Эротика загнивающего империализма

Сергей несколько минут молча изучал конструкцию.

Михаил стоял у двери с видом человека, который попал на лекцию по предмету, которого не сдавал и сдавать не собирается.

— Это всё что? — наконец спросил он.

— АТС. Автоматическая телефонная станция. — Сергей указал на стойки. — Начало пятидесятых годов. Примерно одного возраста с тобой.

— Старая?

— Очень.

— Работает?

— Сейчас проверим.

Сергей нашёл на стойке первое попавшееся реле — небольшую металлическую деталь с контактами — и подвёл к нему напряжение. Реле молчало. Контакты не двигались. Сергей увеличил напряжение. Реле продолжало молчать с достоинством человека, давно выполнившего свой долг перед обществом и теперь находящегося на заслуженном отдыхе.

— Залипло, — сказал Сергей.

— Что значит залипло?

— Значит, не работает.

— Совсем?

— Это одно реле. — Сергей обвёл взглядом стойки. — Их здесь около пятидесяти.

Михаил посмотрел на стойки. Потом на Сергея. Потом снова на стойки.

— Все залипли?

— Скорее всего.

— И что это означает?

— Это означает, — сказал Сергей, — что в пионерском лагере «Заря коммунизма» нет телефонной связи. Нигде. Ни в одном корпусе.

Пауза была долгой.

— А схемы разводки есть? — спросил Ваня, не отрываясь от блокнота.

— Хороший вопрос, — сказал Сергей. — Нет.

Ваня аккуратно записал: «Схем нет».

Наталью Ивановну Сергей увидел в тот же день, ближе к вечеру.

Она шла из кухни через двор — невысокая, плотная женщина лет пятидесяти в безукоризненно белом колпаке и таком же белом фартуке. Несла судок, прикрытый крышкой, с видом человека, у которого есть дела поважнее, чем смотреть по сторонам.

Сергей посторонился, давая ей дорогу.

Наталья Ивановна окинула его быстрым профессиональным взглядом — таким, каким опытный повар оценивает качество продукта.

— Новый техник?

— Лысков. Инженер из министерства.

— Обедали сегодня?

— Нет ещё.

— Значит, обедали плохо, — констатировала Наталья Ивановна и пошла дальше.

Сергей смотрел ей вслед. Потом посмотрел на судок. Потом на часы.

Было начало шестого.

Он понял, что обедать сегодня уже не придётся, и пошёл составлять список необходимого.

Вечером Сергей сел за стол и написал два списка.

Первый — что нужно немедленно: осциллограф, генератор сигналов, паяльники, припой, провода, изолента, конденсаторы нескольких номиналов, лампы для кинопроектора. Всё это в Москве.

Второй — что нужно для АТС: новые реле, монтажный провод, схемы разводки АТС образца начала пятидесятых годов, специалист, который хотя бы видел подобную технику. Всё это — вопрос отдельного разговора.

Ваня заглянул в домик, посмотрел на списки и спросил:

— А спирт?

Сергей поднял на него взгляд.

— Что спирт?

— Ну вы же привезли спирт. Он в списке есть?

— Спирт — не в списке, — сказал Сергей. — Спирт — это отдельная статья.

— Понятно, — сказал Ваня и ушёл.

Михаил, сидевший на кровати со своим блокнотом, поднял голову.

— Он правильно спросил?

— Правильно, — согласился Сергей. — Очень правильно. Из него выйдет толк.

За окном садилось солнце. Из столовой тянуло запахом ужина. Где-то на другом конце лагеря горнист снова репетировал — теперь увереннее, чем вчера. Три такта, пауза, снова три такта, пауза — но уже короче.

Они с инструментом явно нашли общий язык.

Глава 6. «Спирт начинает решать проблемы»

Положение было, прямо скажем, незавидным. Пять литров спирта — это, конечно, не пять литров воды, но и не пять литров чуда. А чуда требовалось немало.

Сергей стоял посреди кинобудки и смотрел на два кинопроектора с видом хирурга, которому только что сообщили, что пациент жив, но скальпелей нет, анестезии нет, и вообще — «разберётесь на месте». Оба аппарата при малейшей попытке прокрутить плёнку немедленно принимались её жевать с таким аппетитом, будто всю зиму голодали. Зубцы направляющих валиков были сломаны — видимо, ещё при Сталине, — и никто с тех пор не считал нужным этим озаботиться. Михаил стоял рядом и смотрел на аппараты с выражением человека, которому показали марсианский звездолёт и попросили его починить к завтрашнему утру.

— Это... серьёзно? — спросил он.

— Серьёзнее некуда, — ответил Сергей.

— А что надо делать?

— Для начала — ехать в Москву.

Михаил просветлел. Москва — это он понимал.

«Москвич-412» Михаила был машиной с характером. Характер этот выражался в том, что при скорости выше шестидесяти километров в час он начинал мелко дрожать всем корпусом, словно намекая, что тоже имеет право на собственное мнение. Михаил ехал ровно шестьдесят и был совершенно спокоен. Ваня сидел сзади и молчал, что для него было нормой: за три дня в лагере он произнёс в общей сложности слов пятьдесят, из которых тридцать составляло «ага».

В Москву съездили за один день. Привезли осциллограф — старый, но надёжный, как партийный билет. Привезли генератор сигналов, два паяльника, катушку олова, моток провода, несколько метров изоляции и пакет с мелкими деталями, которые Сергей насобирал на складе отдела с таким видом, будто берёт в дорогу носки: на всякий случай, мало ли что пригодится. Всё это Михаил уложил в багажник с неожиданной аккуратностью — видимо, сказывалась дипломатическая выправка.

Обратно ехали молча. За окном мелькали подмосковные леса, Ваня спал, Михаил думал о чём-то своём, судя по виду — возвышенном.

Три дня Сергей практически не выходил из кинобудки, если не считать выходов на обед и коротких вылазок к усилителям. Михаил подавал детали, держал паяльник, подсвечивал фонариком и время от времени предлагал перевести инструкцию к какому-нибудь прибору, на что Сергей вежливо отвечал, что инструкций нет, а если бы и были — они на русском. Ваня мотал провода и изредка говорил «ага».

К концу третьего дня усилители заработали. Потом заработали магнитофоны. Потом — проигрыватель. Из маленьких колонок в радиорубке полилась музыка, и Сергей некоторое время просто стоял и слушал, испытывая то особое профессиональное удовольствие, которое знакомо только людям, починившим что-то руками.

Михаил с Ваней тем временем развешивали громкоговорители-«колокольчики» на деревьях по всему лагерю. Зрелище было несколько живописное: высокий задумчивый Михаил с колокольчиком в руке карабкался по стремянке, Ваня придерживал её снизу и говорил «ага», а громкоговоритель раскачивался на проводе и норовил стукнуть Михаила по голове. Главное — установили колокольчики у пионерской линейки, где должны были выступать гости из парткома: чтобы речи партийных работников разносились по лагерю с надлежащей торжественностью.

Мимо кинобудки в этот момент прошла Наталья Ивановна — главный повар лагеря в неизменном белом колпаке и накрахмаленном фартуке, всегда безупречно белом, будто она каждое утро надевала новый. Она несла большой поднос, накрытый чистым полотенцем, и на ходу бросила, не останавливаясь:

— Вы б поели, молодые люди. Третий день на бутербродах сидите.

Сергей с удивлением обнаружил, что она права.

Наталья Ивановна поставила поднос на край стола и сняла полотенце. Под ним обнаружилась целая гора пирожков — румяных, пышных, явно только что из печи. Запах ударил так, что Михаил немедленно отложил паяльник, а Ваня поднял голову от мотка провода с выражением человека, услышавшего зов предков.

— Вот, с капустой, с мясом и с джемом, — сказала Наталья Ивановна, разворачивая полотенце пошире. — Джемовые — специально для тебя, — она кивнула Ване. — Видела, как ты вчера на завтраке на них смотрел.

Ваня покраснел и сказал «ага» с такой искренностью, что это, пожалуй, было самым содержательным из всего, что он произнёс за неделю.

— Не стесняйтесь, ешьте горячими. Холодные — уже не то.

Она постояла секунду, оглядела кинобудку с её проводами, паяльниками и разобранными аппаратами, покачала головой с видом человека, который многое повидал и давно перестал удивляться, и ушла — всё той же ровной, хозяйской походкой, придерживая фартук.

Сергей взял пирожок с мясом. Михаил — с капустой. Ваня уже держал в каждой руке по джемовому и смотрел на поднос с видом человека, принимающего важное стратегическое решение.

Ели молча. За окном шумели сосны, откуда-то доносился горн — пионеры шли на обед. Пирожки были настоящие: с тонким тестом, с щедрой начинкой, с той особой сдобной корочкой, которую не объяснишь никаким рецептом. Это просто умеют или не умеют.

— Хорошо готовит, — сказал Михаил негромко, почти себе.

— Очень, — согласился Сергей.

Ваня ничего не сказал. Он уже тянулся за третьим джемовым.

С кинопроекторами дела обстояли сложнее. Починить сломанные зубцы самостоятельно было невозможно: нужны были специальные детали, которые просто так в магазине не купишь. А без этого оба аппарата продолжали бы питаться плёнкой, как голодные звери.

Сергей навёл справки и выяснил, что в районе есть свои киномеханики — люди бывалые, с обширными знакомствами и таким же обширным опытом решения технических проблем внерыночными методами. Договорился о встрече.

Киномеханики оказались двое: один постарше — основательный, с руками, навсегда пропахшими машинным маслом, второй помоложе — юркий, с глазами человека, привыкшего быстро считать в уме. Приехали на видавшем виды «УАЗике», осмотрели оба проектора с видом патологоанатомов, не спеша, переглянулись и огласили приговор:

— Валики менять надо. И лампы. И ещё кое-что по мелочи.

— Сколько? — спросил Сергей.

— Три литра, — сказал старший, не моргнув глазом.

Сергей тоже не моргнул. Три литра — это пятнадцать пол-литровых бутылок водки. Или, если считать иначе, — больше половины того, что было выбито у Сорокина с большим трудом и под личное поручительство парткома. Но выбора не было. К открытию лагеря кинотеатр должен был работать.

— По рукам, — сказал Сергей.

Осталось два литра. Сергей мысленно отметил это с осторожным спокойствием сапёра, у которого только что кончился последний шнур.

Пока старший киномеханик ковырялся в аппаратах — деловито, без лишних слов, — Сергей разговорился с младшим. Тот охотно рассказал, как устроено районное кинообеспечение.

Система была проста и, как большинство советских систем, логична на бумаге и запутана на практике. Районный отдел кинофикации получал фильмы из Москвы и распределял их по точкам в строгой иерархии. Первым в очереди стоял санаторий ЦК КПСС — учреждение солидное, с собственным кинозалом, импортной аппаратурой и публикой, привыкшей к лучшему. После санатория фильмы шли в районный кинотеатр, оттуда — по домам культуры и прочим учреждениям по убывающей значимости. Пионерский лагерь «Заря коммунизма» в этой очереди был где-то в самом конце, соседствуя с сельским клубом и заводским профилакторием.

— Понятно, — сказал Сергей. — А санаторий ЦК давно ждёт?

— Иногда неделю, иногда две. Бывает, что фильм у них три недели крутится — гости разные приезжают, повторно смотрят.

— А если бы кто-нибудь взял фильм до санатория?

Младший посмотрел на него с нескрываемым интересом.

— Это как понимать?

— Понимать как вопрос о принципиальной возможности, — осторожно сказал Сергей.

Младший некоторое время молчал, изучая потолок кинобудки.

— Принципиальная возможность, — произнёс он наконец, — стоит литр.

— А практическая?

— Практическая — те же деньги. Просто с другим риском.

Здесь Сергей счёл нужным изложить суть дела. В пионерском лагере, сказал он, есть гости из министерства. Гости привыкли к лучшему. Гости хотят смотреть новые фильмы. Если фильмы будут — спирт будет регулярно и в срок.

— Регулярно — это как? — спросил младший.

— Раз в две недели — литр. Первый фильм идёт сюда, потом возвращается и едет в санаторий ЦК. Санаторий ничего не знает. Плёнка возвращается целой.

Последнее слово Сергей произнёс намеренно.

Младший снова помолчал. Потом негромко сказал:

— А вот это — отдельный разговор. Плёнка — вещь нежная. В санатории ЦК аппараты — немецкие, фирменные, с бархатными подающими механизмами. Плёнку они берегут, как родную. А у вас что стояло до сегодняшнего дня?

— До сегодняшнего дня — то, что жевало плёнку на завтрак, — честно ответил Сергей.

— Вот именно. Если плёнка придёт в санаторий ЦК с царапинами или надрывами — разговор будет уже не про спирт. Там люди серьёзные, они сразу поймут, что кино кто-то крутил на чём попало. И тогда нам обоим — конец. Вам — потому что вы брали, нам — потому что давали.

Довод был весомый. Сергей его понимал. Но именно поэтому он три дня и не спал — чтобы аппараты работали как положено.

— Идите, посмотрите сами, — сказал он.

Младший встал, подошёл к первому проектору, медленно провёл пальцем по подающему механизму, потрогал новый валик, покрутил ролик, заглянул в ламповый отсек. Старший к этому времени уже заканчивал второй аппарат и молча наблюдал за братом — или кем он ему там приходился.

— Нормально, — наконец сказал младший. — Даже лучше, чем нормально.

— Значит, договорились?

Младший посмотрел на старшего. Тот пожал плечами — жест, который на языке советских технических специалистов означал «решай сам, но я не против».

— Договорились, — сказал младший. — Но плёнку — возвращать утром, без единой царапины. И никаких перемоток на скорости. И не больше одного показа за ночь.

— Само собой.

— И ещё одно, — добавил он, понизив голос, хотя в кинобудке кроме них троих никого не было. — Если что-то пойдёт не так — мы вас не знаем, вы нас не знаете. Фильм привёз неизвестный гражданин на велосипеде.

— Логично, — согласился Сергей.

Так родилось соглашение, которое в последующие недели существенно улучшило культурную жизнь пионерского лагеря «Заря коммунизма» и столь же существенно осложнило её в санатории ЦК КПСС, где никак не могли понять, почему самые свежие фильмы кинопроката в последнее время доходят до них с заметным опозданием. Впрочем, там привыкли, что всё лучшее в СССР достаётся им первыми. Мысль о том, что это правило могло иметь исключения, в санатории ЦК КПСС никому в голову не приходила.

К концу первой недели Сергей подвёл мысленный итог.

Израсходовано спирта: три литра — механикам за ремонт проекторов. В наличии осталось два литра. Один из них уже под договор о фильмах. Итого свободного — один литр.

Результат при этом был таков: работали усилители, магнитофоны, проигрыватель, оба кинопроектора. Громкоговорители развешены по всему лагерю. Достигнута договорённость о первоочередной доставке фильмов — раньше санатория ЦК КПСС.

Михаил, выслушав этот арифметический отчёт, некоторое время смотрел в потолок.

— Получается, — сказал он медленно, — что за неполную неделю и три литра спирта мы сделали то, что районный отдел кинофикации не мог сделать несколько лет?

— Примерно так, — согласился Сергей.

— За деньги так не получилось бы, — заключил Михаил.

— За деньги — нет. Спирт — это не напиток. Это валюта. Только её не печатают в Гознаке и не хранят в Госбанке.

Ваня из своего угла сказал «ага». Судя по интонации — вполне осознанно.

Оставалась АТС. Реле, ржавевшие с начала пятидесятых годов, не собирались сдаваться ни за какой спирт. По крайней мере, за тот, что ещё оставался. Но это была уже другая история — и другой разговор с Иваном Петровичем за картошкой и водкой.

Глава 7. «Открытие лагеря»

Утро открытия началось задолго до горна.

Наталья Ивановна и её помощницы появились на кухне ещё в пять утра. Сергей знал об этом, потому что сам не спал: всю ночь проверял усилители, прогонял записи через все колонки по очереди, слушал, не фонит ли микрофон на главной линейке. Ваня, которого он разбудил в половине шестого, молча надел сапоги, сказал «ага» и пошёл включать аппаратуру. Михаил спал с таким видом человека, у которого на сегодня нет никаких обязательств перед историей. Сергей решил его не трогать — переводчик понадобится вечером.

В семь утра над лагерем поплыл запах свежей выпечки. Сосны, которые обычно пахли смолой и прохладой, в это утро почему-то пахли пирогами. Сергей вышел из радиорубки, поднял голову — небо было чистое, умытое, с редкими белыми облаками, которые не обещали дождя. Хорошее утро для открытия. Может быть, самое правильное утро за всё лето.

За забором лагеря, на просёлочной дороге, уже слышался далёкий гул автобусных моторов. Они ещё не въехали в ворота, но Сергей уже знал: едут. Он вернулся в радиорубку, сел к пульту, ещё раз прогнал первую запись. Марш из «Весёлых ребят» вышел чисто, без единого хрипа. Хорошо.

В половине девятого начали съезжаться гости.

Первыми прибыли автобусы с пионерами.

Их было много — четырнадцать отрядов, и каждый шёл своим порядком: вожатый впереди, барабанщик в середине, замыкающий сзади. Красные галстуки были повязаны ровно, белые рубашки выглажены так, что, казалось, их утюжили всю ночь — что, впрочем, скорее всего, так и было. Кто-то из мам поднялся в пять утра и не лёг обратно.

Сергей наблюдал за ними из окна радиорубки. Дети выходили из автобусов шумно, с криком, с чемоданами и рюкзаками — кто-то сразу начинал носиться между деревьями, кого-то приходилось ловить вожатым. Потом всё постепенно утихало и выравнивалось — дисциплина брала своё. Голоса вожатых, команды, снова тишина. Через двадцать минут четырнадцать отрядов стояли на главной поляне в три шеренги, и над ними развевались флаги отрядов — красные, с вышитыми названиями, которые кто-то вышивал долгими зимними вечерами специально к этому дню.

Иван Петрович ходил вдоль шеренг с видом человека, у которого всё под контролем. Хотя Сергей отлично знал, что у Ивана Петровича уже с утра болела голова из-за водопровода в третьем корпусе, и повар Наталья Ивановна только что сообщила, что одна газовая горелка на кухне работает через раз, и плотник Степаныч так и не починил скрипучую ступеньку на крыльце главного корпуса. Но сейчас, здесь, на главной поляне — всё было в порядке. Иван Петрович умел это делать: отложить все проблемы за спину и встречать гостей с открытым лицом. Это тоже было умение — не меньшее, чем играть на балалайке.

Гости начали прибывать в девять.

Чёрные «Волги» одна за другой въезжали через ворота и останавливались у центрального входа. Сергей смотрел на это из окна и машинально считал: одна, две, три... Семь. Восемь. Девять машин.

Выходили люди в костюмах, несмотря на летний день: пиджаки застёгнуты, галстуки на месте, лица серьёзные — как на важном совещании. Некоторые в военной форме, с планками орденов. Секретари парткомов главков, председатели месткомов, заместители начальников управлений, комсомольские секретари. Приехал и Павел Петрович Логунов, секретарь парткома министерства — тот самый, который лично помог выбить в лагерь опытнейшего специалиста по АТС. Иван Петрович вышел встречать его к воротам, и по тому, как он слегка склонил голову при рукопожатии, Сергей понял: этот человек важен. Очень важен.

Маруся стояла у входа в клуб — прямая, в безупречной пионерской форме, с красным галстуком поверх белой блузки. Она была единственной среди всего персонала, кто встречал гостей именно так — в форме, как полагается. Остальные вожатые — в обычной одежде, немного взволнованные, немного торжественные. Двое юношей-вожатых явно потели в пиджаках, которые надели специально по этому случаю и, судя по всему, надевали второй раз в жизни.

В десять часов Сергей включил усилители на полную мощность.

Над лагерем поплыла музыка — торжественная, государственная, та, которую он заранее поставил первой: марш из кинофильма «Весёлые ребята». Потом — «Орлёнок». Потом — «Взвейтесь кострами». Он прогонял эти записи ещё ночью и знал, что они звучат правильно: чисто, без фона, с достаточной громкостью, чтобы слышно было на всей территории лагеря — от ворот до реки, от кухни до дальних корпусов.

Громкоговорители-колокольчики на соснах работали все до одного. Сергей проверил это лично — обошёл всю территорию ещё на рассвете вместе с зевающим Ваней, и каждый колокольчик отзвонил своё. Это была маленькая, никому не видная победа. Но для Сергея она была важна — именно потому, что никому не видна. Так и должна работать хорошая техника: незаметно, безупречно, как будто сама собой.

Ваня подошёл к микрофону на главной линейке, нажал кнопку включения и сказал в него негромко:

— Раз, два, три.

В радиорубке стрелка уровня качнулась и встала ровно. Сергей поднял большой палец в окно. Всё работало. Всё было готово.

Торжественная линейка началась ровно в десять тридцать.

Четырнадцать отрядов стояли на главной поляне — красные галстуки, белые рубашки, барабаны. Утреннее солнце светило в лица, и дети щурились, но не двигались — стояли смирно. Гости расположились на специально поставленных скамьях под соснами. Иван Петрович вышел к микрофону, поправил пиджак и оглядел строй.

Тишина была настоящая — не та напряжённая тишина, которая бывает перед бурей, а та, которая бывает перед чем-то хорошим. Даже сосны, казалось, затихли.

Иван Петрович говорил хорошо.

Сергей давно заметил эту его черту. Не по бумажке, без официального деревянного тона, которым обычно говорят на таких мероприятиях. Иван Петрович говорил, как человек, которому это по-настоящему важно — про лагерь, про детей, про лето, про страну. Сергей следил за стрелкой уровня сигнала и слушал вполуха, но несколько фраз всё-таки запомнил — запомнил не потому, что хотел запомнить, а потому что они сами остались.

— Этот лагерь — не просто место отдыха. Это место, где советский ребёнок учится быть советским человеком. Учится дружить. Учится работать. Учится любить Родину — не потому, что так написано в учебнике, а потому что здесь, среди этих сосен, рядом с этими ребятами, невозможно её не полюбить.

Аплодисменты были настоящие. Не вежливые — настоящие. Даже Логунов хлопал не так, как хлопают на официальных мероприятиях — размеренно, три хлопка и пауза, — а нормально. Как человек.

Потом говорил Логунов. Говорил по бумажке и дольше, чем надо — про задачи воспитания, про роль пионерской организации, про ответственность перед партией и комсомолом. Дети слушали терпеливо. Некоторые из старших отрядов смотрели строго перед собой с таким видом, будто давно научились присутствовать телом и отсутствовать мыслью одновременно. Это тоже было умение — полезное в советской жизни.

Сергей не обращал на содержание речи никакого внимания. Стрелка уровня стояла ровно. Микрофон не фонил. Каждое слово расходилось по лагерю чисто и отчётливо. Это тоже была победа.

Потом был торжественный подъём флага.

Барабанщики — двое, мальчик и девочка из первого отряда — вышли вперёд. Мальчик был серьёзный, с прямой спиной. Девочка покосилась на него одним глазом — проверила, готов ли. Он был готов. Они отбили дробь одновременно, чисто, без единой ошибки, и дробь эта прокатилась по всей поляне и ушла в сосны.

Флаг пошёл вверх.

Медленно, как и положено — не торопясь, не рывками. Красное полотнище разворачивалось на подъёме, и когда оно наконец вышло на ветер над соснами — красное, яркое, живое на голубом небе — что-то произошло на поляне. Что-то неуловимое, что нельзя записать в журнал и нельзя включить в отчёт, но что каждый человек на этой поляне почувствовал в одну и ту же секунду.

Сергей тоже почувствовал. Что-то простое и настоящее. Может быть, это было именно то, о чём говорил Иван Петрович.

Четырнадцать отрядов отсалютовали — чисто, одновременно, все руки на одном уровне. Видно было, что готовились. Что репетировали. Что хотели сделать правильно.

И вот в этот момент — в самый торжественный, в самый неподходящий, как это всегда бывает, — у Коли Ершова из седьмого отряда слетела пилотка.

Порыв ветра подхватил белую пилотку и потащил её прямо к ногам гостей — к первому ряду скамей, где сидел Логунов.

Коля стоял во втором ряду. Рука у виска. Спина прямая. Он побелел мгновенно — так бледнеют только дети, когда понимают, что что-то пошло очень не так, а сделать ничего нельзя. Строй есть строй. Команды «вольно» не было. Шевельнуться нельзя. Только глаза — отчаянно, беспомощно — следили за улетающей пилоткой.

Но Люся успела раньше.

Пионервожатая Люся Громова стояла сбоку от седьмого отряда — невысокая, быстрая, с тугой тёмной косой, с безупречно повязанным галстуком. Она увидела пилотку в ту же долю секунды, что и Коля — может быть, даже раньше. Опытный вожатый боковым зрением видит всё.

Она не побежала. Не вскрикнула. Не замахала руками, привлекая внимание. Она сделала то, что отличает настоящего вожатого от просто вожатого: два небольших шага вперёд и в сторону — будто поправляла своё место в строю, — потом наклонилась с таким совершенно естественным видом, словно у неё развязался шнурок на правом ботинке. Подхватила пилотку с земли одним лёгким движением, выпрямилась, развернулась вполоборота к Коле и протянула пилотку назад — спокойно, без суеты, как будто передавала карандаш.