Эротика загнивающего империализма

Колина рука, вытянутая у виска, чуть дрогнула. Пальцы нашли пилотку. Пилотка легла на голову.

Всё это заняло четыре секунды. Может быть, пять.

Логунов в это время смотрел на флаг. Иван Петрович — на барабанщиков. Маруся — Маруся повернулась именно в эту секунду к Алёше и что-то ему говорила, показывая в блокнот.

Никто ничего не видел.

Только Сергей — из окна радиорубки, с высоты, с правильным углом обзора — видел всё от начала до конца. И ещё Коля Ершов, который теперь стоял прямой и серьёзный, с пилоткой на голове, рука у виска, как будто ничего не было. Только уши у него стали такими красными, что это было заметно даже с расстояния двадцати метров. Такими красными бывают уши только у мальчиков двенадцати лет, которые только что были спасены от катастрофы и ещё не успели это осмыслить.

Люся вернулась на своё место. Коса у неё не качнулась. Галстук лежал ровно.

Сергей улыбнулся — тихо, сам себе — и чуть прибавил громкость. Торжественная музыка пошла в самый раз.

После линейки был обед.

Наталья Ивановна и её команда работали с раннего утра — Сергей это знал по запаху, который с восьми утра шёл с кухни через весь лагерь и не давал покоя. Столы в столовой были накрыты с необычной торжественностью: белые скатерти, вазочки с полевыми цветами — ромашки, колокольчики, иван-чай — которые кто-то успел набрать в лесу ещё до завтрака, пока роса не сошла.

Пионеры ели борщ — настоящий, густой, с мясом и со сметаной. Котлеты с картофельным пюре. Салат из свежих огурцов и помидоров с укропом. Хлеб — белый, выпеченный утром, ещё тёплый. Компот из вишни. В столовой стоял такой шум, какой бывает только там, где много детей и им хорошо: звон ложек, смех, чьи-то перекрикивающиеся голоса, стук стульев. Живой шум.

Гости обедали отдельно, в комнате при столовой — там был накрыт отдельный стол, за который Наталья Ивановна и две её помощницы носили блюда одно за другим, неслышно, быстро, с профессиональным достоинством. Иван Петрович сидел во главе стола. Логунов сидел справа от него и время от времени кивал — с видом человека, который в целом доволен, но привык не показывать этого слишком открыто. Для таких людей сдержанный кивок — это уже высокая похвала.

Сергей заглянул в столовую только на минуту — убедиться, что музыка из динамиков в зале звучит правильно: не слишком громко, чтобы не мешала разговору, и не слишком тихо, чтобы тишина не давила. Она звучала как надо: негромко, фоном, «Подмосковные вечера». Вальс плыл над белыми скатертями и вазочками с ромашками, и это было правильно.

Вечером пионеры выступали.

Программу Сергей знал наизусть — неделю согласовывал её с вожатыми, менял последовательность, подбирал записи под каждый номер. Хор первого отряда открывал концерт — «Взвейтесь кострами», потом «Картошка». Второй отряд показал сценку про Зарницу — смешную, с переодеваниями и с самодельными автоматами из картона, которые мастерили три вечера подряд. Третий отряд танцевал — этот танец они репетировали две недели, и девочки, которые в нём участвовали, к концу первой недели уже видели его во сне и просыпались с нужным движением руки. Четвёртый читал стихи о Ленине — торжественно, чуть громче, чем надо, как читают дети, когда очень стараются. Пятый показал акробатику — пирамиды, стойки, перекаты, — и это был лучший номер вечера, потому что за акробатикой следили с открытыми ртами.

Сергей сидел у пульта в радиорубке и переключал записи вовремя — без пауз, без неловких секунд тишины, когда дети стоят на сцене и не знают, что делать. Он знал цену этим секундам. Видел, как они убивают выступление.

Зал был полный. Гости сидели в первых рядах — строгие, в пиджаках. Пионеры позади — живые, шумные, болеющие за своих. Когда третий отряд танцевал, кто-то из зала крикнул «Молодцы!» — не из первых рядов, конечно, а из задних, где сидели старшие пионеры, — и зал засмеялся и захлопал по-настоящему, от души, а не по команде.

Иван Петрович смотрел на сцену с таким выражением лица, будто видел это впервые. Хотя, наверное, видел уже в девятый или десятый раз — каждый год одно и то же, открытие за открытием, концерт за концертом. Но выражение лица было именно такое — живое, тронутое. Как будто каждый раз впервые.

Маруся сидела у стены — прямая, с блокнотом, делала пометки. Что она там записывала — Бог знает. Может быть, замечания. Может быть, план следующего мероприятия. Может быть, что-то совсем другое. Маруся была человеком, у которого всегда есть план.

После ужина показали фильмы.

Для младших отрядов — «Приключения Буратино», советский, 1975 года, цветной. Это был хороший выбор — Сергей знал это заранее, ещё когда ставил кассету в аппарат. Младшие смотрели с восторгом, который нельзя сыграть и нельзя изобразить: настоящим, полным, детским восторгом. Буратино убегал от Карабаса — зал ахал. Мальвина строила глазки Буратино — зал хихикал. Пьеро страдал над своими стихами — зал смеялся, хотя Пьеро было жалко. Кто-то кричал подсказки на экран. Кто-то на кого-то шикал. Кто-то шикавших шикал в ответ. Именно так и должны дети смотреть кино: всем телом, во весь голос, не думая о том, прилично это или нет.

Для старших отрядов — и для гостей, которые задержались после ужина, — французская комедия «Высокий блондин в чёрном ботинке». Пьера Ришара в Москве тогда знали немногие. Гости смотрели сначала осторожно — незнакомое кино, незнакомый язык, — потом всё менее осторожно, потом совсем не осторожно. Логунов засмеялся дважды — оба раза негромко, но по-настоящему. Его сосед слева засмеялся три раза и значительно громче.

Михаил переводил из кинобудки — тихо, в микрофон, спокойным ровным голосом, чуть опережая действие на экране, чтобы слово падало точно в нужный момент. Он умел это делать так, что перевод не мешал изображению, а шёл вместе с ним — как тень, как эхо. Гости несколько раз оглядывались, ища, откуда голос. Не находили. Перевод шёл словно из самого фильма, словно французские актёры вдруг заговорили по-русски — легко, без акцента, с правильной интонацией.

После сеанса Логунов подошёл к Ивану Петровичу и сказал что-то негромко. Иван Петрович кивнул. Потом нашёл Сергея у радиорубки и сказал:

— Логунов спрашивает, откуда фильм. Говорит, такого в Москве ещё не видел.

— Районный кинопрокат, — ответил Сергей.

Иван Петрович посмотрел на него с выражением человека, который всё понимает и ценит деликатность именно там, где она нужнее всего.

— Районный, конечно, — повторил он тихо и ушёл.

Гости разъехались около одиннадцати.

Последняя «Волга» выехала за ворота. Красные огни её удалялись по просёлочной дороге — раз, два, три мигания за деревьями — и исчезли. Лагерь остался со своей тишиной: соснами, звёздами, дальним лаем собаки где-то за рекой.

Пионеры давно спали. Вожатые сидели на крыльце одного из корпусов — пили чай, разговаривали вполголоса, как разговаривают только поздно ночью, когда усталость уже прошла, а спать ещё не хочется. Кто-то тихо перебирал гитарные струны — не играя никакой мелодии, просто так, следуя пальцами куда-то. Люся Громова сидела среди них — с расплетённой косой, с кружкой чая в обеих руках. Тихая, довольная. Никто не знал про пилотку. Никто, кроме Коли Ершова, который лежал в своём корпусе в темноте и, вероятно, уже дал себе торжественное пионерское слово, что такого больше никогда не случится. Никогда в жизни.

Сергей дописывал журнал, когда в дверь постучали.

Это был Алёша — помощник Ивана Петровича, тихий парень, который весь этот долгий день сновал по лагерю со списком в руках и решал то, что Иван Петрович не успевал решить сам.

— Иван Петрович просит вас зайти к нему, — сказал Алёша. — Если не устали, конечно.

— Скажи, что иду, — ответил Сергей.

Он закрыл журнал, выключил последний усилитель, прислушался — тихо потрескивал, остывая, — и вышел.

Домик начальника лагеря стоял на опушке леса, там, где сосны расступались и открывался небольшой луг с высокой тёмной травой. Сергей шёл по тропинке, слушая, как под ногами похрустывают сосновые иглы. Ночь была тёплая, без ветра, небо густо усыпано звёздами — такое небо бывает только за городом, только в такие ночи, когда воздух совсем чистый. Где-то в темноте пел сверчок — монотонно, терпеливо, как будто у него было ещё очень много времени.

Из окон домика падал мягкий жёлтый свет.

Сергей остановился на секунду. Постоял. Потом постучал.

— Входи, входи! — послышался голос Ивана Петровича — не тот, что весь день, деловой и чуть усталый, а другой: тёплый, домашний, какой бывает у человека, который наконец снял пиджак и позволил себе выдохнуть.

Сергей вошёл и остановился в дверях.

Стол был накрыт.

Наталья Ивановна, видимо, поработала здесь заранее — и не торопясь, и с душой. В центре стола стояла большая чугунная сковорода с мясом — ещё тёплая, от неё шёл лёгкий душистый пар с запахом чеснока и жареного лука. Рядом — глубокая миска с картофелем, тушённым с луком, морковью и лавровым листом, с золотистой корочкой сверху. Капуста квашеная с клюквой в низкой глиняной плошке — острая, хрустящая, с тем особым кисловатым духом, который не спутаешь ни с чем. Голубцы в отдельной кастрюльке под плотной крышкой — плотные, домашние, с мясом и рисом в тугих капустных листьях. Хлеб — белый, нарезанный толстыми неровными ломтями, как режут дома, а не в столовой. И посередине всего этого — бутылка грузинского вина, тёмно-красного, с простой бумажной этикеткой, без затей.

— Присаживайся, — Иван Петрович кивнул на стул напротив. — Наталья Ивановна с утра старалась. Грех не воздать должное.

Он взял бутылку, наполнил два стакана — неторопливо, аккуратно, как человек, который уважает и вино, и момент, и собеседника.

— За открытие, — сказал он просто. Без речей. Без тоста.

Чокнулись. Выпили.

Вино было хорошее — тёплое, с горчинкой, настоящее. Не то, что продавали в московских магазинах под общей маркой «Грузинское». Другое. Сергей не был знатоком вина, но разницу почувствовал сразу.

Мясо было отличное — мягкое, с чесноком и с той особой жареной корочкой, которая получается только на чугунной сковороде и только у людей, которые готовят не по рецепту, а по чутью, по памяти рук. Голубцы — плотные, сытные, с рисом и морковью, в кисло-сладкой томатной подливке. Капуста хрустела так, как должна хрустеть квашеная капуста — коротко, сочно, с лёгкой кислинкой на языке.

Помолчали. Это было хорошее молчание — не неловкое, не вынужденное, а то редкое молчание, которое бывает между двумя людьми, когда им не нужно заполнять тишину словами.

— Хорошее было открытие, — сказал наконец Иван Петрович, накладывая себе капусты. — Одно из лучших за все годы. Это я тебе говорю не для красного словца. Дети выступали с душой. Логунов остался доволен.

— Аппаратура не подвела, — ответил Сергей.

— Не в аппаратуре дело. — Иван Петрович покачал головой. — Аппаратура — это инструмент. Инструмент может быть хоть самый лучший, а всё равно — мёртвый. А вот когда инструмент в правильных руках — это уже другой разговор. Это уже живое.

Он отпил вина, поставил стакан, посмотрел куда-то в угол комнаты.

Сергей проследил за его взглядом.

В углу, у стены, стоял футляр.

Иван Петрович поднялся из-за стола — не торопясь, с той основательностью, с какой встают люди, привыкшие делать каждое движение осмысленно. Подошёл к углу. Нагнулся, расстегнул замки футляра — один, второй — и достал балалайку.

Сергей не ожидал этого.

Балалайка была старая — гриф потемневший, отполированный многолетними прикосновениями пальцев, корпус с небольшой царапиной у нижнего края, с той особой патиной времени, которую не купишь и не сделаешь специально. Но струны натянуты правильно, и когда Иван Петрович сел обратно на стул и тронул их первый раз — просто провёл большим пальцем, пробуя звук, — звук вышел чистый, глубокий, объёмный. Совсем не такой, каким обычно представляют этот инструмент люди, никогда не слышавшие настоящей игры. Не ярмарочный, не лубочный. Настоящий.