Эротика загнивающего империализма

— Да.

— Волков подписал?

— Да.

Сорокин взял заявку. Прочитал. Отложил. Взял снова.

— Это для пионерского лагеря?

— Да. Для обслуживания АТС и электронной техники.

— АТС пятидесятых годов?

— Да.

Сорокин посмотрел на Сергея с тем выражением, с каким смотрят на человека, который пришёл с простым вопросом, но почему-то занимает время.

— Хорошо. Пусть Волков оформит. С подробным отчётом об использовании.

Он расписался и вернул заявку Сергею.

— Всё?

— Всё, — сказал Сергей.

— Тогда идите.

(Весь разговор занял четыре минуты. Из них три минуты Сорокин смотрел на заявку. Одну минуту разговаривал. Советский начальник управления тратил своё время строго по регламенту.)

На третий день заявку подписал сам Пелипенко.

Это было последней подписью. Валерий Константинович поставил её аккуратно, в правом нижнем углу документа, рядом с датой, которую он предварительно уточнил у секретарши Насти, хотя дата была напечатана прямо на заявке.

Сергей забрал бумагу и пошёл на склад.

Склад находился в подвале.

Кладовщик Фёдор Никитич, пожилой мужчина с аккуратными усами и привычкой смотреть поверх очков, принял заявку, долго изучал подписи, потом положил бумагу на стол и поднял глаза на Сергея.

— Спирт, — сказал он.

— Да.

— Пять литров.

— Да.

— Для пионерского лагеря?

— Да.

Фёдор Никитич посмотрел на Сергея поверх очков. Потом снова на заявку.

— Пять литров спирта в пионерский лагерь, — повторил он задумчиво, как будто проверял звучание этой фразы на слух.

— Для обслуживания АТС и электронной техники, — уточнил Сергей.

— Понятно, — сказал Фёдор Никитич тоном человека, которому всё понятно, но который считает нужным это особо отметить. — Подождите.

Он ушёл в глубину склада. Вернулся через несколько минут с пятилитровым бидоном из нержавеющей стали, поставил его на прилавок и достал бланк расходной накладной.

— Распишитесь в трёх местах.

Сергей расписался в трёх местах.

Фёдор Никитич принял бланк, проверил подписи, вложил копию в папку и закрыл папку на резинку.

— Следующее получение — первое число следующего месяца. Не раньше.

— Понял.

— И отчёт об использовании — до десятого числа следующего месяца. Форма утверждённая, у Волкова возьмёте.

— Понял.

Фёдор Никитич посмотрел на бидон. Потом на Сергея.

— Лагерь далеко?

— Шестьдесят километров от Москвы.

— На чём поедете?

— На «Москвиче».

Фёдор Никитич кивнул с видом человека, который провёл необходимый технический анализ и пришёл к выводу, что всё в порядке.

— Бидон верните, как в следующий раз приедете. Казённое имущество.

— Верну.

Сергей взял бидон. Бидон был тяжёлый и пах так, как должен пахнуть чистый спирт высшей очистки — резко, чисто, честно.

(Для справки: пять литров чистого спирта в советской экономике начала восьмидесятых годов при правильном разбавлении давали почти двадцать пять литров водки качества выше «Столичной» экспортной. Двадцать пять литров такой водки были эквивалентны примерно двум месячным зарплатам старшего инженера, или одному решению вопроса повышенной сложности в любом учреждении страны, или четырём решениям вопроса средней сложности, или двенадцати решениям мелких бытовых затруднений. Сергей получил пять литров в месяц на три месяца. Итого пятнадцать литров. Итого семьдесят пять литров водки в пересчёте. Он был богатым человеком. В пионерском лагере «Заря коммунизма» его ждали. Ещё не зная об этом.)

Из подвала Сергей поднялся на девятый этаж.

В коридоре он встретил Коломийца из соседней группы. Тот шёл навстречу с папкой под мышкой и с видом человека, которому предстоит что-то приятное.

— Слышал? — сказал Коломиец вполголоса, хотя в коридоре никого не было. — Нас четверых берут на Олимпиаду. ЭВМ в главном пресс-центре. Там такое будет...

— Поздравляю, — сказал Сергей.

— А ты куда?

— В пионерский лагерь.

Коломиец посмотрел на него с тем выражением, с каким смотрят на человека, которому немного не повезло, но не настолько, чтобы сочувствовать всерьёз.

— Ну, тоже неплохо, — сказал он. — Там лес, говорят. Речка.

— Да, — согласился Сергей. — Лес. Речка.

Коломиец пошёл дальше.

Сергей поставил бидон на стол. Посмотрел на него. Потом на окно, за которым была Москва — жаркая, пыльная, переполненная людьми, спешащими по делам государственной важности.

Он подумал вот о чём.

На Олимпиаде стоят ЕС ЭВМ. Большие машины в кондиционированных залах. Начальство. Отчёты каждые два часа. Работа важная. Монотонная. Ответственная до потери смысла.

В пионерском лагере — лес. Речка. АТС пятидесятых годов выпуска, которую никто не чинил со времён её установки. Два сломанных киноаппарата. Усилители, которые не работают. Громкоговорители, которые висят на деревьях и ждут своего часа.

И пять литров спирта в месяц.

Сергей поймал себя на том, что всё это выглядит не такой уж плохой перспективой.

(Автор этих строк признаётся, что тоже в своё время получал спирт по нормам, предназначенным для совершенно других целей. Это не делало его плохим человеком. Это делало его советским человеком. Разница была небольшой, но принципиальной. Советский человек делал что нужно доступными средствами. Доступными средствами был спирт. Система понимала это и выделяла спирт. Так всё и работало.)

На следующий день Сергей зашёл к Волкову за утверждённой формой отчёта об использовании спирта.

Форма состояла из трёх страниц. Первая страница — данные получателя, основание для выдачи, подписи. Вторая страница — таблица расходования по датам с указанием наименования работ и количества использованного спирта в миллилитрах. Третья страница — остаток на конец месяца, сверка с накладной, подпись ответственного лица и печать.

Сергей посмотрел на форму.

Форма была разработана для учёта расхода спирта при обслуживании вычислительной техники в лабораторных условиях. В графе «Наименование работ» предполагалось писать что-то вроде «протирка контактов разъёма ОНЦ-БС-1» или «профилактическая обработка направляющих валиков фотосчитывателя ЕС-6012». В этих графах нельзя было написать «угощение киномеханика районного кинопроката» или «переговоры с начальником телефонного узла о замене реле АТС».

Сергей взял чистый лист бумаги и начал думать.

(Умение заполнять советские отчётные формы таким образом, чтобы написанное соответствовало действительности, не противоречило инструкциям и при этом не давало лишней информации проверяющим, — это было отдельное искусство. В технических институтах этому не учили. Но все умели. Это тоже приходило с опытом.)

Через неделю Сергей сидел на переднем сиденье «Москвича-412», принадлежавшего Михаилу. Бидон со спиртом стоял в багажнике, завёрнутый в старое одеяло.

Михаил вёл машину молча. За окном мелькали подмосковные сосны.

— Ты когда-нибудь чинил АТС? — спросил Сергей.

— Нет, — сказал Михаил.

— Я тоже.

Помолчали.

— Думаю, разберёмся, — сказал Михаил.

— Думаю, да, — согласился Сергей.

За окном продолжались сосны.

Впереди было лето.

ГЛАВА 3. НАПУТСТВИЕ

На общем собрании присутствовал весь обслуживающий персонал лагеря и пионервожатые. Иван Петрович Кулик прочитал целую лекцию о важности воспитания пионеров в духе преданности идеям Коммунистической партии СССР. Ответственнейшей задачей для всех присутствующих Иван Петрович назвал воспитание соответствующих качеств у пионеров, которые будут отдыхать в ведомственном пионерском лагере министерства «Заря коммунизма».

Собрание продолжалось четыре часа.

Выступавшие говорили о нерешённых в прошлом году проблемах и о том, что их надо обязательно решить в этом году. Иван Петрович заверил присутствующих, что он прилагает огромные усилия, чтобы ликвидировать недостатки в работе. И вот теперь, благодаря личной помощи Павла Петровича Логунова, секретаря парткома министерства, в лагерь направлен специалист из технического управления. Он восстановит работу местной АТС, и в каждом помещении будет работать телефон.

С этими словами Иван Петрович указал на Сергея Лыскова, который встал, смущаясь оттого, что его назвали опытнейшим специалистом по АТС. Оказывается, теперь он должен оправдать доверие самого первого секретаря парткома министерства.

Для справки: в советской системе управления слово «опытнейший», произнесённое публично начальником в адрес подчинённого, означало не столько реальный опыт, сколько возложение ответственности. Разница между «опытнейшим специалистом» и «ответственным за последствия» в советском учреждении была чисто терминологической. По существу, это было одно и то же.

Сергей сел. Собрание продолжалось.

Следующим выступал председатель профкома — невысокий полный мужчина с блестящей лысиной и голосом, натренированным на многолетних собраниях. Он говорил о дисциплине труда и социалистическом соревновании между отрядами. О важности идейно-воспитательной работы. О необходимости достойно встретить очередную годовщину Октябрьской революции, до которой оставалось ещё четыре месяца. Слушали его без особого внимания — привычно, как слушают звук работающего радио в соседней комнате, когда нужно сосредоточиться на другом.

После председателя профкома выступила старшая пионервожатая.

Сергей увидел её впервые.

Маруся Щеглова, двадцати пяти лет, высокая, костлявая, с тонким пучком рыжих волос на затылке, вышла к трибуне с видом человека, которому поручено важное государственное дело и который намерен это дело выполнить. Она говорила о нравственном воспитании пионеров, о недопустимости безыдейного времяпрепровождения, о роли личного примера вожатого в формировании советского характера. Голос у неё был резкий и настойчивый — такой голос хорошо слышен на линейке при встречном ветре.

Сергей слушал её и думал о том, что три месяца в одном учреждении с таким человеком — это серьёзное испытание.

Маруся с отличием закончила педагогический институт и уже второй раз работала старшей пионервожатой в этом лагере. Главным в жизни для неё было духовное развитие человека. В пример она всегда приводила Н. К. Крупскую, жену и соратницу В. И. Ленина. Это был последовательный, принципиальный и совершенно добровольный выбор. Никто её не заставлял.

После Маруси выступил представитель комитета ВЛКСМ министерства. Он говорил о том, что комсомол внимательно следит за воспитательной работой в лагере и что все случаи нарушения дисциплины будут рассматриваться в установленном порядке. При слове «установленном» он сделал паузу и обвёл зал взглядом, который должен был означать серьёзность сказанного.

Потом собрание закончилось.

Люди начали расходиться. Переговаривались вполголоса, закуривали на крыльце, знакомились друг с другом.

Сергей вышел на крыльцо. Там стояли двое, которых он ещё не знал, но которым предстояло стать его помощниками.

Первый — Михаил, двадцати семи лет, высокий тихий парень с добродушным и задумчивым лицом. Он закончил МГИМО и очень хорошо владел тремя иностранными языками, но в технике абсолютно ничего не понимал. Стоял в стороне, смотрел куда-то поверх голов, и вид у него был человека, которого привезли сюда по недоразумению и который ещё не решил, как к этому относиться.

Второй — Ваня, семнадцати лет, только что окончивший школу. Сын начальника управления, направленный в лагерь по просьбе отца. Начальник вместе с женой собирался отдыхать в Крыму и опасался оставить Ваню одного без присмотра в четырёхкомнатной московской квартире. Вдруг загуляет? А парню надо было готовиться к поступлению в МГИМО. Ваня смотрел на всё с искренним любопытством человека, которому семнадцать лет и которому пока всё интересно.

— Ты Лысков? — спросил Михаил.

— Да.

— Михаил. Буду твоим помощником.

— Хорошо. В технике разбираешься?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

Сергей посмотрел на него. Михаил посмотрел на Сергея. Оба помолчали.

— Разберёмся, — сказал Сергей.

— Думаю, да, — согласился Михаил.

Ваня наблюдал за этим разговором с видом человека, которому нравится, как всё устроено.

— А я Ваня, — сообщил он.

— Знаю, — сказал Сергей.

— Я тоже в технике не разбираюсь.

— Понял.

Сергей посмотрел на обоих. Потом на небо. Потом снова на обоих.

— Пойдёмте смотреть хозяйство, — сказал он.

Таким был кадровый состав технической группы пионерского лагеря «Заря коммунизма» в начале июня 1980 года. Один инженер с опытом обслуживания вычислительной техники, но без опыта ремонта АТС и работы киномехаником. Один специалист по трём иностранным языкам, совершенно не разбирающийся в технике. Один семнадцатилетний юноша, поступающий в МГИМО. В советской системе это называлось «направить опытных специалистов». Система работала именно так.

На следующее утро Сергей впервые осмотрел своё электронное хозяйство.

Удивлению его не было предела.

Создавалось впечатление, что этими приборами никто никогда не пользовался — или, точнее, что ими пользовались все и никто при этом за ними не следил. Киноаппараты нещадно жевали рулоны плёнки, потому что у направляющих валиков были сломаны несколько зубцов. Ржавые реле древней АТС даже не пытались переключаться, когда к ним подводили напряжение. Электрических схем разводки и подключения нигде не было. Усилители не работали. Совершенно непонятно было, как вообще обеспечивать громкоговорящую связь и музыку на всей территории лагеря.

Обслуживающий персонал пионерского лагеря прибывал за неделю до заезда пионеров.

Недели не было. Была половина недели.

Сергей стоял посреди кинобудки, смотрел на два мёртвых кинопроектора и мысленно составлял список того, что нужно сделать. Список получался длинным. Потом он мысленно составил список того, что у него есть для решения этих проблем.

Список был короткий.

Пять литров спирта. Два помощника, не разбирающихся в технике. Половина недели времени.

Потом он вспомнил, что у него есть гарантированная возможность получить ещё десять литров в последующие два месяца. И что из одного литра такого спирта при правильном разбавлении по методике Менделеева получалось три пол-литровые бутылки водки качества выше «Столичной» экспортной.

Он прикинул.

Пятнадцать литров. Сорок пять бутылок.

Сергей посмотрел на ржавые реле АТС, на мёртвые кинопроекторы, на громкоговорители с оборванными проводами, и подумал, что, в общем-то, всё решаемо.

Оптимизм советского инженера в полевых условиях объяснялся не наивностью и не избытком уверенности в себе. Он объяснялся опытом. Советский инженер знал, что любая техническая проблема в конечном счёте решается. Вопрос состоял только в том, чем именно она решается. В данном случае ответ был очевиден. Ответ стоял в подсобке, завёрнутый в старое одеяло, и пах так, как пахнет чистый спирт высшей очистки — резко, чисто и очень обнадёживающе.

ГЛАВА 4. «Лагерь «Заря коммунизма» встречает специалиста»

Автобус из Москвы шёл три часа. Последние двадцать минут — по просёлку, который дорогой назывался только из вежливости. Сергей сидел у окна, держал чемодан на коленях и смотрел, как за стеклом сосновый лес постепенно придвигается ближе, пока не встал вплотную с обеих сторон — тёмный, пахнущий смолой и сыростью.

Пять бутылок спирта лежали в чемодане под сменным бельём, каждая в газетной обёртке. Первая партия — ровно пять литров, как утвердил Сорокин и подписал Пелипенко. Склад выдал без вопросов. Разберётесь на месте — сказал Пелипенко про телефонную станцию. Про спирт этого не говорил никто. Со спиртом всё было понятно и без объяснений.

Автобус остановился у поворота с указателем: «Лагерь «Заря коммунизма» — 1,5 км».

— Дальше не еду, — сказал водитель. — Там мост.

— Что с мостом?

— Ничего. Мост есть. Я туда не еду.

Сергей взял чемодан и пошёл по дорожке, посыпанной щебнем. Через мост — деревянный, прогибавшийся под ногами с мягким скрипом, — по узкой аллее между соснами. Пахло лесом и дымом. Между деревьями мелькали тёмно-зелёные деревянные корпуса.

У ворот стоял охранник с журналом.

— Лысков, — сказал Сергей. — Инженер. Из министерства.

Охранник нашёл фамилию в списке, поставил галочку и открыл ворота.

Лагерь готовился к открытию.

До первого заезда оставалась неделя. Корпуса стояли закрытые, клумбы перед ними были подготовлены, но ещё не засажены. Над центральной аллеей висели лозунги: «ПИОНЕР — ВСЕМ РЕБЯТАМ ПРИМЕР», «УЧИСЬ, ТРУДИСЬ, БОРИСЬ» и у столовой — «СПАСИБО ПАРТИИ РОДНОЙ ЗА НАШ СЧАСТЛИВЫЙ ВЫХОДНОЙ».

Сергей задержался перед последним. Что-то в нём было не так — не идеологически, нет, — а синтаксически, каким-то неуловимым образом. Он решил разобраться с этим позже.

Тёмно-зелёные корпуса выстроились по обе стороны аллеи. На двух ближних белели названия: «Дружба» и «Смена». Краска была свежей, дерево крепким. Лагерь выглядел как место, за которым следили с советской основательностью: не слишком хорошо, но и не запущенно.

В административном корпусе горел свет.

Нина Андреевна оказалась женщиной лет сорока пяти. Перед ней лежали бумаги в нескольких стопках, стояла пепельница с одним окурком. Она посмотрела на Сергея без удивления — взглядом человека, которого давно ничем не удивишь.

— Лысков?

— Да.

— Из министерства?

— Да.

— Хорошо. — Она уже тянулась к папке. — Жильё — домик для технического персонала, второй за баней. Завтрак в семь тридцать. Кулик Иван Петрович, начальник лагеря, будет к девяти утра.

Она написала что-то на бумажке и протянула ему.

— Спирт привезли? — спросила Нина Андреевна.

Именно так — без предисловий, сразу после адреса домика. Как будто это был стандартный пункт при регистрации: фамилия, должность, спирт.

Сергей открыл чемодан и поставил на стол пять бутылок.

Нина Андреевна посмотрела на них. Потом на Сергея.

— Пять, — сказала она.

— Первая партия. Остаток по заявке в конце месяца.

— По заявке, — повторила она задумчиво. В этом слове было что-то, требовавшее отдельного осмысления. — Хорошо. Идите отдыхать, Лысков. Завтра начнёте смотреть хозяйство.

Сергей взял бумажку и вышел.

На улице пахло соснами и рекой. Было тихо. За корпусами садилось солнце — красное, крупное, летнее. Он постоял минуту, слушая тишину.

Шестьдесят километров от Москвы. Три месяца. Лес. Речка.

Пелипенко говорил об этом как об административной ссылке. Сергей с ним не соглашался — молча, из вежливости.

Утром его разбудил горн.

Горнист репетировал — с запинками и паузами. Три такта «Подъёма», остановка, снова два такта, тишина. Инструмент и человек только знакомились друг с другом и ещё не договорились об условиях.

Сергей встал, умылся во дворе и вышел.

У столовой стоял человек — невысокий, плотный, в белой рубашке с закатанными рукавами. Он смотрел на аллею с видом полководца перед сражением, в исходе которого уже нет уверенности, но отступать некуда.

Увидев Сергея, шагнул навстречу и протянул руку.

— Кулик. Иван Петрович. Начальник лагеря.

— Лысков. Инженер. Министерство.

— Знаю. Нина Андреевна доложила. — Короткий оценивающий взгляд. — Молодой.

— Двадцать пять.

— Ничего. Работы хватит. — Кивок в сторону столовой. — Сначала завтракайте. Потом посмотрим хозяйство. Есть на что посмотреть.

— В хорошем смысле?

Иван Петрович помолчал ровно на секунду дольше, чем требуется для утвердительного ответа.

— В разном, — сказал он. — Завтракайте, Лысков.

ГЛАВА 5. «Первый осмотр хозяйства показывает полную картину»

Михаил появился в лагере на следующее утро после Сергея.

Приехал на своём «Москвиче-412» — тёмно-синем, с вмятиной на левом крыле, которую хозяин явно не считал проблемой. Вышел из машины, огляделся, увидел Сергея у домика и махнул рукой с видом человека, который прибыл туда, куда его не очень звали, но он всё равно приехал.

— Михаил, — сказал он, протянув руку. — Из второго управления.

— Лысков. Из технического.

— Знаю. Нина Андреевна сказала.

Они постояли немного, глядя на аллею, по которой дворник Василий Фёдорович гонял метлой прошлогодние шишки — методично, без спешки, как человек, давно примирившийся со своим местом в жизни и мировым порядком.

— Ты по какой части? — спросил Сергей.

— По никакой, — спокойно ответил Михаил. — МГИМО. Три языка. К технике отношения не имею от слова совсем.

— Тогда зачем тебя сюда прислали?

Михаил чуть помолчал.

— Начальник отдела сказал, что так надо. Я не стал уточнять.

Сергей кивнул. В министерстве это был исчерпывающий ответ на любой вопрос.

— Ладно, — сказал он. — Пошли смотреть хозяйство.

Ваня приехал к обеду.

Его привёз отец на чёрной «Волге» — лично, что уже само по себе было примечательно. Семнадцатилетний парень с круглым добродушным лицом и школьным портфелем, набитым, судя по звукам, книгами, стоял у ворот и смотрел на лагерь с выражением человека, которого привезли на экскурсию в место, которое он не выбирал.

Сорокин Михаил Алексеевич вышел из машины, оправил пиджак и подозвал Сергея.

— Лысков.

— Михаил Алексеевич.

— Это Иван. Мой сын. — Пауза. — Будет у тебя помощником. Смышлёный парень, руки откуда надо. Осенью поступает в МГИМО. Присматривай за ним.

— Понял.

— Ничего лишнего, — добавил Сорокин, глядя не на Сергея, а куда-то за его плечо, на тёмно-зелёные корпуса. — Ты понимаешь, о чём я.

— Понимаю.

Сорокин кивнул, пожал руку сыну — коротко, как на деловой встрече — сел в машину и уехал.

Ваня проводил «Волгу» взглядом и сказал:

— Значит, я теперь здесь.

— Значит, здесь, — согласился Сергей. — Портфель зачем?

— Учебники. Готовиться буду.

— К чему?

— К МГИМО.

Сергей посмотрел на него, потом на портфель, потом снова на него.

— Пошли, — сказал он. — Там посмотришь, к чему ещё придётся готовиться.

Электронное хозяйство пионерского лагеря «Заря коммунизма» располагалось в трёх местах.

Первое — маленький дом на краю танцплощадки: магнитофоны, проигрыватели, усилители, колонки. Всё это обеспечивало музыкальное сопровождение вечерних танцев.

Второе — кинобудка в клубе с двумя кинопроекторами и подсобным помещением.

Третье — две комнаты рядом с кухней, где стояла АТС.

Сергей начал с танцплощадки.

Усилитель не включался. Сергей открыл заднюю крышку, посмотрел внутрь и закрыл обратно. Этого было достаточно.

— Что там? — спросил Ваня, заглядывая через плечо.

— Конденсаторы вздулись. Минимум три штуки. Возможно, трансформатор.

— А это плохо?

— Это значит, что усилитель не работает.

— Понятно, — сказал Ваня. — А остальные?

Сергей включил второй усилитель. Из колонки раздался звук, напоминавший то ли далёкий гром, то ли кота, которому наступили на хвост в соседней комнате. Потом запах — едкий, специфический, хорошо знакомый любому инженеру.

— Этот работает? — с надеждой спросил Михаил.

— Работал, — поправил Сергей и выключил питание. — До сегодняшнего утра.

Михаил задумчиво потёр подбородок. Думал он явно не о конденсаторах.

В кинобудке было темно, пахло старым маслом и пылью.

Сергей включил фонарик и осмотрел первый кинопроектор. Провёл пальцем по направляющему валику, нашёл то, что искал, и поднёс к свету.

— Смотри, — сказал он Ване.

— Что это?

— Зубец. Точнее, место, где он был.

— И что это значит?

— Это значит, что плёнка идёт не туда, куда должна. Рвётся, жуётся, наматывается на вал. Кино показывать невозможно.

— А второй проектор?

Сергей подошёл ко второму. Посмотрел на валики, на лампу, на механизм протяжки.

— Лампа перегорела. Валики в порядке. Но без лампы — просто красивый металлический ящик.

Ваня записал что-то в маленький блокнот, который достал из кармана. Сергей посмотрел на него с некоторым уважением — это была неожиданная черта в семнадцатилетнем парне с портфелем, набитым учебниками.

— Записываешь?

— Вы же сами сказали — смотри. Я смотрю и записываю.

— Правильно, — сказал Сергей. — Продолжай.

АТС находилась в двух комнатах рядом с кухней.

Запах здесь был другой — металл, старая изоляция и ещё что-то неопределённое, свойственное технике, которую давно не трогали. Первая комната была небольшой: вдоль стен стояли стойки с реле, провода шли в разные стороны, кое-где свисая петлями.