"Продавец желаний"

Снова сводит лицо от фирменного американо. Сегодня как будто с желчью вместо сиропа. Всегда думал, что именно это мерзкое ощущение и есть эффект кофеина. Что именно так и бодрит кофе. Еще глоток. Передергивает, как после любого дешевого вина из трехлитровой коробки с краником. Мы часто баловались таким на студенческих вписках — бесценные знания тех лет. Как и необходимость обязательной контрацепции. Всё на своих ошибках. Всё через ёршик в уретре.

Темнеет быстро. Большие красные цифры на вокзале показывают 21.00. Еще час-полтора — и настанет время грешников. Порядочные люди вернутся в свои скромные квадратные метры семейного счастья, чтобы готовиться к следующему рабочему дню. Рисковать в это время своими ценностями на улице желающих нет.

Вот! Этот вроде не такой запущенный, как вчерашний. Мимо окна быстрыми шагами проходит сгорбленная фигура с несколькими набитыми пакетами. Выбегаю. Этот не оставляет за собой ядовитого шлейфа вони. Он суетливо, скорее, на автопилоте наклонил урну, секунда — и пошел дальше. Видимо, слишком темно. Или есть дела важнее.

Иду за ним вдоль нескольких домов, потом ныряю следом в арку. Только над одним из подъездов горит тусклый фонарь. Он уже не светит, а, как маяк, показывает, что где-то рядом берег. Наблюдаю за новым другом на расстоянии нескольких шагов, надеюсь, что темнота прячет меня. Бродяга достает из сумки газету и садится на нее. Сам он замараться сильнее уже не мог. Видимо, местные бабки — хранительницы священного порядка — уже напихали ему за посиделки на их лавке. У них чутье на появление алкашей, наркоманов и бомжей на их территории.

Бородатый почти не разгибается. Все делает быстро, от суеты или с похмелья трясутся руки. Из засаленной тканевой сумки вытаскивает коробочки с картошкой-фри и кладет рядом. Вряд ли купил, скорее, достал из мусорки или выпросил. Из-за пазухи материализует стопарик — одноразовое бухлишко. Обычно такое можно купить в табачках или на кассе в несетевых продуктовых с покосившимися вывесками типа «Успех» на первых этажах хрущевок. Стопарик — лучшая награда для него, как святой Грааль для Индианы Джонса.

Сейчас? Или подождать пока выпьет? А вдруг он потом не сможет говорить? И будет рычать, как вчерашний. Сейчас.

— Извините, — выхожу на свет, встаю сбоку, как учили на тренингах по продажам. — Не подскажете, какой это дом?

Ноги трясутся, как десять лет назад, когда пытался подойти и заговорить с моим самым первым покупателем.

— Двенадцатый, — он не смотрит на меня, пытается подцепить опухшими грязными пальцами фольгу на стакане.

— О как! — ну же, давай поговорим. — А пятнадцатый не знаешь где?

— Неа.

Он замирает, смотрит перед собой, потом на меня. Хмурится.

— Пятнадцатый? Это тебе через дорогу надо. На той стороне дворы.

— Спасибо большое!

— Угу.

Стоять! Нельзя уходить! Скрипт! Придерживайся плана! Что там дальше?

— Может, тебе помочь чем? — голос дрожит.

Бродяга медленно на глаз оценивает мои способности. Потом одним уверенным движением дирижера наконец срывает фольгу, звучно выдыхает и отводит локоть в сторону. Глядит мне прямо в глаза и не разрывая контакта, выпивает весь стакан одним глотком, вливая дешевую водку в самую душу. Его счастье на мгновение передается и мне.

Душа!

— Помочь говоришь? — двумя толстыми пальцами почти без ногтей он ковыряется в коробочке с картошкой. — Спирту хочу. Есть у тебя?

Что ответить? Есть? Или, возможно, есть?

— Есть, — кое-как выдавливаю из себя, как самые остатки зубной пасты из смятого тюбика, а они плюхаются в раковину.

— Много?

— Сколько скажешь.

— Литр.

Бородач распрямляется и мысленно уходит в мир блаженства. Или это мечты о спирте. А может, водка уже опустилась в пустой желудок.

Сейчас? Если не получится, убегу. Он же меня не знает!

— Литр спирта? — Вдох, выдох. — У меня для тебя предложение…

— Денег, — высыпает остатки картошки в рот, — нет.

— Мне не нужны деньги.

Настораживается. Нужно успокоить, чтобы не вспугнуть.

— Я продаю желания в обмен на душу.

— Чё?!

Он громко отрыгивает и сипло смеется. Остатки картошки, застрявшие в бороде бомжа, сыпятся на асфальт.

— Получается, я могу и два литра заказать?

— Можешь, — уверенно и холодно. — Сколько нужно.

Опять начинаю глохнуть. Как тогда, во время разговора с Петром. Не слышно птиц, листва не шелестит от ветра. Время густеет вокруг нас.

— Хочу пять! Нет! Десять литров спирта! Только не паленого!

Его хриплый голос в вакууме звучит еще громче.

— Хорошо.

Откуда у меня эта уверенность?

— Чё сделать-то нужно?

Бродяга начинает суетиться, хлопает себя по карманам, соскакивает с лавки. Газетка прилипла к штанам, он ее сдергивает и отбрасывает в сторону.

— Нужно поставить… — ручка, я забыл ручку! — Подпись…

— Это я могу! — его руки трясутся еще сильнее, когда он вытирает их о свою куртку.

Последний шанс.

— У тебя есть ручка?

Он замирает. Смотрит на меня испуганно, как будто решается его судьба. Его счастливое будущее превращается в смятую фольгу от стопарика. Кидается к своим сумкам, начинает в них ковыряться. Потом встает перед подъездной дверью и высыпает все содержимое в самое освещенное место площадки.

— Вот! Где расписаться?

Он идет ко мне, сжимая в руке обыкновенную шариковую ручку, как олимпийский факел. С гордостью героя страны. Наконец-то и он смог пригодиться Родине. Ручка замотана сначала синей изолентой, потом нитками, в них воткнута толстая иголка. Стержень еле торчит.

— На ладони, — протягиваю ему руку.

Грязные липкие пальцы сжимают мою ладонь. Второй рукой выводит роспись.

— Только давай в двух канистрах по пять литров…

Он что-то еще бубнит, но барабаны в ушах забирают слова. Ладонь вспотела от волнения. Ручка перестает писать. Приходится несколько раз обводить, сильно нажимая на стержень.

— Пойдет?

Смотрю на руку. Буквы горят, как будто на свежую рану брызнули антисептиком или йодом. Мама, когда мазала мои ссадины, всегда говорила: «Будет щипать — подуй».

— Наверное…

— Где спирт? — вертит своей немытой башкой по сторонам. — Что-то я не вижу! Или, может, душа у меня неподходящая?!

Он замирает.

Вакуум выключился. Тишина начинает развеиваться.

— Это?..

На полусогнутых ногах, крадучись, чтобы не вспугнуть, он скользит в сторону лавки. Опускается на колени и достает из-под нее две пятилитровые фляги.

— Это…

Медленно откручивает крышку с одной, нюхает.

— Это же…

Проверяет вторую.

— Не бывает…

Спокойно! Тихо! Да не может быть! Как теперь это все закончить?!

— Мне пора!

Ноги сами толкаются и уносят меня по темному двору.

Кот начинает орать на меня с порога. Чувствует что-то? Вдруг это правда, что они с темными силами как-то связаны. Наверняка, этот дьявол Петр может кошками управлять. Иду первым делом в ванную, чтобы смыть отпечатки жирных грязных пальцев бомжа и его роспись. Наливаю на посудную губку «Фэри» и тру изо всех сил. Не оттирается! Неужели все десять автографов останутся на всю жизнь?! Кровь пульсирует в висках. Страшно. Нет, чернила смылись, остался только красный след закорючек, как стигматы.

Пройдет.

Кот не унимается, сильно, почти с разгона трется боком о ногу.

— Ты что-то чувствуешь, Стиви? А? — Наклоняюсь к нему и глажу.

Он отпрыгивает и бежит на кухню. Я за ним. Сидит около пустых тарелок и орет. Ну конечно, забыл ему корма оставить и воды налить утром.

— Прости, Стивочка! Прости, пушистый! Виноват…

Кормлю его, потом себя. Чай пьем вместе в комнате. Проверяю почту, издательства молчат. Но это временно.

Чувствую, как возбуждение наполняет легкие и хочется крикнуть.

— Да!

Значит, это работает! Значит, когда я сделаю десять продаж… Нет! Уже осталось девять! И я смогу загадать свое желание! Я стану писателем. И меня напечатают большим тиражом. Заткну всех на работе. Мама обрадуется. Книга станет известной, и смогу уволиться…

Главное — не забывать ручку!

10

Весь следующий день торгую, как боженька. Велосипеды, сноуборды, одежда — клиенты кланяются, просят оставить номер телефона, чтобы порекомендовать друзьям. Я улыбаюсь, а в голове мысли о вечере. Еще одна попытка.

— Дайте книгу жалоб, хочу оставить благодарности Александру! — восклицает мама двух мальчишек, которым я только что продал самокаты. — Супер! Мы очень довольны консультацией! Сразу видно — человек на своем месте.

О, нет! Надеюсь, вскоре покинуть это место. Уже через девять желаний.

— Ваше начальство же читает этот документ? — листает книгу до чистой страницы. — Надеюсь, вам выпишут премию…

Начальство книгу жалоб не читает. Только если не придешь с ней сам, типа: «Я сделаль!» Премию точно никто не выпишет, в пример не поставит. Не реагируют и на плохие отзывы, потому что руководство в провинциальном малом бизнесе очень часто на стороне своих ценных кадров. И вместе с этими кадрами руководство уверено, что клиент всегда гандон. Не всегда, но точно в тех случаях, когда пишет жалобу, потому что это «не по-пацански». «Клиент всегда прав» когда-нибудь доберется и в наш город. И это не связано с конкуренцией, просто пока в стране деньги дороже людей. Как, например, в больницах написание отчетов важнее здоровья пациентов.

— Значит, Сашок, на своем месте ты у нас? — Пабло дождался, пока выйдет довольное семейство. — За твое балабольство место тебе уже определили!

Его противный гогот не улыбнул никого из коллег.

— Мое балабольство всегда уместно и радует людей. А твое только воняет куревом и колбасой.

Раунд. И если бы мы с Пабло не знали друг друга… Если бы не эта работа… У меня все меньше и меньше аргументов, чтобы не продавать ему желание. Чтобы не отобрать его душу.

Вечером мерзкий кофе как ритуал. Нужно все повторить, как вчера, чтобы не спугнуть удачу. Читаю записанный на листочке скрипт продажи желания. Сложно сосредоточиться.

Я это делаю ради своей мечты.

Я не делаю ничего плохого.

Я как волк — санитар этого гнилого города. Города грехов и всратых желаний.

Почему вчерашний бродяга не загадал бесконечные богатства?

Или квартиру?

Или работу?

Счастье?

Может, он не верит в ценность своей души?

Вот интересный кадр. Идет с полуоткрытыми глазами. То и дело запрокидывает голову назад, потом резко останавливается, стоит пару секунд и двигается дальше. Как будто пьяный, но не падает. И на больного не похож. Наркот конченый.

Обычно такие висяки не ходят по одному. С ним должен быть еще один, не вмазанный или уже отошедший, чтобы контролировать товарища. Вот этот. Держится в трех шагах сзади, но догоняет, чтобы подтолкнуть залипшего в текстурах друга. Из безликих — под козырьком и капюшоном, в черном одеянии и темноте.

Друзья-спортсмены называют таких мразей норисами. Но это как-то просто, прозрачно, что ли, на поверхности. Я бы назвал их медоедами — готовы на все ради «вкусняшек», даже смертельное для многих живых существ количество яда их не пугает. Ненавижу!

Такие гарантировано продадут душу за порцию химической радости. И душа у них точно не в цене. Главное — чтобы не убили в порыве благодарности. А то бывали случаи. У таких типов нет стоп-крана. Эти вроде не выглядят опасными.

Пора.

Через два дома тьма арки поглощает обоих. Следом и меня. Все подъезды спят, ни одной лампы. Только у школы на высоченном столбе горит фонарь, создавая круг белого спасительного света. Иду туда.

— Зём!

Верчу головой по сторонам, но не вижу никого. Из-за слишком яркого света темнота становится густой и непроницаемой.

— Зём, выручай по-братски! — на границе белого круга стоит «нормальный», который в кепке и капюшоне. — Зажигалкой угости. Или спички. Есть у тебя?

— Нету…

Растерялся. Можно это использовать как желание? Старшие пацаны со двора учили, что таким нельзя говорить «не курю», а то могут спросить за спортсмена.

За спиной «нормального» в паре шагов появляется «ужаленный». Видимо, пришел на голос друга. Он останавливается, запрокидывает голову и стонет. «Нормальный» оборачивается.

— Стой там! — как команду непослушной собаке бросает своему корешу.

— Может, вам помочь чем? — нужно пробовать продавать.

— Ну, помоги, — ухмыляется.

Не вижу его лица, только тонкие синеватые губы и острый угловатый подбородок без щек.

— Меня с утра ломает, а это говно, — кивает в сторону пускающего слюни за спиной товарища, — мою половину употребил.

Подкрадывается тишина. Все звуки становятся дальше.

— И? Тебе доза нужна? — давай, формулируй потребности.

— Ну.

Время вокруг нас превращается в гель. Уши закладывает вакуум.

— Тогда у меня для тебя предложение, — аккуратно подчеркиваю жестами рук слова, разворачивая ладони вверх, чтобы норис-медоед видел их и не чувствовал опасность. — Я тебе грамм, а ты мне душу.

Он поднимает голову, чтобы козырек кепки не мешал ему лучше разглядеть мое лицо. Черные синяки под ввалившимися удивленными глазами говорят о том, что ему сейчас гораздо хуже, чем вмазанному другу.

— Слыхал? — он поворачивается. — За душу, говорит. А деньги не надо, что ли?

— Одно желание — одна душа. Это фиксированная цена.

Видимо, ему так херово сейчас, что он готов поверить в любой бред, чтобы скорей вернуть блаженное состояние овоща.

— Чё делать надо?

— Вот тут распишись, — протягиваю ручку и открытую ладонь.

— Прям на руке, что ли?!

Киваю. Сердце стучит так громко, что в этой тишине должно разбудить спящих жителей ближних домов.

Он рисует высушенной трясущейся рукой непонятную закорючку и делает шаг назад.

— Все?

Сердце стучит еще быстрее и громче. Как будто Кинг-Конг внутри груди схватился за прутья клетки и шатает ее. Где будет его доза?! Лавки здесь нет! Убираю ручку в карман толстовки. Палец касается какого-то уголка. Достаю. Рассматриваю на свету маленький квадратик, перемотанный изолентой.

— Ну ты волшебник! — он сразу понимает и протягивает руку.

Скорей отдать эту срань!

— От души, зём!

Тишина перестает бить по ушам. Снова слышно стоны «ужаленного». Ветер шелестит желтеющей листвой. В одном из домов кто-то громко смывает унитаз.

Норис поворачивается к своему напарнику, выходит за границы светлого круга.

— Пойдем, чертила! — командует товарищу и растворяется в темноте.

И всё?

Домой!

Вечерняя пробежка, чтобы не хапнуть неприятностей. Ничего, кроме удовлетворения и измученности. Адреналин и страх выжимают меня. Нет сил даже на душ. Кот замерз, но под одеяло не лезет, сворачивается клубочком в ногах.

Я делаю хорошее дело. Таких, как эти, не жалко. Он ведь мог навсегда исцелиться от этой зависимости…

В голове Jane Air рассказывает омерзительную историю наркомании:

«Чувак, заткнись и попытайся расслабиться.

То, что происходит, мне совсем не нравится.

Что я знал о Junk’е?»

Легенда из моего 2007-го. Только сейчас понимаю весь ужас этих историй из песни. В таком бы формате рассказывать в школе о реальных последствиях наркомании. А не рисовать с детишками зачеркнутые шприцы.

Теперь я еще ближе к своей книге, к известности, к богатству.

Нужно проверить почту. Вдруг предложение от издательства упало в «Спам».

Интервью

— Ты родился и вырос в маленьком провинциальном городе. Работал больше десяти лет продавцом спорттоваров. Как-то это повлияло на твое творчество?

— Сильно, — писатель закидывает ногу на ногу, сплетает пальцы на коленях. — Я от природы наблюдательный очень. А на работе через меня прошло много людей за эти годы. И это разные люди. Принципиально.

— Как это?

— Были те, кто экономят каждый рубль. И ради этого готовы были на другой конец города ехать. А были и те, кто с закрытыми глазами тратили по полмиллиона, даже не посмотрев на ценники. Олигархи прямо. Были такие, кто хотели казаться богатым, но скидку выпрашивали и торговались до последнего, аж противно.

Морщится, но продолжает.

— Еще очень показательны все эти разные люди в отношениях. К детям, например. И как между собой разговаривают. Все же наличие денег сильно влияет на культуру внутричеловеческую, что ли.

— Получается, деньги решают все? — журналист пытается вытащить героя своего интервью на острые откровения.

— Да нет, не деньги это. Принципы жизненные. Рыночные.

— Можешь объяснить?

— Я вот заметил, что одним из показателей… Кхм, уровня жизни. Уровня культуры этой жизни. Являются часто употребляемые в обществе поговорки.

— Например?

— «Хочешь жить, умей вертеться». «Не мы такие, жизнь такая». Это просто хиты. О чем они говорят? О полном отсутствии понимания ответственности. Делай, что хочешь, главное — незаметно. А если поймают, то виноват всегда кто-то другой. Жизнь заставила.

— Ну, есть же и хорошие поговорки…

— Есть, конечно. Но чаще я слышу именно эти. Или вот еще лидер моего чарта: «С волками жить — по-волчьи выть». Типа если кто-то тебе поднасрал, значит, ты можешь и должен насрать в ответ. И в итоге живем все в свинарнике. О чем тут говорить? «Работа не волк», «деньги не пахнут» — тоже широко распространены.

— А как же «без труда не вытянешь» …

— Смеешься?! — перебивает журналиста. — Все хотят «И рыбку съесть, и чешую выплюнуть». Понимаешь?

— Это да…

— Все это своего рода ярлычки. А сколько еще цитаток из пацанских пабликов в ходу? Пока так происходит, у нас и менталитет будет соответствующий.

— Как думаешь, что нужно сделать, чтобы это исправить?

11

Традиционный кофе за липкой стойкой у панорамного окна привокзальной кафешки. Нет, в этот раз как будто что-то изменилось. Кофе не такой противный. Похоже, почистили кофемашину или поменяли сорт кофе. Ха! Сорт кофе! Хорошо, если здесь умеют правильно склонять это слово.

Два из десяти. Два из десяти. Два из десяти! Это двадцать процентов. Это пятая часть от необходимого. Это осталось еще восемь. Еще восемь желаний, и я стану известным писателем!

За два дня на работе выполнил недельный план по продажам. И совсем скоро пошлю все эти цифры нахер. Больше всего напрягает Пабло. Сейчас я стал сильно чувствителен к его подколкам. Он заставляет меня сомневаться в себе. А мне сейчас как никогда необходима уверенность. По сравнению с норисами и бомжами у Пабло есть шансы. Лишать его души было бы неправильно. Все же коллега, знаю его несколько лет. Да и не всегда он таким был. От этого не легче.

Стемнело, но фонари на улице не включают. Как будто решают сэкономить еще несколько киловатт для себя. Если бы энергию можно было унести с работы, то её давно бы растащили по своим печкам и стиральным машинам.

Я его знаю!

Мимо моего окна на раздолбаной ржавой «Каме» катится, объезжая прохожих, один из нежелательных клиентов нашего магазина. Мы прозвали его Маугли за нестриженную грязную вонючую кудрявую гриву до плеч. Мужичок лет сорока отравлял все пространство вокруг себя едким густым запахом мусорного ведра, которое не выбрасывали несколько недель. Изъяснялся он с трудом из-за какой-то болезни, говорил быстро и жевал слова, поэтому приходилось постоянно переспрашивать.

Его кудлатая шевелюра и очки с толстыми треснувшими стеклами, заляпанные и перемотанные изолентой, выделяются из любой толпы. К багажнику скрипучего велосипеда приделано пластиковое ведро из-под краски, из него торчит веник, совок и какие-то тряпки. В корзинке на руле, связанной разноцветной проволокой, лежит мятый пакет. То и дело он нажимает на крякающий клаксон. Прохожие шарахаются, морщатся и кидают в спину проклятья.

В лицо он меня помнить не должен. Приезжал к нам чинить свой велик только летом, пока механики не послали его из-за отсутствия платежеспособности и из-за непомерного желания поздороваться за руку. Так что относительная безопасность мне гарантирована. Он заворачивает во двор в трех домах от кафе.

— Чё ты сюда таскаешься?!

Большая женщина в заляпанном фартуке стоит сзади, так, чтобы я мог ее видеть. В руке липкая лента для ловли мух с множеством трупов, которую она, видимо, только что сняла с потолка.

— Я?

— Жало точишь свое здесь! Маньяк, что ли?!

Она специально напрягает связки, потрёпанные дешевыми сигаретами и водкой, чтобы все в округе могли услышать ее. На этот клич оборачиваются немногочисленные посетители.

— Нет! — пытаюсь встать, чтобы отстоять свою честь.

Бабища напирает на меня, ее морда вся в шрамах от угрей в нескольких сантиметрах от меня. Крючковатый злодейский нос идеально подошел бы Волан-де-Морту.

— Ходишь тут, пыришься в окно! Выглядываешь кого-то!

Изо рта воняет гниением и только что выкуренной крепкой сигаретой. Приходится отвернуть от нее голову. Недовольных взглядов вокруг становится все больше.

— Чё там у тебя за записки?! Ну-ка!

Она пытается вырвать у меня сценарий продажи, но я ее отталкиваю. Тушка начинает заваливаться на соседний стул у стойки. Бежать!

Овца! О каком сервисе может идти речь, пока такие люди работают в сфере услуг?! Надо было предложить ей желание. Вот уж кому точно не нужна душа!

Забегаю во двор, куда свернул Маугли. Темно, но над парой подъездов горят тусклые лампы. Может, мне повезло, и он припарковался на какой-нибудь из этих лавок.

Вдоль соседних хрущей кто-то плетется в сторону гаражей за домом. Туда идти страшно. Это когда ты ребенок, готов шариться там хоть двадцать четыре часа в сутки, пока мать не загонит. Попробую догнать его.

Пока добежал до угла дома, силуэт ушёл в кусты. Туда лезть опасно. Там может прятаться кто угодно: от бродячих алкашей до ширяющихся наркоманов. Нужно вернуться к подъездам, к свету и поискать в людном месте.

— Пстой! —негромкое эхо уносит хриплый голос в сторону гаражей.

Поворачиваюсь. Кто-то вылезает из кустов. В темноте сложно разглядеть. Медленно подходит.

— Эт ты, — как будто улыбается. — Я узнл тбя…

Приглядываюсь. Это любитель спирта! Смотрит на меня увлеченными пьяными глазами.

— Спирт… Ска, хроший! — почти поет. — Еще хчу…

Этот неопасный. Можно выдохнуть.

— Больше нет, — развожу руки в стороны.

— Как эт? — похмельное счастье сменяет сначала гримаса боли, потом ярости. — Как эт нет?!

— Желаний больше нет…

— Ты эт! Дуришь мня!

Из глубины своих грязных рваных тряпок он достает нож. Ржавое лезвие даже не блестит в темноте, но конец острый, легко может войти в меня сантиметров на десять. Бродяга хватает за толстовку и притягивает. Перегар, ссанина и мусорка — ядовитое комбо.

— Спирт…

Хлопок!

Дед качнулся в сторону, его пальцы разжались.

— Ты чё, гнида?! Я говорил, чтобы вы, мрази, тут больше не шлялись!

Молодой парень отпихивает бородатого в сторону и подходит ко мне.

— Ты как?

Киваю. Говорить пока не получается.

— Это все из-за вокзала…

Он не договаривает. Дальше только хрипы, и почти сразу бульканье.

За его спиной стоит бродяга, а из шеи парня торчит рукоятка ножа. Через мгновение черный вонючий силуэт скрывается в кустах.

Какого хера?!

Зачем он его убил?!

Что же делать? Что делать?

Парень лежит на боку и хрипит, из его горла вытекает кровь.

Бежать!

Быстрее!

Дом. Еще один. И еще. Нужно остановиться.

Дышу, как загнанный пёс. Сердце колотится, чувствую его кадыком.

Вызвать скорую? Нельзя. Они определят мой номер и сдадут ментам. А те скажут, что это я сделал. Ведь свидетелей нет.

Еще не поздно. Люди идут с работы. Найдут его и позвонят в скорую. Он выживет.

Бежать!

Нужно бежать как можно быстрее, чтобы организовать алиби. Если что, я сидел дома, когда парнишку убили.

Нет же! Не убили! Его спасут!

Да, так и будет!

А что сказал бы полиции? Что я там делал ночью? А если бомжа этого найдут, и он им про спирт расскажет?

Бежать.

Нет. Домой не смогу. К маме! Нужно поговорить.

— Привет, мам! — запыхался сильно.

— С тобой все в порядке? — волнуется, нельзя было приходить, теперь не уснет.

— Да? Да…

— Ты убегал от кого-то? — осматривает меня.

— Ага, — все еще не могу ровно дышать.

— Почему не дома?

— Так вышло… Девушку провожал… А там район…

— Все хорошо?

— Не совсем… Налей чаю.

Рассказываю, как на обратном пути напали гопники. Как за меня вступился парнишка и его начали бить, а я убежал.

— Главное, что ты цел.

Для мамы это всегда самое важное. Пусть даже я буду последней гнидой. Для нее главное, чтобы эта родная гнида была жива и здорова. И еще лучше, если сыта.

— Как думаешь, надо туда скорую вызвать?

— Сейчас?