Галопом за счастьем

— У тебя совсем нет амбиций? — спросила Элла, откусывая круассан. — Ты не хочешь большего? Карьера, деньги?

Матвей помолчал, глядя на воду.

— Хочу, — сказал он тихо. — Но не так, как все. Я хочу заниматься любимым делом и получать за это достаточно, чтобы моя женщина и дети ни в чём не нуждались. Но я не хочу, чтобы деньги становились смыслом. Смысл — это вот это, — он обвёл рукой озеро, небо, её. — Это моменты. Это люди. Всё остальное — просто бумага.

Элла замерла. В его словах была такая глубокая, спокойная правда, что она вдруг почувствовала себя очень глупой со своими вчерашними метаниями. И в то же время... Вчерашний вечер был прекрасен. Платье, ресторан, внимание красивого, успешного мужчины. Разве это плохо — хотеть красивую жизнь?

— О чём задумалась? — Матвей приподнялся на локте и заглянул ей в лицо.

— О вчерашнем вечере, — честно ответила она. — Алан прислал мне платье. И туфли. И машину. Всё было... как в сказке. Я чувствовала себя Золушкой.

Матвей не отвёл глаз. Не помрачнел. Только уголки его губ чуть дрогнули.

— И как, понравилось быть Золушкой?

— Понравилось, — призналась она, и от этой честности вдруг стало легко. — Но сегодня... сегодня я чувствую себя настоящей. Понимаешь?

— Понимаю, — он кивнул. — Знаешь, Элла, я не буду тебе врать. Я не смогу подарить тебе платье от кутюр. У меня нет личного водителя и счёта в швейцарском банке. Но у меня есть это, — он положил руку на грудь, туда, где билось сердце. — И оно бьётся ради тебя.

У Эллы перехватило горло. Она смотрела в его зелёные глаза и чувствовала, как внутри всё переворачивается от нежности. Он не давил. Не требовал. Не ставил условий. Просто дарил ей свой мир и ждал, захочет ли она в него войти.

— Я не знаю, что мне делать, — прошептала она. — Вы оба... Вы такие разные. И вы оба мне нравитесь.

— Я знаю, — Матвей взял её за руку и легонько сжал пальцы. — И я не тороплю тебя. Думай. Выбирай. Но пока ты думаешь, я буду рядом. Я буду дарить тебе ромашки и возить на озеро. Пока ты сама не поймёшь.

Они замолчали, глядя на озеро. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в золото. Элла чувствовала спиной тепло его присутствия, слышала его спокойное дыхание и думала: как же сложно, когда сердце разрывается на две части. Два мира. Два мужчины. И где-то глубоко-глубоко — тайна, которая связывает эти миры воедино, но о которой она пока не знает.

В машине, на обратном пути, они снова болтали о пустяках, и Элла поймала себя на мысли, что ей не хочется, чтобы этот день заканчивался. У подъезда Матвей заглушил мотор и повернулся к ней.

— Завтра увидимся? Я покажу тебе, как чистить Грозу. Это очень медитативно.

— Увидимся, — улыбнулась она. — Спокойной ночи, Матвей.

Он наклонился и поцеловал её в щёку — легко, почти невесомо, но у неё всё равно закружилась голова.

— Сладких снов, хомячий доктор. Пусть тебе приснится что-то хорошее.

Она поднялась в квартиру, прижимая к груди ромашку, которая уже начала вянуть. Поставила её в стакан с водой, долго смотрела на неё и думала: почему самый простой цветок может приносить столько радости? И почему самый простой мужчина может быть таким сложным и глубоким?

И почему, чёрт возьми, Алан тоже никак не выходит у неё из головы?

___

А тем же вечером в клубе «Грация» происходил совсем другой разговор.

Марго сидела в пустом баре клуба, вцепившись в бокал с мартини так, что побелели костяшки. Она представила, как Алан был с Эллой. И желчь подступала к горлу. Она столько лет добивалась Алана, столько раз была в его постели, столько раз надеялась, что он наконец-то увидит в ней не просто удобную любовницу, а женщину, с которой можно построить будущее. А он... он охладел. Перестал звонить. Перестал замечать.

Теперь он смотрит на эту... ветеринаршу.

В бар, насвистывая что-то себе под нос, вошёл Матвей. Он был в приподнятом настроении после чудесного дня и собирался проверить Грозу перед сном.

— О, какие люди, — протянула Марго, даже не пытаясь скрыть яд в голосе. — Счастливый конюх вернулся с пикника. И как, ромашки всё ещё работают?

Матвей остановился. Посмотрел на неё — на её злое, перекошенное лицо, на пустой бокал, на тени под глазами. И вместо того, чтобы огрызнуться, вдруг подошёл и сел напротив.

— Марго, — сказал он спокойно. — Ты долго ещё будешь себя травить?

— Не твоё дело, — отрезала она.

— Знаю, — он пожал плечами. — Но послушай. Я тебя не осуждаю. Ты любила Алана. Он — яркий, сильный мужчина. Трудно не влюбиться. Но он вытер об тебя ноги. Ты была для него удобной, пока была интересна. А теперь он пошёл дальше. И это говорит о нём, Марго, не о тебе.

Она подняла на него глаза, полные злых слёз.

— Ты не понимаешь. Ты не знаешь, каково это — когда тебя используют и выбрасывают.

— Знаю, — негромко сказал Матвей, и в его голосе не было ни насмешки, ни осуждения. — Мою мать тоже использовали. Дали денег и вышвырнули из жизни. Но знаешь, что она сделала? Она не стала травить себя обидой. Она вырастила меня. Она научила меня, что жизнь — она продолжается. Всегда продолжается. И никто не стоит того, чтобы из-за него разрушать себя.

Марго молчала. По её щеке скатилась слеза, но она быстро смахнула её.

— Ты красивая, сильная женщина, — продолжил Матвей. — Да, с характером, порой невыносимая, — он усмехнулся, и она невольно фыркнула в ответ. — Но ты достойна большего, чем быть чьей-то бывшей. Пойми это, Марго. Не ради меня. Ради себя.

Он встал, легко коснулся её плеча и вышел, оставив её одну.

Марго долго сидела в тишине, глядя на пустой бокал. А потом вдруг вытерла слёзы, достала телефон и удалила номер Алана из избранного. Не потому, что простила. А потому, что впервые за долгое время кто-то сказал ей правду, в которой не было желания уколоть.

___

А Элла тем временем лежала в постели и смотрела в потолок. В голове крутились две картинки: Матвей, который держит в руках ромашку, и Алан, который смотрит на неё поверх бокала с вином.

Она знала только одно: завтра она увидит Матвея. А послезавтра, возможно, Алан снова пришлёт машину. И ей придётся выбирать. Но не сейчас. Сейчас — спать. И пусть приснится что-то хорошее.

Как сказал Матвей.

___

Прошло три дня. Три дня, наполненных перезвонами, сообщениями и цветами. Алан взял осаду Эллы с той же холодной, продуманной методичностью, с какой, наверное, заключал свои миллионные сделки. Каждое утро курьер привозил букет — белые розы, потом нежно-розовые пионы, потом веточки орхидей, которые пахли ванилью. К каждому букету прилагалась записка, написанная тем же твёрдым, угловатым почерком: «Доброе утро, Элла. Надеюсь, день будет к Вам благосклонен. А.», «Эти пионы напомнили мне Вас — такие же нежные и сильные одновременно. А.», «Сегодня важные переговоры, но мысли всё равно возвращаются постоянно к Вам. А.»

Элла ловила себя на том, что ждёт этих записок. Что перечитывает их по нескольку раз. Что идёт на работу с лёгкой улыбкой, а возвращаясь домой, первым делом смотрит на экран телефона — не написал ли он.

Матвей тоже писал. Но его сообщения были другими: смешными, тёплыми, с фотографиями Грозы, с вопросами о том, как прошёл её день. Он не дарил орхидей — он приносил пирожки, которые пёк сам, и смешные магнитики на холодильник из тех мест, где бывал когда-то давно. Элла отвечала ему, смеялась его шуткам, и внутри становилось тепло. Но... цветы от Алана были красивее. Записки — изысканнее. А перспектива — ослепительнее.

Она начала склоняться к выбору. Сама того не замечая, она всё чаще думала: а почему бы и нет? Алан — взрослый, состоявшийся мужчина. Он умён, обходителен, щедр. С ним её ждёт жизнь, о которой она даже не мечтала: путешествия, приёмы, отсутствие нужды считать каждую копейку. Да, в нём было меньше живого огня, чем в Матвее, но, может быть, огонь — это не главное? Может быть, главное — это надёжность?

В четверг вечером Алан позвонил лично.

— Элла, в субботу благотворительный приём в «Империале», — его голос звучал, как всегда, спокойно и уверенно. — Я был бы счастлив, если бы Вы составили мне компанию.

— Приём? — Элла растерялась. — Алан, я никогда не была на таких мероприятиях. Я не знаю, как себя вести, что говорить...

— Вы будете самой красивой женщиной в зале, — перебил он мягко. — Остальное не имеет значения. Я пришлю платье. И Светлану. Просто скажите «да».

Она помолчала, глядя на букет орхидей на столе. Потом выдохнула:

— Да.

— Благодарю, — в его голосе послышалась улыбка. — Машина будет в семь.

В субботу всё повторилось, но с ещё большим размахом. Платье на этот раз было из тёмно-синего шёлка, струящееся и холодное на ощупь, как лунный свет. К нему прилагались бриллиантовые серьги — не в подарок, как уточнил посыльный, а «на вечер, с возвратом». Элла, примеряя их перед зеркалом, впервые задумалась: каково это — носить драгоценности, которые тебе не принадлежат? И каково это — быть женщиной, которую так же «одалживают» на вечер?

Но Светлана уже колдовала над её лицом, машина уже ждала у подъезда, и сомнения отступили на второй план, вытесненные волнением и предвкушением.

«Империал» оказался огромным особняком в центре города, перестроенным под место для светских раутов. Мраморные ступени, красная ковровая дорожка, шеренга фотографов у входа. Когда чёрный автомобиль Алана остановился, Элла на мгновение зажмурилась — вспышки камер ослепляли. Алан вышел первым и подал ей руку.

— Не бойтесь, — шепнул он, чуть наклонившись к её уху. — Это всего лишь свет. Он не кусается.

Элла вышла, и фотографы защёлкали затворами с удвоенной силой. Она слышала обрывки фраз: «...новая спутница Раевского...», «...кто она?..», «...какое платье!..» Алан вёл её сквозь толпу, уверенно и бережно, и она чувствовала себя редкой драгоценностью, которую наконец-то извлекли из шкатулки.

Внутри всё было ещё ослепительнее: хрустальные люстры, шампанское рекой, дамы в бриллиантах и мужчины в смокингах, которые говорили вполголоса и смотрели оценивающе. Алан представлял её каким-то людям — фамилии тут же выветривались из памяти, — и все улыбались, кивали, говорили дежурные комплименты. Элла улыбалась в ответ, стараясь не выдать своего смятения. Она чувствовала себя рыбой, которую выбросили на берег, но которая изо всех сил пытается делать вид, что так и надо.

И всё же... Было в этом что-то пьянящее. Чувство избранности. Когда Алан клал руку на её талию, когда подносил ей бокал шампанского, когда смотрел с лёгкой гордостью — она забывала о неудобных туфлях и о том, что серьги надо вернуть. Она чувствовала себя женщиной на миллион. Женщиной, которая наконец-то попала в сказку.

___

Элла заметила Марго не сразу. Та стояла у колонны, в алом платье, которое слишком откровенно облегало её фигуру, с бокалом в руке и с выражением лица, которое Элла не смогла бы описать иначе как «предвкушение катастрофы». Она была прекрасна, если не вглядываться в глаза — а в них плескалась такая смесь боли и ярости, что становилось не по себе.

Марго выждала момент, когда Алан отошёл к группе мужчин, обсуждавших какую-то деловую тему, и направилась прямиком к Элле.

— Ну здравствуй, Золушка, — произнесла она достаточно громко, чтобы окружающие начали оборачиваться. — Освоилась?

— Марго, — Элла постаралась, чтобы её голос звучал ровно. — Добрый вечер.

— Добрый? — Марго криво усмехнулась. — Для тебя, может быть. Пока что. Только не обольщайся, дорогуша. Ты не первая, кого Алан выводит в свет. И далеко не последняя.

Элла ничего не ответила. Она чувствовала, как внутри всё сжимается от предчувствия беды. Алан, заметив, что происходит что-то неладное, поспешил к ним, но Марго уже вошла в кураж.

— Алан, милый! — её голос зазвенел на весь зал. — Я смотрю, ты нашёл себе новую игрушку? Симпатичная. Только надолго ли?

— Марго, успокойся, — Алан говорил тихо, но в его голосе был лёд. — Ты выпила лишнего. Пойдём, я вызову тебе такси.

— Такси?! — она расхохоталась, и в этом смехе не было ничего весёлого. — Ты меня выставляешь? Меня?! Да я была с тобой два года! Два года, Алан! Я спала в твоей постели, я знаю все твои секреты, я терпела твой холод и твою занятость! А ты меня вышвырнул, как только наигрался!

В зале повисла тишина. Оркестр, кажется, даже перестал играть. Элла стояла ни жива ни мертва, чувствуя на себе взгляды десятков людей. Алан побледнел, но сохранил самообладание.

— Марго, это не место и не время. Мы поговорим позже.

— Нет! — она шагнула вперёд и ткнула пальцем в Эллу. — Ты думаешь, ты особенная? Думаешь, он тебя любит? Очнись, дура! Он использовал меня, использует и тебя! Ему просто нравится процесс! Охота! А когда ты ему надоешь, он точно так же вышвырнет тебя и найдёт новую!

— Охрана, — негромко произнёс Алан, и двое мужчин в чёрном мгновенно выросли рядом с Марго.

— Не трогайте меня! — она вырвалась, но было видно, что силы её на исходе. По её щекам текли слёзы, размазывая тушь. — Я любила тебя, Алан... Я правда любила... А ты... Ты просто вытер об меня ноги...

Её вывели. В зале постепенно возобновились разговоры, но атмосфера была уже не та. Алан повернулся к Элле.

— Простите, — сказал он тихо. — Этого не должно было случиться.

— Кто она? — спросила Элла, хотя уже знала ответ.

— Моя бывшая, — он поморщился. — Мы расстались несколько месяцев назад. Она не смогла смириться.

— Она сказала, что вы были вместе два года.

— Да, — он не стал отрицать. — Мы были вместе. А потом я понял, что это никуда не ведёт. Я честно сказал ей об этом. Но она... она не хочет принимать реальность.

— И что, вы всегда так расстаётесь? — Элла сама удивилась тому, как холодно прозвучал её голос. — Женщины выходят, а вы вызываете охрану?

— Элла, — он взял её за руки. Его ладони были сухими и тёплыми, как тогда, в ресторане. — То, что было у нас с Марго — это совсем другое. Она хотела замуж, хотела статус. Я этого не предлагал. С вами всё иначе. Вы другая.

— Откуда вы знаете? — она высвободила руки. — Мы знакомы несколько дней.

— Я знаю, — повторил он, глядя ей в глаза. И в этом взгляде была такая убеждённость, что Элла на мгновение заколебалась.

Оставшуюся часть вечера она провела как в тумане. Алан был безупречен: заботлив, внимателен, не отходил от неё ни на шаг. Он представил её каким-то важным людям, заставил улыбнуться, даже рассмешить сумел. Но слова Марго звучали в голове Эллы набатом: «Он использовал меня, использует и тебя... ему просто нравится процесс... охота...»

Когда машина везла её домой, Алан сидел рядом и молчал, словно понимал, что сейчас лучше не давить. У подъезда он поцеловал ей руку, как всегда, и сказал:

— Я понимаю, этот вечер был непростым. Но я прошу вас: не судите меня по словам обиженной женщины. Дайте мне шанс показать, кто я на самом деле.

Элла кивнула, но внутри неё уже поселилось сомнение.

Дома она сняла платье, положила серьги в бархатную коробочку и села на кровать, глядя в одну точку. Марго выглядела ужасно — но она не выглядела сумасшедшей. Она выглядела раненой. Женщиной, которая действительно любила и которую действительно выбросили.

«А что, если и со мной так будет?»

Эта мысль была горькой и холодной. Элла вспомнила, как Алан говорил: «Она хотела замуж, хотела статус. Я этого не предлагал». А что предлагает он ей? Цветы, платья, рестораны. Это и есть ухаживания — или это та самая «охота», о которой говорила Марго?

Она достала телефон. Сообщение от Матвея, отправленное ещё днём, пока она готовилась к приёму: «Как дела, хомячий доктор? Мы с Грозой скучаем. Я сегодня испёк булочки с корицей. Очень вкусные, даже сам удивился. Завтра привезу тебе парочку на дегустацию»

Элла улыбнулась сквозь навернувшиеся слёзы. Матвей не дарил ей бриллиантов. Не водил по мраморным залам. Но он пёк булочки. И писал «скучаем». И ни разу не заставил её усомниться в своей искренности.

Она отложила телефон и легла, накрывшись одеялом с головой.

Два мира. Двое мужчин. Один обещает золото, но пахнет холодом. Другой обещает только себя, но пахнет корицей и сеном.

И она по-прежнему не знает, что выбрать.

___

После скандального приёма в «Империале» прошла неделя. Неделя, в течение которой Элла старательно избегала и Алана, и Матвея, ссылаясь на срочную работу и плохое самочувствие. Ей нужно было подумать. Разобраться в себе. Понять, чего она на самом деле хочет и кому из этих двоих мужчин можно верить.

Алан, впрочем, отступать не собирался. Каждое утро — новый букет. Каждый вечер — короткий звонок или сообщение, выдержанное в том же спокойном, уверенном тоне: «Я понимаю, Вам нужно время. Я умею ждать». И это «я умею ждать» почему-то трогало её больше самых пылких признаний.

Матвей тоже не давил. Он написал всего один раз, на третий день её молчания: «Элла, если тебе нужно побыть одной — я понимаю. Но если захочешь поговорить или просто помолчать вместе — я рядом. Гроза передаёт привет и требует, чтобы ты приехала почесать ей за ухом. Она говорит, что никто не чешет так хорошо, как ты. Я с ней полностью согласен». Элла тогда рассмеялась сквозь подступающие слёзы и чуть не ответила, но всё-таки удержалась. Ей правда нужно было время.

Глава 3

В пятницу днём, когда Матвей чистил Грозу в деннике, а Алан просматривал финансовые отчёты в своём кабинете, к воротам клуба подкатил длинный чёрный автомобиль с тонированными стёклами. Из него вышел мужчина лет шестидесяти, высокий, поджарый, в дорогом костюме, которое сидело на нём с элегантной небрежностью. Серебристые виски, породистое лицо, холодные серые глаза — те самые, которые Алан унаследовал.

Виктор Романович Раевский-старший собственной персоной.

Он не был в клубе сына больше трёх лет. Их отношения после давней истории стали натянутыми, почти формальными: поздравительные открытки на Рождество, сухие деловые письма. Алан общался с отцом чаще — бизнес есть бизнес, — но теплоты в их разговорах не было. Слишком много старых обид, слишком много невысказанных упрёков.

Виктор Романович оглядел территорию клуба с видом человека, который привык оценивать и выносить вердикты. Взгляд скользнул по конюшням, по манежу, по административному зданию. Ни одобрения, ни критики — только холодная констатация факта.

— Добрый день, господин Раевский, — у входа его встретила Марго. Она была в строгом жакете и с идеальной укладкой, ни следа той истерички, которую выводили под руки из «Империаля» неделю назад. Увидев гостя, она на мгновение замерла, но быстро взяла себя в руки и натянула профессиональную улыбку. — Алан не говорил, что вы приедете.

— Алан вообще мало что говорит, — сухо заметил Виктор Романович, разглядывая Марго с вежливым, но оценивающим интересом. — А вы, полагаю, Маргарита? Мы, кажется, виделись пару лет назад, на каком-то приёме. Вы были с моим сыном.

— Да, я работаю в клубе, — ответила она уклончиво, не желая вдаваться в подробности своих прошлых отношений с Аланом. — Помощник управляющего, инструктор по выездке.

— И, судя по кубкам в холле, весьма успешный инструктор, — Виктор Романович чуть склонил голову, и в его холодных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Приятно видеть, что мой сын окружает себя профессионалами.

Марго расцвела. Она не привыкла к комплиментам от мужчин такого уровня — мужчин, которые не просто богаты, но обладают настоящей, старой властью, той, что не кричит о себе, а просто существует, как существуют горы или океан. Алан никогда не говорил с ней так... уважительно. Для него она всегда была просто удобной спутницей, а потом — досадной помехой.

— Позвольте, я покажу вам клуб, — предложила она, и её голос прозвучал мягче, чем обычно. — За последние годы многое изменилось.

— С удовольствием, — Виктор Романович подал ей руку, и она, поколебавшись секунду, оперлась на неё.

Они шли по территории клуба, и Марго рассказывала о новых программах тренировок, о лошадях, которых приобрели недавно, о соревнованиях. Виктор Романович слушал внимательно, задавал точные, умные вопросы, иногда вставлял замечания, которые выдавали в нём человека, знающего толк в лошадях. Оказалось, в молодости он сам занимался выездкой, даже выигрывал какие-то турниры, пока бизнес не поглотил всё его время.

— Вы удивительно разбираетесь в лошадях, — заметила Марго, когда они остановились у денника Адониса. — Алан никогда не говорил...

— Алан многого обо мне не говорит, — перебил Виктор Романович, и в его голосе послышалась едва уловимая горечь. — Мы с ним... не особенно близки. Увы. Это моя вина, я полагаю. Когда-то я совершил ошибку, о которой жалею до сих пор. Ошибку, которая разрушила нашу семью.

Марго слушала, затаив дыхание. Она знала о той «ошибке», но она не знала, что сам Виктор Романович способен говорить об этом с такой откровенностью.

— Иногда мы теряем то, что любим, — продолжал он, глядя куда-то вдаль, поверх её плеча. — И потом всю жизнь пытаемся это вернуть. Но время не идёт вспять, не так ли?

— Не идёт, — эхом отозвалась Марго, думая о своём. О том, как Алан смотрел сквозь неё. Как выставил её из своей жизни, словно она была не женщиной, которую он когда-то целовал, а надоевшей вещью.

Виктор Романович повернулся к ней и вдруг улыбнулся — впервые за всё время. Улыбка у него была неожиданно тёплой, почти мальчишеской, и Марго на мгновение увидела в нём не пожилого миллионера, а красивого мужчину, который когда-то сводил с ума женщин.

— Маргарита, а не согласитесь ли вы поужинать со мной сегодня? — спросил он просто. — Я давно не был в этом городе и, признаться, не знаю приличных мест. А вы, кажется, знаете.

Марго опешила. Она ожидала чего угодно — делового предложения, просьбы устроить встречу с Аланом, — но только не приглашения на ужин.

— Я... — она запнулась. — Я не уверена, что это уместно. Алан...

— Алан — взрослый мальчик, — отрезал Виктор Романович. — И он не имеет права диктовать, с кем вам общаться.

Марго вдруг почувствовала странный, мстительный азарт. Алан её выбросил? Алан променял её на ветеринаршу для хомячков? Что ж... Посмотрим, как ему понравится, если его родной отец окажется к ней более благосклонен.

— Хорошо, — сказала она, поправляя волосы. — Я знаю одно место. Тихое, уютное, с отличной кухней. Заеду за вами в семь.

— Договорились, — Виктор Романович кивнул и, прощаясь, поцеловал ей руку — так же, как это делал Алан, но, странное дело, в исполнении отца этот жест казался более искренним. Или ей просто хотелось так думать.

___

Вечером они сидели в маленьком итальянском ресторанчике на тихой улочке, пили красное вино и говорили. Оказалось, что Виктор Романович — блестящий рассказчик. Он говорил о своей молодости, о том, как начинал бизнес в девяностые, как впервые сел на лошадь и сразу понял, что это любовь на всю жизнь. Марго слушала, забыв о времени. Он не пытался её впечатлить — просто был собой. И это подкупало.

— Знаете, Маргарита, — сказал он, когда подали десерт, — я давно не встречал женщину, с которой было бы так... легко. Обычно люди либо хотят от меня денег, либо боятся. А вы, кажется, не хотите и не боитесь.

— Я действительно не хочу, — она улыбнулась краешком рта. — И не боюсь.

— Вот за это и выпьем, — он поднял бокал, и они чокнулись.

Провожая её до машины, он взял её за руку и задержал в своей чуть дольше, чем следовало.

— Маргарита, я знаю, что это может прозвучать странно, — он слегка нахмурился, подбирая слова. — Но я бы хотел увидеть вас снова. Не как помощницу моего сына. Не как инструктора. А просто... как красивую, умную женщину, с которой мне интересно.

— Это и правда звучит немного странно, — она усмехнулась, но руку не отдёрнула. — Но я подумаю.

— Думайте, — он улыбнулся. — Я остановился в «Гранд-отеле», номер 501. Если надумаете — позвоните.

И уехал, оставив её стоять на тротуаре с бешено бьющимся сердцем и чувством, что жизнь только что сделала самый неожиданный поворот в её судьбе.

___

А через три дня Алан позвонил Элле.

Она сидела дома, перебирала старые фотографии и думала о том, что пора, наверное, уже ответить хоть кому-то: Матвею, который, наверное, с ума сходит от неизвестности, или Алану, чьи букеты уже не помещались в квартире. И когда зазвонил телефон, она вздрогнула.

— Элла, — голос Алана звучал мягче, чем обычно. — Я знаю, вы просили время. И я дал вам его. Но я хочу сделать вам предложение.

— Какое? — она насторожилась.

— В эти выходные я еду в своё шале в горах. Это чудесное место: камин, сосны, тишина. Никаких светских приёмов и никаких фотографов. Только вы, я и снег за окном. Я хочу, чтобы вы поехали со мной.

Элла замерла. Шале в горах. Это звучало как приглашение, у которого может быть только одно продолжение. Она не была наивной: мужчины не зовут женщин в уединённые дома в горах, чтобы просто поговорить о погоде.