Правило двух

Елизавета Вейс

Правило двух

Глава 1. По пути потерь

Многие считают, что груз добра за

плечами у этих людей непременно

должен быть огромным и

обязательно бросающимся в

глаза. Дабы ни у кого в галактике

не возникло сомнений, что перед

ними авейра собственной персоной.

Из дневника неизвестного учителя Академии обскур

Луис и Мона Сорайя были поистине достойными авейрами [1] храма Руты. Каждый день, с восходом и до первой вечерней зари, они жили на благо других. Будучи чувствительными к силе Дня, Сорайя странствовали от планеты к планете, дабы прекращать эпидемии и засухи, пресекать перевороты или оканчивать войны, в общем-то этот список довольно-таки длинный. Да, Луис и Мона были хорошими людьми, но, если бы у меня спросили: «Какими они были родителями?», то я без раздумий ответила бы: ни - ка - ки - ми.

Большую часть моей жизни они провели где-то, но только не рядом. Конечно, мы виделись и общались с родителями по гало-фону или с помощью межпланетной почтслужбы. Однако и эти редкие разговоры сводились к выяснениям о проявлении способностей или очередным проповедям послушников. Возможно, многие из них были действительно полезными, благородными и в некоторой мере интересными, но всё же я далека от понятий «бескорыстное служение», «повальное человеколюбие» и «безамбициозность».

Потому-то я и не стеснялась пользоваться динариями, которые родители исправно присылали раз в месяц только на самые первостепенные нужды, а я тратила их куда придётся. В конце концов, откуда им знать, какие нужды для меня важнее прочих? Нет, мук совести я точно не испытывала ни по этому поводу, ни по какому-либо другому.

— Зои Дамия Сорайя, вылезай из своего гнезда и помоги мне с кипрейными лепёшками! — от дома кузины до моего излюбленного местечка, в золотистой листве акации, немалое расстояние, а недовольное ворчание Мирай всё равно, будто прожужжало над ухом.

Если она упоминает второе имя, то лучше поспешить.

Я тяжело вздохнула и одним пружинистым движением очутилась на земле.

Болтая зажатой между зубами травинкой, я размышляла о чём угодно, только бы не думать о предстоящей работе.

—Д-а-м-и-я, — растянула я звуки и насупилась. — Какая гадость, — фыркнула.

Почему в тайное имя, предназначенное только для близких, мне досталось с самым унылым значением? «Домашняя». Скучнее не придумаешь.

Я помялась у порога небольшой постройки, по форме и цвету напоминающую спелую черешню, и в который раз окинула взглядом близлежащую территорию: розовый газон с яркими цветами-обманками, генерирующими купол невидимости, и огороженный стеклянным забором садок с кучей безумных растений. Среди них затесалось и несколько разумных представителей.

Последние ребята нравились мне меньше всего. Раз в сезон приходилось устраивать долгие и нудные переговоры, чтобы серебрум-Акка [2] или серебрум-Томат пожаловали нам свои съедобные плоды. Плюнуть на них и перестать разговаривать я не могла по нескольким причинам — во-первых, плоды были ключевыми ингредиентами стряпни Мирай, а, во-вторых, надо оттачивать знания языков группы серебрум.

До слуха долетел звон. Рывком коснувшись автоматической двери, я зашла внутрь. Как и предполагала, кузина вновь разбила стакан, не заметив его в творческом запале готовки.

— О, ты пришла, — прощебетала Мирай, сдувая кудрявую прядь с лица, перепачканного в розовой пыльце.

Глаза закатились сами по себе. Кузина вела себя так, словно это не она надрывала горло, зазывая меня, а я сама случайно мимо пробегала. Впрочем, к этой особенности родственницы я давно привыкла и даже находила её забавной.

— Раз уж ты здесь, помоги перемолоть листья кипрея, — протараторила она с выражением полной невозмутимости. — Мне немного не хватило муки для заказа.

— Командирша, — я беззлобно усмехнулась и перехватила фартук, дурацкого розового оттенка, из её рук. Хорошо, что я не болела цветовой болезнью, в противном случае от обилия вокруг упомянутого цвета, у меня точно бы случился припадок. А так — только дёргалась бровь.

Когда я закончила орудовать ступкой, до края заполнив горшок растительной крошкой-мукой, на столе уже красовалось два контейнера, к каждому из которых Мирай прилепила по бумажному сердцу. Удивительно, как эта женщина совмещала в себе невероятную талантливость и просто абсурдную неуклюжесть за пределами кухни и булочной.

— Доставишь бабушке Тико и Бруксам? — она тыкнула подбородком в сторону блестящих коробочек и тут же поморщилась: несколько капель из раковины попало Мирай в глаз. Именно это я и имела в виду, когда звала её Верховной всех неудачливых.

Тащиться на край поселения жуть как не хотелось, проводить время в душной булочной, где собирались все чудилы — хотелось ещё меньше.

— Ладно, — сдалась я обстоятельствам. Как там говорил отец? Чему быть не миновать? Вот уж точно, ведь в итоге придётся сделать и то, и другое.

Избавившись от фартука, я перекинула через плечи розовые (кто бы сомневался) лямки и удручённо поковыляла к выходу.

Взволнованный голос нагнал ощутимым тычком у самой двери.

— Что? — я бросила на кузину взгляд через плечо.

— Пришли твои баллы. Ты получила «Превосходно» за все основные языки, а побочные сдала на «В высшей степени превосходно». Это замечательные результаты, — в карих глазах полыхнул огонь самых разных чувств: радость, гордость и невообразимая печаль, свернувшаяся клопом-вонючкой на кончике языка.

Я задержала дыхание, всего на мгновение позволив словам Мирай замереть в голове, а затем резко отвернулась, безразлично пожав плечами.

— Сдавала их от скуки.

— О ты на многое способна от скуки, — кузина сощурилась, — но только не на учёбу. Зои, — тон Мирай смягчился, — это прекрасная возможность. Тебя могут взять в столичную школу, а там, гляди, и до Эодана доберёшься.

— Ага, а там и до помоста для казни недалеко. Нет уж, спасибки. Приду к обеду. И не вздумай опять раскармливать всех за «огромную благодарность», — Я небрежно махнула рукой и рванула. Вперёд. Не сбавляя темпа. Не давая и шанса кузине сказать что-либо ещё.

***

Когда лёгкие иссохли и загорели так, что от малейшего вздоха грозились рассыпаться горсткой пепла, я остановилась. Выносливость не мой конёк. Стоило бы вспомнить об этом прежде, чем начинать позорный побег от Мирай. Глупо прерывать разговор вот так.

Любому познакомившемуся со мной могло показаться, что я — злая, брызжущая ядом ненависти ко всем и ко всему зануда. В общем и целом, да, такие стороны характера у меня имелись, и с лихвой. Но поскольку ненависть уж слишком чёрное и сложно чувство, я бы заменила его на раздражение.

Пнув гладкую чёрную гальку подальше от себя, я проследила весь её путь до самого ручья в низине между холмами и только потом заставила ноги двигаться. А вместе с ними задвигались и проклятые мысли. Не думать о школе и результатах не получалось. Мне действительно нравились языки. В будущем я хотела бы много путешествовать, связывать друг с другом представителей самых разных рас, изучать древнейшие из древнейших свитков! Фантазии об этом дарили ощущение приятного хмеля: голова кружилась, тело переполняла лёгкость, а изо рта то и дело вырывались дурацкие смешки.

Однако я всё же не была ни злой, ни не умеющей любить. Тем самым едокам, коих кузина подкармливала из жалости, тайком таскала молоко и динарии. Работу в булочной, о которой отзывалась с ленным недовольством, выбрала сама, поскольку брать от меня деньги и дальше Мирай отказалась наотрез. Да и многие другие вещи я предпочитала не афишировать. Ведь что бы хорошего я не сделала, всякий поступок тут же подстраивался в один ряд с «добрыми» делами родителей. И естественно уступал в масштабах. А уж если по неосторожности упомянуть о том, что я не шла по пути силы Дня… лучше этого не говорить.

Что касается самой кузины — её я ценила больше, чем кого-либо в этой галактике и всех галактиках вместе взятых. Оттого-то и не могла улететь с планеты, выучиться в школе и стать переводчицей. По крайней мере пока. Время для всего этого ещё не пришло. О том, что оно могло не наступить никогда, я предпочитала не размышлять слишком часто или долго.

Шум в небе мгновенно перетянул всё внимание на себя. Задрав голову, невольно сощурилась из-за яркого света, ударившего по глазам. Сумев-таки выхватить расплывающиеся очертания быстро движущегося судна, я сунула руку в плотную накидку болотного цвета и нащупала гало-карту, вмещающую в себя данные о времени и днях недели не только родной планеты, но и других — в Саликс Алба.

— Странно, — пробормотала я.

В наше захолустье редко залетали судна. Сегодня — не день доставки почты, и судя потому, что успела увидеть, неопознанный объект не был грузовым шаттлом или пассажирским кораблём. По заострённой вытянутой форме можно было подумать, что к нам забрался имперский крейсер разведки, но едва ли такое вообще возможно. Что ему делать здесь? Кого выискивать среди пасечников и фермеров? Скорее всего, я просто ошиблась.

***

— Пусть Рута [3] благословит Мирай и твои дни, деточка, — сверкая золотыми зубами старушка Тико вот уже как полчаса не выпускала мою ладонь из своих шершавых мозолистых рук.

От пожилой женщины пахло экскрементами фелидов [4] и лекарственной мазью. Я украдкой тёрла глаза, но унять жжение или сделать так, чтобы они перестали наконец слезиться, не обижая старушку, не получалось.

— Знаете, у меня ещё много работы, так что…

— Я помолюсь, чтобы богиня послала тебе такого же хорошего мужа, как твой отец.

Я скрипнула зубами, чтобы не послать старушку, и выдернула пальцы, однако желание вытереть чужой пот подавила. Смиренно уронив голову на грудь, дослушала все пожелания и буквально вылетела из дома, сконструированного по мотивам улья.

Выбравшись на свободу, стала жадно глотать воздух, будто старалась выгнать из тела все те зловония, которыми была вынуждена дышать так долго. Как хорошо, что я не пошла к Тико первой: отправиться после этого ещё и к Бруксам стало бы настоящей пыткой.

Разобравшись с доставкой, я воспряла духом. Булочная кузины закрывалась ровно в пять, а значит потерпеть оставалось всего три с половиной часа. Так, насвистывая импровизированную мелодию, я миновала две улицы и почти свернула на торговый базар. Как вдруг перед глазами вспыхнули цветные дымчатые линии.

Втиснувшись в ближайший переулок и зажмурившись, я привалилась к тёплой глиняной стене. Я знала что увидела. Родители не раз и не два читали лекции о нитях силы, окружающих всех чувствительных. Мама твердила, что их можно почувствовать: достаточно закрыть глаза, выровнять пульс и успокоиться, отбросив всякое волнение. Однако мне не нужно было и этого. С какой-то стати я их просто видела.

Первый раз я обнаружила, что вижу нити силы в двенадцать — золотистые шёлковые ленты окружали родителей нежным вихрем и всячески ластились к ним. Тогда я промолчала. Не потому, что это было странно. Просто, если бы проговорилась, то меня тут же бы отправили в Храм. Двенадцать лет — возраст пробуждения силы и начала пути всех авейр. А это последнее, чего бы мне хотелось.

Второй раз я стала свидетелем необычного явления в шестнадцать. Это случилось во время экскурсии на планете, добывающей горный хрусталь. У местного мальчишки проявилась сила будущего адепта храма Ночи. Имперские ищейки забирали его с почестью, так, чтобы об этом знали все, как и полагается. Меня мало заботило кто он или что ждало его в будущем, однако тёмно-фиолетовые нити отчётливо врезались в память.

Осторожно выглянув из укрытия, я поражённо чертыхнулась. Две высокие фигуры в плащах растворились в толпе людей. Но ранее это не было ошибкой: отголоски силы вились над головой Дэйва — местного спекулянта и пройдохи, радостно подсчитывающего кругленькие и блестящие динарии.

Щуплый и высокий паренёк с кольцом в ухе скупал вещи за сущие гроши, а потом втюхивал их по двойным тарифам. Местные предпочитали не иметь с ним дел, но иногда какой-нибудь глупец да забредал в его сети. Вот только чужаки не были похожи на идиотов.

Покрутив головой и удостоверившись, что всем плевать, я подобралась к Дэйву, загородив его собой. Скупщик ойкнул и всплеснул руками. Монеты рассыпались по земле. Он упал на колени и принялся ползать, не пропуская ни одной. Несколько динарий укатилось мне под ноги, и когда вездесущие тонкие пальцы добрались до подошв моих сандалий, Дэйв вздёрнул подбородок и со злобой зыркнул на нежданного посетителя.

— Давно не виделись, приятель, — полунасмешливо проворковала я, наслаждаясь видом стремительно расширяющихся зрачков. Даа, нас с Дэйвом объединяло множество историй, которые я с удовольствием использовала в качестве анекдотов во время посиделок с однокашниками в баре. — Как твой бизнес? Смотрю, процветает, — я опустила многозначительный взгляд на подобранные монеты.

— Я и-их честно з-заработал, — уж если он начал заикаться, то явно говорил правду. Или верил, что говорил именно её.

И всё же брови вскинулись в изумлении. Этот пройдоха не зарабатывал честно, даже когда трудился на администрацию поселения. Его не пугали ни пристальный надзор, ни возможное покарание.

— Кто это был и за что тебе заплатили?

— Это конфиденциальная информация, — буркнул он, поднимаясь с колен и вновь усаживаясь на низенький табурет. Раскрытый зонт, надёжно воткнутый рядом со столом, заслонял его блондинистую голову от жары, однако не защитил от подзатыльника.

— Ты что забыл, как я спасла тебя от мальчишек, у которых ты стащил гало-фоны? — ладонь повторно опустилась на его макушку. — Или память отшибло, как я тушила твой зад, когда его облили ромом и подожгли? — я шлёпнула его ещё несколько раз, пока он не захныкал протестующе и наигранно жалостливо.

— Ладно-ладно, угомонись. Больно же, — шикнул он, обиженно поджав губы. — Я не знаю их. Какие-то неместные прилетели экзотичными вещичками закупиться. Между прочим, и про булочную твоей кузины справлялись.

— Ч-что? — Я окаменела. Нехорошее предчувствие вгрызлось в каждый сантиметр тела кровожадными клыкастыми пастями.

— Да ты не боись, я им так прорекламировал вашу семью, что небось со всей галактики начнут прилетать.

Дэйв выглядел чрезмерно довольным, и у меня мгновенно зачесались кулаки. Но на то, чтобы врезать ему по физиономии, не было времени. Внутренний голос вопил об опасности. Я чувствовала, что должна немедленно оказаться рядом с кузиной.

✩₊˚.⋆☾⋆⁺₊✧

Я проталкивалась сквозь толпу с бешено колотящимся сердцем.

Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум.

Этот оглушающий звук отдавался пульсацией в голове, груди и желудке. Кучка зевак стояла перед порогом булочной, обступив её полукругом. Растолкав каждого, я ворвалась внутрь и шумно выдохнула.

Запах хлеба игриво щекотал ноздри. Я с трудом дышала через рот, сладость шоколада ложилась на язык и вызывала тошноту. Деревянные столики, в виде четырёхконечных звёзд были перевернуты или разломаны. Стулья раскиданы по всему залу. Пробираясь через завалы к главной стойке, кажется, я впервые обращалась к Руте, дабы та даровала Мирай удачи. Удачи, которая бы выгнала кузину из булочной.

Но чуда не произошло.

За стойкой, в рассыпанной по полу розовой муке, лежала она. В области живота Мирай из пяти ранок, словно оставленных когтями, лилась кровь, которую я поспешила остановить. Но та, будто насмехаясь, продолжала хлестать, окрашивая мои волосы и кожу.

— Мирай…

Имя единственного родного человека вырвалось из меня гнусавым жалким хрипом.

Ресницы кузины затрепетали. Веки тяжело приподнялись, но взгляд уже не фокусировался. Из её карамельных глазах — всегда тёплых, всегда полных тихой нежности жизнь выкипала едким паром.

Холодные пальцы слабо сжали мою ладонь. Я вцепилась в них, словно могла удержать её здесь одной только отчаянной хваткой.

— З-о-о-и, — беззвучно прошептала она.

Проглотив всхлип, я наклонилась к лицу кузины и тихонько произнесла:

— Я здесь. Прости, что не успела вернуться к обеду.

Губы Мирай дрогнули в искаженной, но узнаваемой полуулыбке, что успокаивала меня в детстве.

— Не ввязывайся в переделки…

Я истерично хихикнула. Кивнула. Слёзы капали на её лицо, оставляя дорожки на бледной коже.

Она нахмурилась.

— Улетай. Стань тем, кем хочешь… И молю…— каждое слово давалось ей с мучительным усилием, голос прерывался, но в нём звучала та же твердость, которой я восхищалась. — …береги себя.

Мирай дрогнула всем телом и обмякла в моих объятиях.

Стало так тихо. И я услышала как рвётся на части моё сердце. А потом я вопила так громко и отчаянно, что почти сразу охрипла. Но даже тогда я продолжала кричать, пока окружающий меня мир не стал бесформенным пятном.

[1] - названия послушников, чувствительных к силе Дня

[2] - Серебрум – приставка к разумным формам организма, у которых есть свой язык, подобия традиций и правил

[3] - имя главной богини, дарующей силу Дня

[4] - кошки, обитающие на многих планетах галактики

Глава 2. По пути хвори

Несмотря на то, что до нас дошли свитки, в которых ясно сказано, что Рошана, великого смертоносного змия, Оникс одолел вместе с Рутой, храм Ночи продолжает перевирать факты и утверждать о единоличной победе своей Богини

Рори, Верховный писарь храма Дня

Кёррнер. «Танец песчинок». Кажется, так переводилось название этого пустынного места, где я пребывал уже четыре месяца. Подобно извивающимся змеям, дюны, от ржаво-красных до золотых, испещряли поверхность планеты вдоль и поперёк, лишь в редких клочках земли позволяя раскинуться тонким слабым речушкам. Рядом с такими реками селились племена. К ним сбегались диковинные пустынные зверьки. Вблизи одной из таких разместили и храм в честь бога Ночи — Оникса.

Четыре угольно-чёрных обелиска, совмещенных между собой мостами из вулканического стекла, уходили в небо и сияли точно застывшие молнии. Храм служил не только святилищем, но и временной базой для имперских войск. А ещё был неплохой клеткой для меня — третьего из пяти детей нынешнего Тёмного лорда и императора.

Опершись на трость, я безотрывно следил за затухающим светилом. Последние лучи нравились мне особенно. Грань, когда ночь плавно перетягивала в свои руки права, сантиметр за сантиметром погружая всех во мрак. Завораживающе.

Тихое шуршание за спиной ничуть не взволновало. И только когда зарево вспыхнуло последний раз, заливая небо сплошь черными красками, я довольно выдохнул и едва заметно кивнул.

Тот, кто всё это время сидел, преклонив колено, поднялся. Голубые глаза с невольным восхищением наблюдали за порханием моих рук над набалдашником в виде головы кобры.

— Говори, — попросил я.

Усилием воли Геката оторвала взгляд, и на её лице появилось собранное выражение.

— Крейсер канцлера Незеры запросил разрешение на посадку.

Я развернулся к подчинённой, взятой на службу совсем недавно, и ласково улыбнулся, когда та потупила взор. Гекате было всего шестнадцать, однако не взирая на юный возраст, она уже была смертоносней многих обскур именитой Академии. И если её брата я ценил за холодный изощрённый ум, то её выбрал именно из-за силы и природной преданности, о которой она ещё сама не ведала.

— Проводите канцлера в зал для аудиенций, — после недолгих раздумий произнёс я.

Неловко сглотнув от разыгравшегося волнения, девочка кивнула и направилась к выходу.

***

— Воистину скользкий Рошан, — резкие слова женщины кипящей пеной выплеснулись в воздух, отразились от широких колонн, простирающихся вдоль лестницы на входе в зал, ударились об потолок, выстеленный угольно-чёрным самоцветом, и разбились у моих ног.

С каждым моим новым шагом в направлении треугольного стола лицо Кетуры трескалось под воздействием презрения, раздражения и оных тёплых семейных чувств. Глядя на то, как я, ребёнок великого Тёмного лорда, еле тащился по ступеням под аккомпанемент из жалкой мелодии трости, выдающиеся скулы родственницы покрывались красками негодования. И если бы не её высокий статус и вероятность того, что за нами могут следить, я не сомневался, что она с удовольствием попыталась бы сжечь меня своим дыханием-пламенем, что паром клубился из её рта и ноздрей.

— Здравствуй, сестра, — острый конец трости с щелчком воткнулся в пол. Я не без интереса окинул самого прославленного канцлера из действующей семёрки, подмечая, что не только идеальные черты, но и взрывной характер остался прежним.

В конце концов, выдержка Кетуры кончилась, и она брезгливо сплюнула прямо на пол цвета золотистых песков планеты. Не сказав ни слова, она повернулась ко мне спиной и прошествовала к одному из свободных мест.

— И я очень тебе рад, — в голосе проклюнулись мрачные нотки, но я быстро справился с эмоциями, и к губам приклеилась отточенная улыбка миролюбивости.

— Знаю, о чём думаешь, — она сняла фиолетовую шляпу-треуголку и оставила её лежать по правую руку от себя. — Но я здесь отнюдь не из-за милости Тёмного лорда.

Разместившись на противоположной вершине стола, я позвонил в колокольчик два раза и с ловко скрытой усмешкой ответил:

— О, разумеется. О том, что Тёмный лорд немилосерден даже к своим детям, пожалуй, мне известно лучше прочих.

Позвякивая набедренным украшением на струящихся полупрозрачных бриджах, служанка быстрыми уверенными движениями разлила прохладительные напитки и удалилась.

Кетура поочерёдно склонила голову то на один бок, то на другой. Она делала это так резко, что можно было услышать неприятный хруст позвонков. Несмотря на всю порывистость её действий, ни один волосок не выбился из идеально прилизанного пучка.

Надменно расправив плечи, сестра, конечно же, не притронулась к угощению, отдав предпочтение едкому комментарию:

— Неплохо устроился. Приносят напитки там, где каждая капля на вес золота. Как ты этого добился?

Меня отправили на всеми забытую планету в расчёте на то, что я сгину если и не от голода, то от постоянных столкновений между племенами, вспыхивающих на фоне борьбы за ресурсы. Но ни через месяц, ни через два императорской семье не прислали похоронного конверта. Я выжил, как выживал до сих пор, и с этого курса сходить не собирался.

— Выслушал. Подумал. Помог найти решение. Не слишком знакомые слова, правда?

Кетура побагровела от злости.

— Что, зажила нога, так поднабрался смелости, щенок? — её голос шипел, точно раскаленный металл в воде, а острые когти слейва [1] оставляли тонкие полосы на поверхности стола.

— Не надо, — я не отводил взгляда от сестры, но обращался не к ней.

Юркая фигура растворилась в тени неосвещенного угла зала. Негодование Гекаты, отразившееся в кривых линиях рта, грозилось стать осязаемым. Этого нельзя было допустить: слишком рано для того, чтобы кто-то из семьи узнал о моих людях.

Вот только сестра восприняла это на свой счёт и сочла мои слова очередным проявлением трусости.

— Ладно. — Кетура приняла вид человека, который собирался сделать великое одолжение. — У меня не так много времени, чтобы учить тебя уму- разуму. К тому же, совсем скоро этим займутся другие люди. Может, хоть им удастся слепить из тебя того, кто достоин зваться обскуром.

Шпилька укора вонзилась куда-то в область груди. Показывать, что подобное по-прежнему задевало меня, было сродни смертному приговору для гордости. Как назло, заныла нога, напоминая, что произошло, когда я всё же дал слабину.

— Я прибыла, чтобы забрать тебя обратно на Эодан. Не спеши радоваться, не домой. До этой дыры вряд ли долетали вести, но в последние два месяца участились бунты. Среди чувствительных к силе Ночи зреют волнения.

Я с предельной сосредоточенностью внимал её словам. И вопреки мнению Кетуры, всегда был в курсе всего. Более того, именно моя рука причастна ко многим из восстаний. Но, конечно же, едва ли кто-то из семьи заподозрил бы меня в подобном.

— Тёмный лорд и наш император решил пойти навстречу. Люди требуют, чтобы он отправил кого-нибудь из сыновей в Академию.

«А именно Кирсана, — мысленно добавил я, — вот только отправлять нынешнего наследника, потеряв предыдущего, отец точно не рискнёт».

— Радуйся, мы выбрали тебя, — злорадством в голосе сестры можно было омыть землю в округе и сделать её плодородной. — Отправляемся через три часа. Не опаздывай.

Кетура водрузила шляпу канцлера на голову и удалилась из зала, не прощаясь.

— Радоваться, значит? — пробормотал я, скользя подушечкой большого пальца по следу капли, стекающей по гранённому стеклу. — Радоваться… — рука сжалась вокруг стакана.

Секунда и по полу рассыпалась мириада крошечных осколков. Кадык дёрнулся на шее. Я запрокинул голову и разразился безумным смехом, в котором не было ничего весёлого. Кровь струилась по ладони со Слейвом и пачкала цепочки с рубинами, которые тянулись от колец на каждом пальце прямо к запястью. Злость и вихрь других чувств, что приходилось сдерживать каждый проклятый день, клокотали между рёбрами, отрезали куски мяса изнутри и сжирали их.