ехать, барин, будет тяжко, ветрище-то какой… страсть...

Аркадий уже был не рад, что отправился так далеко в такую-то погоду. «Да и мать волноваться будет, если не приедем назад сегодня. Ну уж как придется».

А погода все ухудшалась. Ветер свистел в кронах деревьев, пошел мелкий злой снег, коловший лицо, забивавшийся под воротник. Въехав на пригорок, Митька крикнул:

‒ Шалово впереди. Почти приехали.

Через снежные заряды Аркадий увидел вдалеке нечеткий силуэт высокой церкви и услышал, как ему показалось, далекий колокольный звон. «Почудилось?»

На окраине села они свернули влево к ближайшей избе, в окне которой был заметен огонек. Вход в сени занесло, и Аркадий стал отгребать снег ногами. Вдруг дверь открылась. На пороге стоял сгорбленный старик в грубой поддевке. Его спутанные седые волосы обрамляли морщинистое лицо. Аркадий поздоровался. Старик жестом пригласил войти.

‒ Вы по какой надобности к нам? Погода-то какая, недолго и замерзнуть. Давно таких буранов не было, ой давно. Дороги, поди, все замело. Вы, небось, чаю хотите, с морозу-то…

Аркадий, слушая старика, подумал, что тому, похоже, и поговорить не с кем. Казалось, что тот рад непрошеным гостям, невесть как взявшимся у дома в такую пургу.

‒ Меня Михал Трофимыч звать, бывший волостной старшина. А теперь я старый, не гожусь ни на что... Так чай-то будете? – старик вопросительно посмотрел на Аркадия.

Аркадий, хотя и торопился найти блаженную, о которой рассказала ему мать, от чая решил не отказываться. Он замерз, не чувствовал пальцев, а на щеках ощущал неприятное пощипывание, как при легком обморожении.

‒ Да, спасибо за приглашение. Можно и чаю.

Старик вышел в сени и принялся растапливать самовар. В открытую дверь шмыгнула небольшая бело-рыжая кошка. Увидев незнакомцев, быстро побежала и запрыгнула на печку.

Михаил Трофимович вернулся в комнату, плотно прикрыл дверь.

‒ Сейчас-сейчас, вот закипит, и будем чаек пить.

На лавке Аркадий заметил старую газету, «Калужские губернские ведомости». Старик перехватил его взгляд.

‒ Да, грамоте обучен, а как без грамоты-то волостному старшине. Сейчас детишек читать учу. А вы кто такие будете?

Аркадий вспомнил, что не представился.

‒ Аркадий Васильевич Протопопов, студент из Москвы. Приехал к матери в Великорецкое.

Глаза старика оживились.

‒ Так вы, видать, сын Василия Васильевича, помещика из Великорецкого? Знавал, знавал. Крестьяне его уважали, добрый был. Народ не обижал. Царствия небесного…

Аркадий почувствовал, что старик говорит от души, а не просто для того, чтобы поддержать разговор или сделать ему приятное. Его отец действительно считался среди мещовского помещичьего сословия либералом.

Аркадия стало клонить в дрему, он отогрелся, и теперь по всему телу разливалась приятная ломота.

Старик начал накрывать на стол, достал чашки с блюдцами. Аркадия удивило, что были они не из дешевых, с позолоченными ободками и узорами. Это было необычно, крестьяне, как правило, использовали простую глиняную посуду. Он перевернул одну из них. На дне стояло яркое клеймо лазоревого цвета «Фабрика Гарднеръ в Москве».

Заметив, что Аркадий с интересом рассматривает чашку, Михаил Трофимович улыбнулся.

‒ За беспорочную службу подарок. От нашего помещика, Александра Павловича, он нас тоже не обижал, как и ваш батюшка.

Чай пили молча, вприкуску с колотым сахаром. Аркадий подумал, что вернуться в Великорецкое им сегодня не судьба. Крестьяне ложились рано, а ведь надо было поговорить с блаженной, коли жива еще. Плохо было то, что он даже не знал ее имени.

‒ Михаил Трофимович, хочу вас спросить... Здесь в Шалово лет двадцать назад была одна блаженная…

Старик оторвался от блюдца, которое держал на растопыренных узловатых пальцах, посмотрел на Аркадия. Казалось, что вопрос его не удивил.

‒ Да, была, Акулиной звали. Не блаженная, а ведунья. Померла лет десять назад, за погостом похоронили. Дочка ее осталась, Марья, через четыре дома от меня живет. Вы зачем Акулину-то искали? Спросить чего хотели? У Марьи тоже дар есть, от матери, видать, передался.

Аркадий на секунду замешкался. Он не знал, что именно следовало отвечать. Не расскажешь же старику про духа, который ему является.

‒ Мама сказала, что у нее можно много чего узнать, ‒ пробормотал Аркадий, не глядя старику в глаза.

‒ Теперь не узнаете уж, наверное. Вам про дела сердешные послушать, небось, интересно. А Марья все больше с покойниками говорит.

Аркадий почувствовал странное волнение внутри, услышав, что старуха разговаривает с мертвыми. На секунду Аркадий опять засомневался в том, правильно ли он сделал, что поехал в Шалово. А вдруг ему и не нужно раскрывать эту тайну? «Зачем? Может, лучше оставить все как есть?» Но он тут же отбросил эту мысль.

‒ Я, ‒ сказал он, ‒ хотел у Акулины как раз про мертвых узнать. Намедни видел в своем имении призрака мальчика маленького, и он со мной говорил. Лет семь – восемь ему. Ваней назвался.

Старик, услышав имя, изменился в лице. Казалось, что оно в мгновение потемнело, черты стали более резкими.

‒ Что он еще сказал? Может родителей своих поминал? Или еще чего?

Аркадий, глядя себе под ноги, тихо произнес:

- Сказал, что сын Марфы из Великорецкого, крестьянки. Она тоже умерла давно, лет пятнадцать назад. Матушка моя говорит, что Марфа эта искала сына долго, к Акулине ходила...

Михаил Трофимович вдруг тихо заплакал, слезы стекали по морщинистым щекам в седую бороду. Закрыл лицо руками и раскачивался из стороны в сторону.

‒ Марфушка, сестренка моя… Ваня...

В избе повисла тишина, только было слышно, как за печью скребла мышь, да снаружи неистово завывал злой ветер и бросал снег в темное окно.

‒ Она его долго искала.., да так и не нашла, ‒ тихо, почти неслышно произнес Михаил Трофимович.

‒ Мама говорила, что волки его разорвали, ей, по крайней мере, так сказали. Но я хочу узнать, что же с ним действительно случилось. Акулина-то знала, наверное, раз Марфа у нее была.

Старик посмотрел на Аркадия покрасневшими глазами.

‒ Марфа тогда ничего мне не рассказывала. Она тут, почитай, никогда и не оставалась, сразу обратно возвращалась, в Великорецкое. Сказала однажды только, что волки тут не при чем. Человек убил Ваню, а потом спрятал, чтобы не нашли.

‒ А кто убил, Акулина не баила? – вмешался в разговор Митька.

‒ Нет, ‒ покачал головой старик. ‒ Или, может, Марфа решила не рассказывать.

Аркадий перебирал причины, по которым Ваню могли убить. Может он видел чужое преступление? Или он сам совершил что-то такое, за что могут лишить жизни? А может его убили в отместку Марфе?

‒ Михаил Трофимович, я хотел бы поговорить с Марьей. Может ей мать что-то рассказывала. Проводите нас к ней?

Старик опять покачал головой.

‒ Да поздно уже, спит она, поди. Здесь рано ложатся, особенно зимой. Утром сходим. А вы заночуйте у меня, возвращаться по такой погоде опасно. Вчера поблизости опять волков видали, они сейчас голодные... На прошлой неделе один в Зеновке, это через поле отсюда, залез в овчарню, двух овец зарезал.

Аркадий стал было отнекиваться, мол, неудобно, недалеко на тракте есть постоялый двор, но в глубине души был благодарен старику. «У него в избе чисто, а на постоялом дворе клопы спать не дадут». Старик, между тем, настаивал.

‒ До постоялого двора еще добраться надо, тут версты полторы, а то и две. И ехать опять же через лес. Оставайтесь. Не стесните меня.

Аркадию постелили на хозяйской кровати в соседней комнате, вход в которую был завешен белой ситцевой занавеской. Оказавшись там, Аркадий с удивлением обнаружил застекленную горку. На верхней полке лежал псалтырь, по виду очень старый. Кожаный переплет наполовину истлел.

‒ Это тоже подарок, ‒ пояснил старик, кивнув на горку.

Кошка забежала следом и запрыгнула на кровать. Михаил Трофимович аккуратно взял ее и спустил на пол.

‒ Не мешай, гость устал, пускай поспит.

Та особо не противилась, стала умываться, изредка поглядывая с интересом на незнакомого человека.

Над кроватью Аркадий увидел необычный, явно старинный предмет в грубо сколоченной деревянной рамке. С небольшой круглой пластины из светло-серого металла скалилась морда волка. Казалось, что он живой и глядит Аркадию прямо в душу.

‒ Михаил Трофимович, а что это у вас тут, на стене?

‒ Где…? А, это... Подарок отца моего. Нашел, видать. Он бугровщиком был, хотя и не особо удачливым. Знаете, Аркадий Васильевич, кто такие бугровщики? В прошлом веке много их тут было. Граф Уваров раскопал несколько древних курганов у Нигвы, да бросил. А мужики местные потом долго еще рыли, золото искали. Вот их бугровщиками и называли. И отец копал, разбогатеть хотел. А золото никто так и не нашел, нету тут этого золота. Давайте уже спать, поздно...

Старик задул свечу, и в комнате стало темно.

Аркадию снилось странное. Он стоит на берегу реки, рядом с мостом. Лето, скорее всего, июль. Жара, на небе ни облачка, воздух наполнен гулом шмелей и пчел, собирающих нектар с малиновых цветков иван-чая. Он тут везде, насколько хватает глаз. Внизу поблескивает черная вода и в ней отражаются мелкие кусты ракитника, растущие у самой кромки берега. По поверхности неслышно скользят водомерки. Вот чуть в стороне что-то громко плеснуло. «Большая, – подумал Аркадий. – Откуда здесь такая крупная рыба?». Один из кустов ракиты склонился к самой воде, ее ветви касаются поверхности. Когда дует ветерок, на воде появляется легкая рябь. Аркадий поворачивается, собираясь идти домой. Перед ним стоит маленький мальчик и пристально смотрит ему в глаза. Он в мокрой, прилипшей к телу рубахе. В волосах запутались водоросли и тина, с них течет вода. Аркадию не страшно, он как будто давно знает этого ребенка.

‒ Аркаша, не уходи, мне здесь скучно и совсем не с кем играть, только Жюль иногда приходит, но с ним неинтересно. Он не играет, только стоит на берегу и иногда плачет. Однажды он мне вот что подарил.

Мальчик протянул Аркадию какой-то маленький предмет. Аркадий взял из холодной мокрой ручки кружок серо-коричного цвета. Это была старая форменная пуговица с цифрой 30 посередине.

‒ Жюль хороший, не злой. Он тоже хотел бы уйти отсюда, но не может. Ему здесь не нравится, говорит, что пусто тут.

Аркадий внезапно проснулся от того, что что-то мягкое бесшумно запрыгнуло на кровать, послышалось тихое мурчание. Кошка, которой надоело сидеть на холодном полу, решила погреться и легла у ног Аркадия.

Аркадий опять погрузился в сон. Он стоял на берегу той же реки, но погода резко изменилась. Бушевала гроза, сверкали молнии, оглушительные раскаты грома, казалось, не замолкали ни на секунду. Порывы ветра пригибали к земле заросли иван-чая, трепали ветви ракит, срывая с них листья. У самого берега Аркадий заметил светлое размытое пятно. Оно медленно перемещалось в его сторону. Из воды показалась рука, схватилась за ветку ‒ это был Ваня. Мальчик выбрался на берег, с его одежды ручьями стекала вода.

‒ Братец, не оставляй меня здесь, не уходи, пожалуйста, ‒ прошептал он.

При вспышке молнии Аркадий увидел на виске у Вани какое-то темное пятно. «Может, испачкался чем, берега-то илистые», ‒ подумал Аркадий. Ваня вдруг исчез...

Аркадий открыл глаза, в окно светило яркое зимнее солнце. Он вышел из комнаты и увидел, что Михаил Трофимович несет из сеней дымящийся самовар. Митька уже сидел за столом и от нечего делать рассматривал заскорузлые ногти на руках.

‒ Доброе утро, Аркадий Васильевич, хотя на дворе уже день, ‒ поприветствовал его хозяин. ‒ Сейчас чайку попьем и пойдем к Марье. Погода-то какая... холодно только. И снегу намело, с трудом дверь открыл. А так бы и остались у меня до весны, - усмехнулся он.

Выпив чаю, пахнущего березовым дымом, они стали собираться. Аркадий с неудовольствием почувствовал, что его бурки, в которые накануне забился снег, высохли не до конца и холодили ноги. И сон не выходил у него из головы. «Братец? Может, это просто такое обращение?» Он не раз слышал, как его отец, обращаясь к дворне, говорил: «Ну что же ты, братец, опять напился?» «Но все равно странно. Хотя как этот маленький мальчик может быть моим братом? Немыслимо».

Старшая сестра Аркадия жила с мужем в Петербурге, но братьев не было, даже двоюродных. Род Протопоповых угасал, его дядя Николай был бездетен, а тетка Елена умерла в молодом возрасте от дифтерии. Детей у нее не было, она даже замуж не успела выйти. Ее могила, украшенная красивой мраморной скульптурой скорбящего ангела, находилась в парке, недалеко от усадьбы. Дед Василий очень любил дочь и пригласил итальянского скульптора, который долго жил в поместье, создавая памятник, который по замыслу деда должен был стать копией его любимой Елены. Дед, пока был жив, часто подолгу стоял у ее могилы. Аркадий однажды видел, как тот, суровый отставной генерал, плачет. По завещанию деда его похоронили рядом с могилой дочери.

Под конец жизни дед мало с кем общался, почти не выезжал из имения, куда переселился после выхода в отставку в самом конце прошлого века. Единственным неродным человеком, по-настоящему привязанным к нему, несмотря на тяжелый дедов нрав, был денщик Прохор. Дед про себя шутил, что он во всем следует примеру генералиссимуса Суворова, даже денщик у него тоже Прошка. Тот умер в Великорецком вскоре после деда. Отец Аркадия, который знал его много лет, иногда ходил на могилу Прохора на кладбище около Никольской церкви.

Аркадий вышел из избы, неторопливо достал из кармана шубы коробку папирос и закурил. Предложил папиросу и Михаилу Трофимовичу, тот с интересом глянул на коробку:

‒ «Зефир», – произнес он. ‒ Александр Павлович, царствие ему небесное, такие же курил. А я вот не курю давно, хотя раньше много смолил… ой много, махорку у нас тут хорошую растят, даже на ярмарках продают, и на мещовской, и на барятинской! Слыхал, что хотели в Москву везти, но передумали почему-то...

Они пошли по заметенной глубоким снегом единственной улице Шалова по направлению к храму. Светило солнце, и от деревьев на сверкающий снег ложились пересекающиеся тени. Из-за заборов брехали собаки, и их лай далеко разносился над окрестными полями. Аркадий вдруг увидел цепочку крупных следов. Они наискосок пересекали улицу и вели в поле.

‒ Михаил Трофимович, чьи это следы? – спросил Аркадий.

‒ Чьи-чьи, волчьи, ‒ ответил старик. В его голосе слышалась тревога. – В этом годе они еще до Юрия Холодного к домам подбираться стали.

Аркадий, не очень хорошо разбиравшийся в народных праздниках, взглянул на старика.

‒ Девятого декабря празднуется, ‒ пояснил Михаил Трофимович. ‒ Но это только один волк, а рассказывают про большую стаю. Ночами сейчас ох как опасно ездить... Дорога на Мосальск-то совсем глухая, хоть и старая. Деревень до самого, почитай, Воронина нет, а это верст десять, а то и поболее. Да и обратно, в сторону Мещовска, места глуховатые.

Они подошли к небольшой избе, вросшей в землю настолько, что единственное оконце едва выглядывало из сугроба. Из покосившейся выщербленной трубы тянулся к небу прозрачный дымок. Было видно, что сегодня из дома никто не выходил, снег у неплотно прикрытой дощатой двери был нетронутым.

Михаил Трофимович, обогнав Аркадия, подошел и громко постучал.

‒ Марья, ты дома?

Никто не ответил. Он еще раз постучал, потом дернул дверь. Та немного приотворилась, мешал снег. Старик отгреб его от двери и им удалось войти. В холодных сенях сильно пахло кислой капустой.

На печи сидела сгорбленная старуха. Ее седые космы были похожие на паклю, лицо, покрытое глубокими морщинами, напоминало кору старого дерева, губы запали, а глаз закрывало большое бельмо. Из-под ног Аркадия метнулась курица, захлопала крыльями и взлетела на печь.

‒ Ну здравствуй, Марья, ‒ почти прокричал Михаил Трофимович и сел на лавку.

Аркадий и Митька тоже поздоровались.

‒ Громче говорите, она совсем глухая, ‒ сказал Михаил Трофимович. ‒ Ты как живешь, Марья? Вот к тебе человек приехал, спросить чего-то хочет. Про Акулину, про старые времена.

Старуха с трудом слезла с печки, кое-как доковыляла до лавки. Было видно, что каждое движение дается ей непросто.

Аркадий не знал с чего начать. Его смущало присутствие Михаила Трофимовича и кучера, а старуха до сих пор не произнесла ни одного звука. Казалось, та не только глухая, но и немая. Вдруг она громко закричала:

‒ Здравствуй, Миша, хорошо живу я, очень даже хорошо, ‒ и, обращаясь к Аркадию, ‒ а ты кто будешь?

Аркадий подумал, что надо представиться как-то покороче, без чинов.

‒ Аркадий, из Великорецкого, ‒ произнес он, глядя на старуху. Ее бельмо мешало ему сосредоточиться.

Старуха внимательно посмотрела на Аркадия, потом обратилась к Михаилу Трофимовичу и Митьке:

‒ А вы выйдите, да не подслушивайте, мне с барином поговорить надобно.

Аркадий услышал, как со скрипом закрылась дверь, они остались одни. В печи потрескивали дрова. Дверца прилегала неплотно, дым попадал в комнату, и казалось, что изба топится по-черному.

‒ Видала я тебя, барин, ‒ сказала старуха и громко засмеялась. Ее смех напоминал сорочий клекот. ‒ Миша, небось, баял тебе, что посильнее матери-то буду? Я ведь не только с покойниками говорю, я и прошлое вижу, и будущее. Ко мне многие приезжают. Даже с Петербурха самого однажды люди были. Важные господа… Про Гришку все расспрашивали, старца святого. Да никакой он не святой! Хлыст, черт сибирский. Демон в нем сидит, истину говорю, демон. Он и царя-батюшку нашего погубит, и семью его.

Аркадий понял, что она говорит про Распутина.

Марья вдруг уставилась на Аркадия своим единственным глазом. От этого взгляда ему стало не по себе.

‒ Вот ты хороший человек, вижу, что хороший. Но страшно тебе, покойники приходят, пугают... А ты не бойся их, Ваня не страшный, да и Жуль тоже. Али ты Жуля еще не видал? Он тоже в Великорецком у вас. Да они там не одни, такое уж место. У вас дубы есть старые. Ведьмы, колдуны от века собираются у них, еще со времен дохристовых. Много там душ у вас неприкаянных. А Ваню жалко, он все-таки брат твой, хоть и матери у вас разные. Да, видать, не судьба была вам на этом свете увидеться.

Аркадий побледнел, вспомнил странный сон, голова стала тяжелой, как будто чугуном налитой.

‒ Ты его не гони, ‒ продолжила старуха. ‒ Марфа его сколько лет искала... Мать-то моя, Акулина, ничем ей не помогла. Ваня с ней говорить не захотел, а со мной говорит. Рассказал, как его убили и кто убил. Мать твоя, Мария, про убийство случайно проведала. Тебе говорить не хочет, боится. Скажи ей имя Прохор.

Старуха замолчала, куталась в зипун. Печь топилась, но в комнате все равно было холодно.

‒ Иди, дорожку теперь ко мне знаешь, можешь приезжать, когда пожелаешь. Чаю в следующий раз мне привези да пряников, только чтоб мягкие были...

Старуха опять умолкла. Казалось, она сказала Аркадию все, что хотела. Он поднялся, поблагодарил и собрался уходить.

Вдруг старуха снова заговорила:

‒ Дар у тебя есть теперь, не знаю, как это получилось, но есть. Еще несколько дней назад не было, а теперь появился. Это все Великорецкое... Будешь мертвых видеть, разговаривать с ними. Не бойся, они плохого не сделают. Не отталкивай их, они тебе помогут, и не раз. Души-то много чего про прошлое знают, да и про будущее. Все, иди теперь.

Аркадий медленно вышел и оперся о стену. Дар, о котором сказала Марья, показался ему проклятием. «Зачем я вообще поехал сюда, зачем пошел к Марье? Лучше бы все оставалось, как прежде. Вернуться бы в Москву, в университет...» Он закурил, но дым был горьким, отвратительным настолько, что он выкинул недокуренную папиросу. Упав в снег, она с тихим шипением погасла. Краем глаза он увидел в окне лицо Марьи, та что-то кричала. Аркадий подошел к окну.

‒ Война будет скоро, барин, большая война, какой досель не бывало. Море, окиян крови прольется по всей земле. Многие души мертвых узреешь при жизни...

Аркадий плохо помнил, как дошел до дома Михаила Трофимовича, как пили чай, как он прощался, как садился в возок...

Они миновали Михайловку, дорога свернула к Мещовску. Небо заволокло низкими тучами, потемнело. Вдруг невдалеке раздался громкий вой. Сначала выл один волк, потом к нему присоединились другие. Лошади перешли на галоп, страх подгонял их. В перелеске чуть впереди между деревьев бесшумно скользили тени. Стая волков бежала наперерез саням. Их расчет был прост – перехватить путников на подъеме, где лошади замедлят бег. Аркадий увидел, что волки уже совсем близко, когда услышал топот тяжелых копыт. Шум нарастал. Волчий вожак остановился и громко завыл, потом повернулся и бросился за холм. Стая последовала за ним. В опустившемся на землю сумраке Аркадий заметил десятки призрачных всадников. Они неслись сквозь густой лес, как по ровному полю, в развернутом боевом строю, готовясь атаковать противника. Он видел пригнувшиеся в седлах фигуры с пиками, за спиной у них были белые крылья. Аркадий, любивший в детстве рассматривать книги деда по военной истории, видел такое на картинке в романе о Смутном времени ‒ польские крылатые гусары. Они не раз бывали в этих местах, но давно, лет триста тому назад, когда вся эта земля еще была под Польшей и Литвой. Только что они спасли ему жизнь. Кучер, не видевший всадников и не слышавший топота копыт, истово крестился и все повторял:

– Бог отвел, бог отвел.

ГЛАВА 3

В Великорецкое они въехали в полной темноте. Аркадий вылез у крыльца усадьбы и увидел, что Мария Афанасьевна сидит на террасе при свечах. Мать открыла дверь ‒ она была бледна, а глаза заплаканы. На столе Аркадий заметил старый молитвенник.

‒ Аркаша, милый, как же я за тебя испугалась! Думала, что вас волки разорвали. Ночью в доме опять были какие-то странные звуки, шаги... Я Мордана к себе взяла, так и просидела с ним всю ночь без сна. Даже камин не топила. Жаль, Даша до сих пор не вернулась. Без нее как без рук, ни приготовить, ни убрать некому. Ну что, ты видел эту блаженную?