Санмонс. Горизонт Событий. Книга 2

Фая Райт

Санмонс. Горизонт Событий. Книга 2

Глава 1 Память о былой Любви

Война лежал на разбросанных по полу подушках. Испорченных, разорванных, выпотрошенных и скукоженных от крови и прочих телесных жидкостей. Ими и пропахших, как и вся спальня Чумы. Та спала на его правом плече, очаровательная в своей естественности без слоёв макияжа, который так любила. На левом же пристроилась Мирэниелис, но она, скорее, лишена сознания, чем сил. Война обнимал обеих, ища глазами хоть один оставшийся бочонок с вином, в горле жутко пересохло. Но вина не осталось, а самое досадное, что большая его часть пропала не по назначению, залив пол.

Его член, поникший во время отдыха, проснулся вместе с ним, и Всадник поморщился, почесав лоб о волосы Чумы. Голова трещала от выпитого, но мышцы приятно ныли, как после хорошего долгого боя. Секс — тоже своеобразная битва. Война не мог однозначно ответить, что ему нравится больше, потому предпочитал смешивать одно с другим.

Сколько прошло времени, тоже тяжело сказать. Он мог без устали трахаться, пока не свалится с ног, а до такого ещё ни разу не доходило, потому что партнёрши сдавались первыми.

Над комнатой плыла полупрозрачная розоватая дымка благовоний, добавляющая в ароматы пота, крови, секса и прокисшего вина липкую тошнотворную сладость, пронизанную тонким, едва уловимым запахом… роз, что в сочетании с цветом мгновенно взбесили Войну, окунув его в омут воспоминаний…

Дворец Любви, выстроенный из известняка и розового мрамора, тянулся закруглёнными куполами к небу. Он походил на изысканный декоративный цветок среди поля блёклых сорняков. На выкованный мастером стальной меч среди ржавых железяк, но всё равно казался Войне отвратительным, вычурным и инородным. Прекраснее дворца был только сад, раскинувшийся пред ним на берегу горного озера с чистейшей бирюзовой водой, холодной, как само сердце Монрейн.

Война наблюдал, как она ходила по саду вместе с Любовью, собирала цветы, ласкала пальцами ярко-красные лепестки, смеялась над шутками. Но её грызла тревога, иначе бы ни за что не решилась прийти.

Любовь не позволяла Всаднику приближаться к её владениям за то, что тот вырывал и губил любимые розы — символы самой её сути — потому ему оставалось изнывать от нетерпения на нависающей над водой скале, откуда был хорошо виден сад. Из-за шума водопада, его пенных брызг, он не мог услышать разговор, но ревностно следил, искал взгляд Монрейн, ловил её улыбку. Если бы только приказала, кивнула головой, намекнула, он тотчас бы сорвался, взлетел на крыльях дракона и спалил Дворец и сад дотла. И плевать, что сказали бы на то Смерть и Властелин.

Саншайр благословил этот день: светило сияло особенно ярко, играя переливами в окнах и посыпая перламутром розовые купола, венчающие башни. Но Царица за внешней весёлостью была мрачнее тучи. Любовь обняла её на прощание, что-то прошептала, погладила по спине, но Монрейн покинула её владения в ещё большей задумчивости и растерянности, чем явилась туда.

Война не находил себе места, ожидая её. То и дело вынимал меч из ножен, принимаясь полировать его платком. То же самое делал и с её мечом, который Царица отдала ему, потому что Любовь не выносила даже намёков на насилие.

«Высокомерная, глупая девка, — раздражённо думал Война. — Нисколько она не возвышеннее меня, хотя стремится таковой казаться». Он лично видел, как вспыхивали по её вине жестокие кровопролитные баталии. Как она заставляла восставать против друг друга целые города. Но не принимала это, отрицала свою вину, грустила, даже болела.

«Не всё во вселенной устроено по твоему хотению! — злорадствовал Война. — Оглянись, нам суждено идти рука об руку… Даже твой проклятый Дворец расположен на границе с моими владениями… даже твои розы имеют острые шипы и цвет пролитой крови на лепестках».

Любовь была холодна с младшими, всегда смотрела свысока с вежливостью и снисходительной доброжелательностью.

Властелин же её обожал, потому что она единственная из семьи, кто нёс мирам свет и добро. Любовь, несмотря на свои ошибки и ожидания, часто мирила злейших врагов, тем самым спасая цивилизации от бедствий, предотвращая их. Она же всегда дарила надежду и выступала за дипломатичность.

Двуличная сука. Война прекрасно чувствовал, насколько похожа она на ненависть, как близко стоит к ней… — только руку протяни. Двое противоположных, но необъяснимо равных по силе состояния.

Услышав тихие лёгкие шаги, он подскочил навстречу плывущей по сводам пещеры тени Монрейн, жаждая поскорее увидеть её саму. Она молчала, погружённая в мысли, подняла голову, одарила тяжёлым взглядом, и он просто взорвался. Подлетел, бережно взял кисть её руки, прохладную в сравнении с жаром, что бесновался под его кожей, прижал тыльной стороной к своим губам, прошипев сквозь поцелуй.

— Только прикажи, и я заставлю её страдать. Заставлю страдать всех, кто лишил тебя покоя.

Монрейн рассмеялась, коснувшись второй рукой его щеки, и Война был готов сам кинуться на собственный меч ради её прикосновений.

— Мой мятежный зверь жаждет мстить за меня?

С громким гортанным смехом она отстранилась, не далась в руки, когда он пытался обнять. Отступила к водопаду, бесстрашно и с азартом взглянув вниз.

— Я на всё готов ради тебя… я верен одной тебе.

Повернувшись вновь к нему, Царица ответила уже серьёзно, и в голосе звякнула сталь.

— Я ценю это, брат. Быть может, наступит тот час, когда мне понадобится твоя преданность. Тучи сгущаются…

И вправду, ослепительный и тёплый свет перестал заливать грот, небо потемнело по её воле. Она не хотела, чтобы Властелин видел. Распустила свои длинные гладкие волосы цвета бездны, стянула кожаные походные бриджи, распустила шнурки топа на груди, встав спиной к Войне. Не дразнила, нет, просто не находила ничего предосудительного в наготе. А он горел, плавился от желания, мучимый невыносимой тоской. Пожирал взглядом её соблазнительные изгибы, каждый миллиметр молочно-белой кожи. Готов был пасть на колени, умолять подарить хотя бы поцелуй. Величайшая из женщин, достойная, великолепная, но… никогда не станет принадлежать ему. Её сердце и разум для него закрыты. Она верна себе, а ещё… Властелину.

Разбежавшись, Монрейн прыгнула вниз, теряясь в бурном потоке воды, а Война так и остался стоять, завороженный и сражённый её красотой и собственными мятежными помыслами.

— Я — это высший дар, но и самое страшное проклятье, когда безответна, — говорила Любовь разбитыми губами, не утратив своей надменности, даже стоя перед ним на коленях. Лицо грязное, розоватые волосы превратились в жёсткую солому, но огромные ясные глаза не отражали ни капли страха перед ним или кончиной. Напротив, она выглядела блаженной, готовой обрести покой, хотя никто из них тогда не знал, что ждёт богов за чертой гибели.

Война, несмотря на свою решимость убить ненавистную сестру, и сам до конца не верил, что покончит с ней. Думал, что лишь причинит боль, а после Смерть найдёт способ вернуть её… конечно, если прикажет Властелин. Но он не приказал, и это оказались последние слова Любви, навечно оставившие клеймо на судьбе Войны.

— Мои корни глубоко проросли в тебя, ты от меня не избавишься, ты будешь мучиться вечно.

Он до сих пор слышал её голос, полный зловещего, болезненного восторга. И помнил вкус её крови, окропившей его руки и клинок…

Всадник резко встал, скинув с себя обеих женщин, и Чума во сне заворчала, нащупав одну из подушек и обняв её. Он же прошёл к окну, распахнул настежь, нашёл свои штаны, оделся. Во рту ощущение, будто дракон нагадил, и сухо, как в лоне старухи, к тому же рубаха превратилась в разодранные лохмотья.

Босиком и с голым торсом он брёл по коридорам, но те странным образом петляли, вели не туда, а знакомые с виду повороты приводили в тупик.

— Что за хрень? — ругнулся, не сразу сообразив, то ли он спьяну заблудился, то ли замок издевается.

Первую мысль сразу отбросил, потому что знал эти проклятые стены до зазубринки, сколько себя помнил, а заодно и все их фокусы. Но сколько бы ни ходил, свои покои так и не отыскал, зато лабиринт, насмехаясь, «случайно» привёл его к крытому переходу, ведущему в Башню Смерти.

Война закатил глаза, потерев кулаком и без того красные глаза, и рассмеялся.

— Хорошо. Раз хочешь срочно видеть, то приду, но только не впадай в культурный шок от моего облика.

Смерть оглядела его с ног до головы так, словно её безукоризненно вымытый пол потоптало самое грязное и мерзкое создание, какое только может существовать. С немым осуждением и нескрываемой брезгливостью.

Война был бы рад ещё и наблевать прямо на её наполированные до блеска туфли, но никак не мог вызвать рвоту.

— Ты — животное, — с презрением заключила Смерть, шевельнув пальцами, и окно тотчас приоткрылось. — Совсем не имеешь достоинства. Что о нас подумают низшие создания, какой ты им подаёшь пример?

— Избавь меня от нравоучений. Ты сама меня сюда заманила, не дав привести себя в порядок, что мне оставалось? — скривился Война, без разрешения вышел на балкон, зачерпнул снега, с наслаждением растёр по лицу и груди, смывая пот, засохшую кровь и вино. Зачерпнул ещё и засунул в рот. Снег стремительно таял на языке, от холода свело скулы, но Всаднику стало значительно легче.

Смерть терпеливо ждала за столом, но Война ощущал на себе её режущий взгляд, что даже острее косы. Но он часто ходил по краю лезвия, ему не привыкать, пока сестра не придумала наказание хуже.

— Я отправила тебе приглашение два деления стрелки назад, ты проигнорировал.

Война хмыкнул:

— Я не видел, был занят.

Смерть так сильно сжала губы, что они посинели, но парировала с подчёркнутым спокойствием.

— Бесконтрольное сношение и пьянство — это не занятость. Ты ещё хуже Голода.

На что Война не остался в долгу:

— Может, ты просто не умеешь отдыхать? Сама-то давно вступала в эти самые… Как ты сказала? «Сношения». Очень советую.

Сестра стукнула кулаком по столешнице и тут же, вернув самообладание, расслабила ладонь, но пальцы остались напряжёнными. Она сменила тему.

— Санмонс, как ты знаешь, выжил, — Смерть беспристрастно взглянула ему прямо в глаза, и Война понял, что его раскусили. Но выдержал, не стушевался, продолжая нагло ухмыляться.

— Он силён, чему тут удивляться?

Юление бесполезно, и они оба это знали.

— Может и так, — согласилась Смерть. — В любом случае, я доверяю его тебе. Потому что ты сможешь сразу ослабить Монрейн, как только он установит с ней связь.

Война ощутил проклятый холод, шевельнувшийся в лёгких. Не мог поверить, что сестрица попросту оставит всё как есть, а не вцепится, словно опарыш в гниющее мясо трупа.

— Ты ради этого меня звала? Чтобы повторить и без того зазубренный план? Я помню, что должен сделать и когда.

Он прищурился, бросая вызов, провоцируя, ища зацепки, подтверждающие или опровергающие догадку. Он помнил поступок Смерти… за который её возненавидел, напоминал себе всякий раз, запрещал забывать, любовно взращивал собственную ненависть к сестре, поливал её воспоминаниями, добивался, чтобы та всегда перекрывала страх. А Войне кроме собственной казни ещё было чего бояться…

— Ещё ты был прав, когда ставил на слабости Санмонса. Используй девушку, — в задумчивости напутствовала Смерть, а когда Война, кивнув, отправился прочь, то сестра бросила ему в спину:

— Но не будь глупцом. Доверие — очень хрупкая вещь.

Словно нож, со свистом пробивший сердце. Война стерпел, но уяснил, что отныне обрёл ещё одного опасного врага.

Замок заметно уменьшился, избавившись от многих жителей. Голоду настолько не терпелось уйти, что он оперативно сгрёб гостей. Как именно, оставалось только гадать: либо Смерть разрешила по такому случаю использовать порталы, либо Тёмные отправились в длительную пешую прогулку.

Войне было плевать. Он вымылся, переоделся в чистое: просторную холщовую рубаху, плотные кожаные бриджи, высокие сапоги и дублет из красного бархата с серебряными заклёпками и вставками. Он готовился к битве, что уже началась и по большей части пройдёт не на поле брани, но в залах, покоях и кабинетах. Интриги — тоже кровавый бой, оружием в котором выступал не меч, а ум.

***

Мне снился Лико. Его добрые голубые глаза, смотрящие с интересом и нежностью, открытая улыбка и светлые волосы, трепещущие на ветру.

Он учил меня летать, помогал освоиться. В монастыре меня подобному специально не обучали, чтобы не удрала.

— Как вы это делаете? Это ведь невозможно. Просто взять и обмануть гравитацию, — почти сдавшись, вопросила я, в очередной раз свалившись с высоты полутора метра и ободрав локти и колени. Спину нещадно ломило, мне казалось, я не разогнусь и больше никогда не смогу выпрямиться, а у меня ещё и горб вырастит.

— Это проще, чем кажется, — улыбался Лико. – Врождённый дар.

— Настоятели храма забыли мне о нём рассказать… Боялись, что улечу в первую же прогулку. А теперь это целое испытание…

— Которое ты легко пройдёшь, — напутствовал он. — Давай ещё раз.

Он был строгим, но терпеливым учителем. А ещё очень упорным. Мне было стыдно ныть, занимаясь с ним, и я хотела доказать, что могу быть наравне.

Лико оберегал меня, защищал от нападок и смешков, был моим единственным другом… После предательства Шэдо... Не воображаемым, а настоящим! И дружба довольно быстро переросла в нечто большее. Невинные прикосновения, душевные разговоры под луной… целомудренные поцелуи… Он признался, что я была его первой женщиной, чем удивил. Он любил меня так чисто и искренне, как способен только Светлый. Сама мысль о том, что я изменила ему с Шэдо, уничтожила Лико морально…

И эта моя вина. Моя.

Слёзы сожаления выступили под веками, запутались в ресницах, опасливо потекли по щекам.

Проснувшись, я постаралась не всхлипнуть, чтобы не услышал санмонс. Плотнее закуталась в одеяло, поджав ноги к груди. Не нужно было его целовать, поддаваться, идти на поводу у самых тёмных и запретных желаний. Этой ночью я предала память о Лико, оскорбила его, лаская того, от чьей руки он пал.

Что же я натворила! Не смогла отказать… Того хуже, сама захотела…

Меня влекло к Шэдо до дрожи в коленях, до аморального трепета по всему телу… Почему? Когда его чуть не замучили до смерти на моих глазах… тогда я в полной мере осознала, насколько боюсь остаться одна в этом враждебном мире… Что позволила себе думать о нём… не только как о союзнике.

И за это теперь презирала себя. Пусть, я не любила Лико столь же сильно, как он меня… но никто так не обожал и не заботился обо мне, как он. Многим подобного отношения для счастья достаточно… Мой Светлый не заслужил такого позора… не заслужил того, чтобы я добровольно отдалась его убийце.

Но в то же время… разве я не отомстила за него собственноручно, убив Шэдо?

Почему же тогда так горько и противно в горле? И откуда это жжение в груди?

Вдохнуть глубоко не получилось, всё нутро пронзила тупая, сковывающая боль, по венам прокатилось покалывание, от которого хотелось чесаться. Содрать кожу и расцарапать голое мясо, до чего же невыносимо. И чёрт меня дёрнул пытаться помешать Голоду забрать тёмных? Ясно же, что идея провальная! Но врождённая отвага и стремление к борьбе сделали своё дело…

Я помню только ослепительную вспышку, которая росла во мне, заполняя целиком, а затем взорвалась, тотчас лишая сознания. Как и на драконе в небе, когда я попыталась дать отпор Войне, как и во время битвы в Низовье… И сейчас то же самое, Голод мне ничего не сделал, в этом я уверена.

Я тихонько застонала, выпрямив ноги. Спазм по всему телу усиливался, боль нарастала, превышая болевой порог. Я прикусила губу, едва не закричав, выгнулась в пояснице, задрала голову, попыталась расслабиться, дышать ровно, но судорога не отпускала.

— М-м-м-м, — терпя муку из последних сил, перекатилась на другой бок, наткнувшись на Шэдо.

Он проснулся, а, может, и не спал вовсе, не видела, не открыла глаза. Всю сосредоточенность забрала боль, вытолкнула из головы все мысли.

— Тише… сейчас пройдёт, — услышала успокаивающий шёпот над ухом, почувствовала осторожное прикосновение к спине широкой и тёплой ладони. Вдох, выдох. Спасительный холод пополз по горящим венам, остужая их, спазм отпустил, мышцы расслабились, я смогла спокойно дышать.

Шэдо убрал руки к тому моменту, как я осмелилась взглянуть на него, и рассматривал меня с тенью раздумий на лице.

— Что со мной такое? Каждый раз, стоит использовать силу…

Нечто похожее было, и когда в меня вошла часть энергии Шэдо после его смерти, отравила тьмой. Мне приходилось учиться ею пользоваться, подчинять… Но я не падала в обморок. А ещё думала, что с силой Элиссио будет иначе… Это ведь чистый божественный свет и тоже совместим с моей кровью, как и тьма Шэдо… почему же он так меня мучает?

— Не используй её… она тебя разрушает, — прошептал он с долей сожаления в голосе, но я приняла слова за вызов.

— Во мне сила Наместника, а она даёт хоть мизирный шанс защититься. Это лучше, чем быть совершенно беспомощной.

Он не ответил, только продолжал о чём-то мрачно думать, но я приободрилась, окончательно проснувшись, сбросила с себя ужасы сна.

— Хотя всё нормально, я просто перенапряглась. Ещё не умею контролировать божественную мощь.

Снова отползла от него, хотя Шэдо лежал на противоположном краю и без одеяла, потому что в то завернулась я. Он лёг, закинув руку за голову, скосил на меня пронизывающий взгляд, усмехнулся.

— Не стоит бояться, я тебя не укушу.

Я поёжилась, прикрыв глаза на мгновение и выдохнув:

— Я не боюсь. Не этого.

Санмонс чуть приподнял бровь, выражая неодобрение.

— Жалеешь о своих поступках?

Уколол, заставив встретиться с неприятной правдой один на один. Я вспыхнула, отвернулась, но он не отводил тяжёлого взгляда, упорно ждал ответа. Какого? О чём он вообще спрашивает, на чём пытается подловить?

— Теперь я точно твоя рабыня!

Это не совсем то, что я хотела сказать. Вышло необдуманно, импульсивно и резко. Я так сильно сжала кулаки, что руки задрожали.

— Не усложняй. Мы оба хотели этого.

— Это неправильно! – вспыхнула я, лихорадочно ища, куда накануне угодил мой халат. Находиться рядом с ним обнаженной, пусть и в одеяле, было невыносимо.

— А кто диктует правила?

Шэдо не казался задетым или как-то уязвлённым. Хуже того: он мне не поверил.

— Я сама себе их диктую, — ответила я с вызовом. – Ты причинил мне много боли… не думай, что секс заставит меня простить.

Он хмыкнул, задумался, потёр ещё заспанные глаза ладонью.

— Я не могу исправить того, что сделал в прошлом. И тебе тоже нет смысла жалеть, что отдалась мне, не мучай себя.

Я покраснела, но всё же не удержалась и съязвила:

— Можно сделать так, чтобы это больше не повторялось.

Он ответил без доли насмешки, волнующе серьёзно, и от слов, в сочетании с его низким приглушённым голосом, по моей спине, бёдрам и рукам побежали крупные мурашки.

— Мы не в том положении, чтобы противиться своим желаниям, у нас и так отняли слишком многое.

Мы замолчали. Тишина стала осязаемой, мягкой и пористой, как свежий снег, хрустела под пальцами, выла злым ветром за окном, остервенело долбилась в стёкла. Я тайком наблюдала за Шэдо, его строгим профилем, непоколебимым, непримиримым выражением лица… Он весь обратился в напряжение — натянутая, вибрирующая струна. О чём думал? Что терзало его, помимо нашей общей проблемы, плена, неотвратимого противостояния с превосходящими по силе противниками?

Кожу кололи тысячи маленьких иголочек. Он не смотрел на меня, но я всё равно ощущала пристальное внимание всем телом. Знала, чего он хочет… каких демонов удерживает на прочных цепях внутри ледяной стены. Они рвутся, истекая слюной, к своей желанной добыче, жаждут растерзать, впиться зубами в плоть, вкусить… Их глаза сверкали в полумраке вспышками зловещих молний, и я удивлялась, как Шэдо удается оставаться внешне совершенно спокойным при такой буре внутри?

Но самое пугающее, странное и непредвиденное то, что и мои черти тянулись в ответ, отзывались, хотя вовсе не имели цепей, лишь изношенные верёвки.

Мне стало жарко, стыдно, тоскливо. Я отвернулась, лишь бы не видеть его, не чувствовать его присутствия так близко, что протяни руку и дотронься. Прочь. Прочь из моей головы!

– Война пытался заставить меня шпионить за тобой, – призналась я, прикусив губу. Шэдо удивлённым не показался, только хмыкнул.

— Это логично. Я использовал Бель с той же целью.

– Бель? – вскинула я брови. Вот, почему он внушил ей те видения в доме Войны.

– Да, чтобы не рисковать тобой… – промораживающая до костей честность. Сердце сжалось и затрепетало в груди.

– Мне казалось… она когда-то была твоей… Думала, что ты, скорее, станешь прикрывать её, чем меня.

Шэдо на это нахмурился, впервые на миг отвёл взгляд и покачал головой.

– Ей была важна только власть, а не я сам. Она легко отреклась от моего имени после поражения… Сохранила свою жизнь, тяжело её винить. Но сейчас каждый выживает как может. И ей я помочь не могу. Для меня… – он осёкся, вытянул руку и провёл подушечками пальцев по моему плечу, заставив кровь воспламениться под кожей. – Для меня важна только ты… и наш мир.

– Знаешь… – я сглотнула, не в силах смотреть на него и выдерживать этот прямой, откровенный и хищный взгляд. Гордость и принципы не позволяли сдаться. – Пусть Лико и прошлое, но он был для меня важен, а ты убил его. Разрубил напополам, даже не взглянув, будто он был мусором под твоими ногами, а не… живым.

Шэдо отдёрнул руку, оставив попытки прикоснуться ко мне. В глубине его зрачков вспыхнуло горькое осознание, но он не стал отрицать, потому что знал, что никакие слова и заверения не избавят меня от режущей скорби. Сказал только, когда я уже встала с кровати:

— Это была финальная битва, и все, кто стоял между мной и Элиссио, были моими врагами. Им отдали приказ убить меня. Никто из них бы меня не пощадил. И я даже не знал, как выглядел твой Лико.

Я направилась в ванную, силясь ни о чём не думать, провалиться в эмоциональный желейный вакуум.

Но только переступила порог, как у входа снова заскреблись. Шэдо открыл дверь, потом закрыл обратно с приглушённым характерным щелчком. И сказал громко, чтобы точно расслышала:

— Передали, что мы должны собираться в путь.

Я нехотя по земной привычке глянула в окно, чтобы убедиться в наступлении утра. Но увидела лишь залепившие стекло снежинки да сумеречное небо, пронизанное лентами света и изуродованное чёрной дырой. Поёжилась, обняла себя руками, растёрла плечи. Умылась, посмотрела на своё отражение. На коже ещё виднелись следы засосов. Волосы походили на копну соломы. Я чувствовала себя разбитой, подавленной, совершенно неспособной оставаться сильной. Хотелось разрыдаться или упасть обратно в подушки и больше не просыпаться. Что тогда сделают эти чёртовы Всадники? Возьмут на ручки и понесут?

Шэдо вышел на балкон, любезно предоставив мне пространство, и я благодарила его за эти проявления тактичности. Оделась, причесалась, привела себя в относительный порядок. Позже он занял ванную, а когда вернулся, нас уже ждали пьёны с чёртовыми кандалами в лапах.

— Это обязательно? — простонала я и попятилась, когда «дементор» плавуче двинулся ко мне. — Я не сбегу. Буду хорошей девочкой, честно-честно!

Мой жалкий голос мог соревноваться только с выражением лица. Шэдо мимолетно закатил глаза, приблизился к слуге, забрал у него предназначенный мне ошейник, откинул тот в сторону. Пьён отступил с поклоном с его пути, а я уже даже не сопротивлялась, когда Санмонс сжал мой локоть, и мы двинулись в путь в сопровождении призрачных слуг.

— Я не полечу обратно на одном драконе с Войной, — прошептала я, чувствуя, как с каждым шагом отвращение и паника сковывают конечности. Мне всё труднее переставлять ноги, они как будто ватные. Я тормозила, но Шэдо тянул дальше, заставляя идти.

— Лучше спрыгну и разобьюсь.

— Не глупи, — ледяным тоном приказал он, до скрипа сжимая челюсти.

Пальцы казались горячими щипцами, стоило Шэдо надавить чуть сильнее, и раздробленный сустав мне обеспечен. Я дёрнулась в надежде ослабить хватку и он, словно опомнившись, поддался.

Драконы уже ждали во дворе, как и их хозяева. Ящеры шипели, били хвостами и крыльями, вертели мордами на ветру. Снежинки, касаясь их чешуи, таяли, от горячих тел на холоде, превращаясь в густой пар. Всадники стояли поодаль друг от друга. Чума гордо сидела на скамье, закинув ногу на ногу, облачённая в бело-золотой походный костюм, подчёркивающий каждый изгиб её идеальной фигуры. Она гладила свою крысу, сидящую на плече, кормила её кусочками сырого мяса с рук, будто не замечая ничего вокруг.