Эротика загнивающего империализма

Анатолий Клепов

Эротика загнивающего империализма

Это художественное произведение. Все персонажи, имена, названия организаций, учреждений, должностей и событий вымышлены автором или используются в художественных целях. Любые совпадения с реальными людьми (живыми или умершими), организациями, событиями или местами являются случайными и непреднамеренными.

Упоминания исторических реалий, учреждений и общественных институтов приведены исключительно для создания художественной атмосферы эпохи и не являются утверждениями о деятельности конкретных лиц или организаций

Пролог

2003 год. Москва. Июнь.

Чемодан не закрывался.

Сергей сидел на полу среди коробок и папок. За двадцать лет человек успевает накопить слишком много вещей, которые жалко выбросить и невозможно увезти. На столе лежали три папки — передача прав на разработки, контракты для каждого из восьми человек команды, юридические соглашения сразу в двух странах. Швейцарские юристы слали поправки уже в пятый раз. Московские отвечали через неделю, если отвечали вообще.

Три года он ходил по министерствам, фондам, частным инвесторам и везде слышал одно и то же: зачем разрабатывать самим, если можно купить готовое на Западе. Быстрее. Дешевле. Надёжнее. Те же слова, которые он впервые услышал ещё тогда, на крыльце пионерлагеря, под шашлык и хороший коньяк, — только тогда он не понял, что это были слова, которыми хоронят страну.

Швейцарцы прислали контракт на сорок страниц и короткое письмо — они очень ждут его и его работу. За все эти годы никто в России не написал ему ничего подобного. Там, за границей, его шифраторы были нужны. Здесь — нет. Здесь всё можно было купить.

Это и было самое страшное. Не то, что его звали. А то, что больше не держало.

Он умел делать то, чего нельзя достать ни за какие деньги, потому что этого нет ни у кого, кроме тебя. Однажды эта его привычка — не доставать, а создавать — удержала российскую финансовую систему на самом краю, когда поток фальшивых авизо хлынул на банк, как вода в трюм. Тогда казалось: ради таких дней всё и затевалось. А теперь оказалось, что спасённый им осколок никому больше не нужен. Страна, которую он спас, отворачивалась от него медленно и буднично — как сосед, который перестал здороваться.

Убирая последнюю стопку бумаг со стола, он нашёл под ней тетрадь.

Обычная общая тетрадь в клеточку. Обложка выгорела до неопределённого цвета. На ней его собственным почерком — почерком двадцатишестилетнего человека, резким и торопливым — было написано одно слово: Лагерь.

Сергей не открывал её двадцать три года.

Опустившись обратно на пол, он раскрыл тетрадь на первой странице и увидел дату — июнь 1980 года — и сразу вспомнилось всё. Жара. Запах сосен. Голоса детей за окном. Старая гудящая АТС в углу административного корпуса, которую не брал никакой казённый ремонт, а оживил пузырёк спирта и чьи-то умелые руки. То ощущение, когда тебе двадцать шесть лет, впереди целое лето, и ты ещё не знаешь, что оно объяснит тебе всё, что случится со страной потом, — стоило только присмотреться.

Чемодан стоял открытым посреди комнаты.

Сергей его не замечал.

Россия не отпускает сразу. Она отпускает медленно, по частям, — и последнее, что уходит, это не люди и не места, а запахи и звуки, которые невозможно объяснить тому, кто здесь не жил. Запах подъезда старой пятиэтажки, где краска на стенах облупилась ещё в восьмидесятых, но никто не удивляется, потому что так было всегда. Звук ключей соседки за стеной в семь утра — каждый день, в одно и то же время, точнее любого будильника. Голос диктора по радио, который читает новости тем особенным казённым тоном, каким в этой стране читали новости всегда — при любой власти, в любую эпоху.

1980 год был особенным. Москва готовилась к Олимпийским играм. Город красили, мыли, украшали — как комнату перед приходом важного гостя, которому не нужно знать, что делается за закрытыми дверями. Из столицы на лето вывезли тысячи детей — в пионерские лагеря, к бабушкам, в санатории. Официально это называлось заботой о здоровье подрастающего поколения. Неофициально — Москва должна была выглядеть так, как её никогда раньше не видели.

Сергей тогда работал вожатым. Ему было двадцать шесть лет, он только окончил институт и ещё не знал, кем хочет стать. Лагерь назывался «Заря коммунизма» и стоял в сосновом лесу в шестидесяти километрах от Москвы. Четыреста семьдесят детей, пятнадцать отрядов, деревянные корпуса с рассохшимися полами, река в двух километрах от ворот. Каждое утро начиналось с горна и линейки. Каждый вечер заканчивался костром или кино на белой простыне, натянутой между двумя соснами.

Он записывал всё в тетрадь.

Не потому, что собирался когда-нибудь опубликовать это. Просто писал — как пишут люди, которые чувствуют, что живут в чём-то важном, но ещё не понимают в чём именно. Дети, которых он видел каждый день, были обычными советскими детьми: шумными, смешными, иногда жестокими, иногда неожиданно добрыми. Они играли в «Зарницу» и воровали яблоки из столовой. Они влюблялись на одну смену и забывали друг друга через неделю после отъезда. Они пели песни у костра — те самые, которые пела вся страна.

Та страна больше не существует.

Сергей знал об этом давно. Он видел, как она менялась — сначала медленно, потом всё быстрее, пока не стало ясно, что прежнего не вернуть. Девяностые прошли как долгая болезнь, после которой выжившие смотрели друг на друга с удивлением — и начинали жить заново, на руинах, с тем, что осталось. Кто-то разбогател. Кто-то потерял всё. Большинство просто продолжало жить — работать, растить детей, стоять в очередях, которые теперь назывались иначе, но суть которых не изменилась.

Он тоже продолжал. Собрал команду. Делал то, что умел делать только он. Три года доказывал, что это ещё кому-то нужно здесь. Три года слышал в ответ одно и то же.

И вот — Швейцария. Контракт на сорок страниц. Письмо, в котором написано, что его очень ждут.

За окном шёл московский июньский дождь — тёплый, почти летний, но с той особенной московской серостью, которая умеет проникать сквозь любую погоду. По подоконнику барабанили капли. Где-то внизу, во дворе, кричали дети.

Сергей сидел на полу и читал тетрадь.

Почерк двадцатишестилетнего себя был энергичным и немного небрежным — буквы торопились вперёд, как будто рука не успевала за мыслями. На первой странице было написано: Первый день. Дети приехали в три часа дня. Среди них есть один мальчик, который всё время молчит. Надо за ним присмотреть.

Сергей не помнил этого мальчика.

Он перевернул страницу.

Чемодан стоял посреди комнаты. Через три дня — самолёт. Билет был куплен. Контракт лежал неподписанным. Через три дня всё это могло остаться здесь: двор, подъезд, запах краски на стенах, голос соседки за стеной. Тетрадь в клеточку с выгоревшей обложкой.

Он ещё не решил, поедет ли. Он думал, что давно решил, — а оказалось, что нет. Ответ был не в контракте на сорок страниц. Ответ был где-то здесь, на этих выгоревших страницах, в том лете, с которого всё началось.

Он перевернул ещё одну страницу и продолжил читать.

ГЛАВА 1. ИНЖЕНЕР ПОЛУЧАЕТ ОТВЕТСТВЕННОЕ ЗАДАНИЕ

Дело было в конце семидесятых годов.

На столе зазвенел телефон. Сергей Лысков, двадцатипятилетний молодой человек, который недавно закончил радиотехнический институт и был распределён в Главное управление крупного министерства СССР, поднял трубку.

— Пелипенко. Товарищ Лысков, зайдите ко мне срочно, — сказал голос в трубке, и сразу зазвучали сигналы отбоя.

Сергей посмотрел на умолкшую трубку.

Несмотря на то, что он работал в отделе не так давно, грозный нрав начальника отдела Валерия Константиновича Пелипенко был ему уже хорошо известен. Но то, что Пелипенко позвонил ему лично, было полной неожиданностью. Сергей занимал в отделе небольшую должность инженера, и над ним было много начальников — от руководителя группы и выше, которые обычно сами ходили на доклад к начальнику отдела. Звонить рядовому инженеру напрямую не было принято у Валерия Константиновича.

Значит, случилось что-то серьёзное.

Сергей попытался вспомнить, что именно он мог натворить за последние две недели. Список получился небольшой, но тревожный.

Он положил трубку и пошёл к лестнице.

В отделе работало больше ста человек. И почти все они в последние месяцы думали об одном.

Московская Олимпиада, до которой оставалось меньше года, была первой на территории социалистической страны, и весь отдел, весь главк, всё министерство гудело по этому поводу так, как гудит трансформатор под нагрузкой. Участвовать в техническом обеспечении Олимпиады считалось делом исключительно престижным. За успешную работу давали премии, почётные грамоты, а иногда и кое-что повыше — продвижение по службе, например, или заветную запись в личном деле, которая потом открывала двери туда, куда обычными путями не попасть.

(Для справки: для советского служащего участие в техническом обеспечении Олимпиады было примерно тем же, чем для западного карьериста участие в крупном международном проекте — с той разницей, что западный карьерист мог об этом говорить вслух, а советский служащий должен был выражать прежде всего политическую сознательность. Но премии и грамоты все считали одинаково.)

На Олимпиаде планировалось использовать вычислительную технику в небывалых масштабах. Требовались специалисты, которые умели с ней работать. Таких специалистов в стране было мало, а в отделе Сергея — особенно мало. Поэтому каждый, кто имел отношение к ЭВМ, ходил с видом человека, которого вот-вот должны позвать на важное дело.

Сергей умел работать с техникой хорошо. Это знали все. Два раза за последние полгода он в одиночку восстанавливал «Электронику-60», которая отказывала в самый ответственный момент, когда отчёты нужно было сдавать срочно. Оба раза без него работа встала бы намертво — больше никто в отделе не умел обслуживать эту машину так, как умел Сергей.

Поэтому, спускаясь с девятого этажа на третий, он думал вот о чём.

Либо его вызывают по поводу Олимпиады — и тогда это хорошо.

Либо по какому-то другому поводу — и тогда лучше не гадать.

На третьем этаже его встретила секретарша Настя.

Настя была молодой наблюдательной девушкой, которая умела встречать посетителей с совершенно разными выражениями лица в зависимости от того, что их ждало внутри. Сергей за несколько месяцев работы в отделе научился читать эти выражения примерно так же, как читают показания приборов: нейтральное лицо — всё в порядке; сочувственное — неприятности средней тяжести; подчёркнуто деловое — большие неприятности.

Настя улыбнулась ему особенной улыбкой.

Сергей при всём своём техническом образовании расшифровать эту улыбку не мог. Радиотехнический институт не давал инструментов для работы с такими сигналами. Здесь зиял существенный пробел в советском инженерном образовании.

— Что случилось? — спросил он.

— Там тебе всё объяснят, — сказала Настя.

Эта реплика насторожила его ещё больше. Он тихо постучал в дверь кабинета и, услышав строгое «Входите», вошёл внутрь.

Валерий Константинович Пелипенко, сухощавый мужчина пятидесяти двух лет с крупными залысинами, сидел за письменным столом, покрытым зелёным сукном. На столе стояли три телефона разных цветов, лежали аккуратные стопки бумаг и одиноко возвышался стакан с карандашами — идеально очиненными и все одной длины.

Пелипенко закончил исторический институт. К технике он относился с большой настороженностью как к явлению важному, но непредсказуемому. Зато все утверждённые нормы использования материалов для обслуживания вычислительной техники он выполнял скрупулёзно — именно потому, что в самой технике не разбирался и доверял только тому, что написано в документах.

— Присаживайтесь, товарищ Лысков, — он указал рукой на стул рядом с Т-образным столом.

Сергей сел.

— Из парткома пришла разнарядка, — сразу приступил к делу Пелипенко, — на сотрудника нашего отдела, который должен быть направлен в ведомственный пионерский лагерь на время летних каникул.

Сергей почувствовал, как что-то внутри него слегка осело.

Пионерский лагерь. Не Олимпиада.

Он постарался, чтобы это никак не отразилось на лице.

— Дело это серьёзное, — продолжал Валерий Константинович, — и я выбрал вас по следующим причинам. Вы холостой — жена не будет возражать против того, что уедете в командировку на три месяца. Другие сотрудники отдела разъезжаются в это время на важные объекты. — Он сделал небольшую паузу, и в этой паузе Сергей расслышал то, что осталось невысказанным: опытные сотрудники нужны на Олимпиаде, и отдавать их в пионерский лагерь никто не будет. — У вас же пока недостаточно опыта для таких командировок, а опытных сотрудников позарез не хватает. В пионерлагере наше управление, как всегда, отвечает за техническое сопровождение. Вы, как инженер, будете выполнять функции киномеханика и радиста. Ещё в парткоме сказали, что в лагере есть проблемы с местной телефонной станцией — её надо отремонтировать. Более подробно вас проинструктирует Кулик Иван Петрович, начальник пионерского лагеря. Общий сбор всех, кто будет работать в лагере, послезавтра. Вот телефон товарища, ответственного за организацию подготовки к заезду. Он всё объяснит подробнее. А это — направление на прохождение медицинской комиссии. Инструменты и материалы возьмёте на складе. Я подпишу заявку. Вопросы есть?

Голос у Валерия Константиновича был такой, что вопросов быть не должно.

Но они были.

Первый — тот, который вертелся на языке с самого начала разговора.

— Валерий Константинович, — осторожно начал Сергей, — а как же Олимпиада? Я думал...

Пелипенко не дал ему договорить.

— Все думают про Олимпиаду, — сказал он, и в голосе его появилась интонация человека, которому порядком надоел этот разговор, явно не первый за день. — Сто двадцать человек в отделе думают про Олимпиаду. Двадцать из них туда поедут. Остальные сто будут работать здесь. Или в пионерском лагере. Это тоже важное задание парткома. Ещё вопросы?

(Сергей потом долго вспоминал этот момент. Сто двадцать человек в отделе. Двадцать поедут на Олимпиаду. Он попал в оставшиеся сто. Арифметика была жестокой, но честной.)

Сергей помолчал секунду.

— Да, — сказал он. — Я никогда не ремонтировал автоматические телефонные станции и не работал киномехаником.

— Но вы служили в войсках связи и закончили радиотехнический институт! — возразил Пелипенко. — Чему вас там обучали? Разберётесь на месте!

(Именно эта фраза — «разберётесь на месте» — была главным двигателем советской технической мысли. Именно благодаря ей запускались ракеты, строились заводы и чинились АТС пятидесятых годов выпуска. Правда, иногда ракеты не запускались. Но это уже другая история.)

Сергей понял, что дальнейшие возражения бесполезны.

Он откинулся чуть назад на стуле и на секунду — только на секунду — позволил себе подумать о том, что такое на самом деле пионерский лагерь в сравнении с олимпийским объектом.

Олимпийский объект — это огромный машинный зал, где вдоль стен выстроены стойки ЕС ЭВМ — больших советских машин серии ЕС-1045 и ЕС-1055, каждая размером со шкаф, а то и с несколько шкафов. Рядом — мини-ЭВМ СМ-4, терминалы «Электроники-60», периферия. Гудят вентиляторы охлаждения, пахнет перегретыми платами и кондиционированным воздухом, начальство над головой на каждом шагу, отчёты каждые два часа. Работа значимая, престижная — но, если говорить о её существе, монотонная. Сиди у машины, смотри на индикаторы, жди, пока что-нибудь сломается, чини, докладывай.

Пионерский лагерь — это лес. Речка. Три месяца.

(Для справки: пионерский лагерь «Заря коммунизма» располагался в Подмосковье, в сосновом лесу, на берегу небольшой реки. Расстояние от Москвы — около шестидесяти километров. По советским меркам конца семидесятых годов это было вполне приличное место. Несравнимо лучше олимпийского машинного зала с кондиционером, который дует прямо в спину.)

Сергей решил, что в конечном счёте всё не так плохо.

Тогда он задал второй вопрос — тот, который в действительности интересовал его больше первого.

— А как насчёт спирта?

Из опыта отца, который часто бывал в командировках на различных предприятиях электронной промышленности СССР, Сергей знал твёрдо: без спирта никакой вопрос нельзя решить. Чистый спирт, предназначенный для протирки электрических контактов микро-ЭВМ и разбавленный водой по весу, при правильном разбавлении давал почти пять пол-литровых бутылок хорошей водки из одного литра — превосходя по качеству самую известную в мире водку «Столичная» в её экспортном варианте.

(Для справки: водка «Столичная» в экспортном исполнении отличалась от обычной «Столичной» более красивой этикеткой. Внутри было то же самое. Но красивая этикетка стоила значительно дороже. Советский человек понимал эту разницу и ценил её. Что касается ссылок на Менделеева, которые в подобных разговорах звучали непременно, — сам Менделеев никакой методики разбавления спирта не разрабатывал. Но кто стал бы это проверять?)

Вопрос о спирте явно озадачил начальника. Пелипенко смотрел на молодого инженера с тем выражением, с каким смотрят на незнакомый прибор, у которого непонятно какая функция. Тогда он, поправив карандаш в стакане, поднял глаза на Сергея.

— Сколько, по-вашему, нужно?

— По нормам расхода на обслуживание вычислительной техники мне в отделе полагается три литра в месяц, — пояснил Сергей спокойно. — Я обслуживаю две микро-ЭВМ «Электроника-60», три фотосчитывателя, четыре перфоратора, пишущую машинку «Консул» с параллельным интерфейсом и два алфавитно-цифровых печатающих устройства. А в лагере надо обслуживать целую автоматическую телефонную станцию и ещё множество электронной техники. Нормы должны быть другие. Не менее семи литров в месяц.

Пелипенко пронизывающим взглядом посмотрел на молодого инженера, пытаясь определить, врёт тот или нет.

Сергей не моргнул.

(Семь литров было враньём. Реальная потребность при разумном использовании составляла от силы три-четыре литра. Но Сергей уже в двадцать пять лет понял важный принцип советского административного торга: называй больше, чем нужно, потому что дадут меньше, чем назовёшь, и только совпадение этих двух величин даёт искомый результат. Этому тоже не учили в радиотехническом институте. Это приходило с опытом.)

Видимо, спокойное лицо Сергея внушало доверие. Пелипенко взял один из трёх телефонов — тот, что стоял на маленьком приставном столике слева, — и снял трубку прямой связи с начальником управления Михаилом Алексеевичем Сорокиным.

— Извините за беспокойство, Михаил Алексеевич. Надо решить срочный вопрос и доложить в партком.

Сергей отметил про себя: упоминание парткома заставило начальника управления отложить важные дела. Этот механизм работал в советских учреждениях безотказно.

Валерий Константинович кратко рассказал о спирте для пионерского лагеря. Через минуту повесил трубку.

— Утвердили пять литров в месяц. Но потребовали подробный отчёт об использовании. Зайдёшь к моему заму Волкову, он подпишет у начальника управления заявку.

Сергей поднялся со стула.

— И последнее, — строго сказал Валерий Константинович, и голос у него стал таким, каким говорят о вещах действительно важных. — В пионерский лагерь тебя направляет наш партком. Там будут работать вожатыми студентки из педагогического института. Девушки молодые, неопытные и, главное, доверчивые. Смотри, не натвори чего-нибудь с ними. Я лично буду звонить начальнику пионерского лагеря и узнавать о твоём поведении. Всё понятно?

— Конечно, — сказал Сергей.

(Валерий Константинович произнёс эту фразу с интонацией человека, который глубоко понимает опасность. Он закончил исторический институт. Историческое образование давало широкий взгляд на природу человеческих слабостей. Сергей с уважением посмотрел на начальника и пообещал держаться.)

Он вышел из кабинета.

В приёмной Настя посмотрела на него с той же особенной улыбкой.

— Ну как? — спросила она.

— Еду в пионерский лагерь, — сказал Сергей.

— Надолго?

— На три месяца.

Настя улыбнулась чуть шире. Сергей снова не смог расшифровать эту улыбку и пошёл к лестнице.

По дороге на девятый этаж он встретил Коломийца из соседней группы. Тот шёл навстречу, держа папку под мышкой, с видом человека, которому предстоит что-то приятное.

— Слышал? — сказал Коломиец вполголоса, хотя в коридоре никого не было. — Нас четверых берут на Олимпиаду. ЭВМ в главном пресс-центре. Три месяца, понимаешь? Там такое будет...

— Поздравляю, — сказал Сергей.

— А ты куда?

— В пионерский лагерь.

Коломиец посмотрел на него с тем выражением, с каким смотрят на человека, которому немного не повезло, но не настолько, чтобы расстраиваться.

— Ну, тоже неплохо, — сказал он. — Там лес, говорят. Речка.

— Да, — согласился Сергей. — Лес. Речка.

Коломиец пошёл дальше. Сергей поднялся к себе на девятый этаж, сел за стол и посмотрел на осциллограф, тихо стоявший в углу комнаты. Он поймал себя на том, что лес и речка выглядят не такой уж плохой перспективой.

За окном была Москва.

Впереди было лето, лес и речка.

И пять литров спирта в месяц.

ГЛАВА 2. ТЕХНИЧЕСКИЕ НОРМЫ РАСХОДА СПИРТА КАК ПРЕДМЕТ АДМИНИСТРАТИВНОГО ТОРГА

Заявку на спирт подписывали три дня.

Не потому, что кто-то возражал. Возражений не было ни у кого. Просто в советском учреждении начала восьмидесятых годов любой документ, прежде чем попасть на нужный стол, должен был побывать на нескольких ненужных. Таков был порядок, и порядок этот соблюдался неукоснительно.

(Для справки: система согласований в советском учреждении работала по принципу последовательного одобрения. Каждый руководитель подписывал только то, что уже подписал руководитель выше, но при этом требовал подтверждения от ещё более высокого руководителя. Теоретически эта цепочка могла продолжаться бесконечно. На практике она обрывалась тогда, когда кто-нибудь упоминал партком. Партком был универсальным ускорителем советского делопроизводства.)

Сначала Сергей пошёл к заместителю Пелипенко — Волкову Геннадию Ивановичу.

Волков был человеком обстоятельным, с крупной лысиной и привычкой читать любой документ дважды: первый раз быстро, второй раз медленно, делая пометки карандашом на полях. Карандаш у него был всегда один и тот же — короткий, почти стёртый, который он, судя по всему, берёг как личную реликвию. В советском учреждении такой карандаш означал человека серьёзного.

Волков прочитал заявку быстро. Потом медленно. Потом поднял глаза на Сергея.

— Пять литров в месяц, — сказал он.

— Да.

— На три месяца.

— Да.

— Итого пятнадцать литров.

— Да.

Волков посмотрел на заявку ещё раз, как будто цифры могли измениться за время разговора.

— Много, — сказал он.

— АТС пятидесятых годов выпуска, — сказал Сергей. — Контакты окислены. Реле залипают. Без профилактики не запустить.

(Это была чистая правда. Реле действительно залипали. Контакты действительно были окислены. Сергей первоначально запросил семь литров — Волков снизил до пяти. Механизм административного торга сработал в штатном режиме.)

Волков взял короткий карандаш и поставил на заявке свою пометку. Потом достал другую ручку — чернильную, для подписей — и расписался.

— К Сорокину сам пойдёшь, — сказал он. — Я ему позвоню.

К Сорокину Сергей попал на следующее утро.

Михаил Алексеевич Сорокин, начальник управления, был человеком занятым, и это всячески демонстрировал. Когда Сергей вошёл в кабинет, Сорокин говорил сразу по двум телефонам — держал одну трубку у уха, другую — наготове в руке, периодически меняя их местами. На столе перед ним лежала стопка папок высотой сантиметров двадцать, и он время от времени брал верхнюю, открывал её, смотрел внутрь и клал обратно. Смотрел он при этом не в папку, а куда-то мимо неё — с видом человека, которому содержимое папки известно заранее и не представляет интереса.

Сергей сел на стул у стены и стал ждать.

Ждать пришлось двадцать минут.

Потом Сорокин положил обе трубки одновременно, посмотрел на Сергея так, как смотрят на предмет, который непонятно откуда взялся на столе, и сказал:

— Волков звонил. Спирт.

— Да, — сказал Сергей.

— Пять литров в месяц.

— Да.

— Пелипенко согласовал?