Графиня Оболенская. Опережая время

Сани свернули на Литейный. Впереди уже виднелись огни в знакомых окнах.

У подъезда Пётр помог сойти сначала Моте, та, очнувшись, захлопотала, заохала про «совсем стемнело», - потом подал руку мне. И не отпустил сразу: держал мою ладонь в своей долго, непозволительно долго, так, что Мотя, уже стоявшая на крыльце, выразительно кашлянула в кулак.

- Доброй ночи, Александра Николаевна.

- Доброй ночи, Пётр Ильич.

Он уехал. Я слышала, как заскрипели по снегу полозья, удаляясь.

- Ну и ну, - сказала Мотя, когда мы поднимались по лестнице. - Держал-то как.

- Мотя.

- Что, Мотя? Думаю, Пётр Ильич ждёт возвращения Михаила Константиновича, чтобы испросить у него позволения ухаживать за тобой, - она отпёрла дверь и, пропуская меня вперёд, добавила вполголоса: - Сашенька, поверь мне, старой, Громов-младший - не то что иные прочие. Он за тебя и в огонь, и в воду.

***

Воз с мотором добрался до Литейного ночью. Тяжёлые сани шли от заставы шагом, вдвое дольше нашего. Услышав со двора голоса, я накинула шубу и вышла на заднее крыльцо.

Во дворе горели два фонаря. Ворота каретного сарая стояли распахнутыми, и четверо мужиков, кряхтя и переругиваясь вполголоса, сгружали железо по дощатому настилу.

Костович командовал так, будто сгружали не мотор, а больного: «Легче, легче! Под маховик вагу подведи! Не кантовать, тебе говорю!»

Парфён светил фонарём и взирал на всё это с большим сомнением, а когда чугунная махина глухо ухнула на подложенные брусья, перекрестился.

- Ну вот, - Огнеслав Степанович степенно обошёл разложенные по сараю узлы, поправил рогожу на цилиндрах и улыбнулся мне устало и светло. - Доехал. Теперь, Александра Николаевна, дело за малым: разбудить.

- Разбудим, - ответила я, с трудом сдерживая зевок.

От гостевой комнаты изобретатель отказался наотрез, велел постелить ему тут же, при сарае, жаровню поставить, чем поверг Мотю в тихий ужас.

А я, заходя в свою комнату, поймала себя на странной мысли, что там, в холодном сарае, лежало наше железное будущее. И как же хотелось верить, что оно будет не таким мрачным, каким я его знала по учебникам истории.

Глава 6

Степанида привезла перспективных архитекторов к десяти, как и уговорились.

Я приняла их в своём кабинете. Первым вошёл Щусев. Совсем ещё молодой, щуплый, в вычищенном, но заметно поношенном сюртуке. Поклонился коротко, без подобострастия, и тут же, не удержавшись, стрельнул глазами по стенам - по развешанным листам с фасадом доходного дома, по Бегунку, стоявшему у окна и сейчас накрытому тканью.

Лидваль шагнул следом, и разница бросилась в глаза сразу. Этот был старше, лет двадцати четырёх, одет скромно, но удивительно аккуратно: накрахмаленный воротничок, сапоги начищены до зеркального блеска, волосы причёсаны волосок к волоску. Поклонился размеренно, представился полным именем и застыл в спокойном ожидании, сложив руки перед собой. Ни любопытства напоказ, ни волнения.

- Садитесь, господа, - я указала на стулья напротив своего стола. - Степанида Кузьминична рассказала вам, чем занимается наше бюро?

- В общих чертах, - ответил Лидваль. - Проекты доходных домов, перестройки, обмерные работы. И, если позволите заметить, о бюро говорят.

- И что же говорят? - заинтересованно приподняла брови я.

- Разное, - он позволил себе лёгкую улыбку. - Что чертежи выходят скорее и чище, чем у иных известных мастерских. И что хозяйка бюро - женщина, чего не было ранее.

- Как видите, и женщины случаются в столь непростом деле, - я едва удержалась от смеха, настолько обескураженно прозвучали его слова. - Вас это смущает?

- Меня смущают дурно выполненные заказы и сорванные сроки, - быстро ответил Фёдор Иванович, поняв, что ляпнул что-то не то. - Прочее меня не касается.

Щусев тем временем не выдержал: он уже стоял у стены и рассматривал проект больницы Морозовой, специально туда прикреплённый, я заметила как он, сосредоточенно нахмурив брови, водил пальцем по веерным крыльям лечебницы, явно позабыв, где находится.

- Это же… - он обернулся ко мне. - Прошу простить. Это палатные корпуса? Отчего они развёрнуты веером, а не поставлены в линию, как принято?

- А вы как думаете?

Молодой человек сощурился, размышляя.

- Солнце, - ответил он. - Каждое крыло ловит свет. И больные из окон не глядят в стену соседнего корпуса… - он запнулся и докончил тише, уже не мне, а больше себе: - И прогулочные дворы между крыльями укрыты от ветра. Это очень хорошо придумано!

- Садитесь, Алексей Викторович, - сказала я, пряча улыбку. - Побеседуем.

Дальше разговор пошёл по делу: что умеют, что чертили, у кого учились, сколько часов готовы работать. Щусев отвечал горячо, срываясь с ответа в рассуждения - за душой у него не было ни гроша, зато было упрямство и голодная жадность к работе, которую не подделаешь. Лидваль отвечал коротко, по существу.

- Теперь главное, - сказала я, когда с расспросами было покончено. - В бюро вы увидите инструменты и приёмы работы, которых нет больше нигде. О них не говорят на стороне. Никому. Каждый, кто поступает ко мне, подписывает обязательство о неразглашении, и нарушение его я буду преследовать по суду, невзирая на лица. Подумайте, прежде чем соглашаться.

До подписания договоров я устроила пробу. Положила перед каждым по листу, по карандашу и назвала задачу: фасад в три окна по осям, ворота слева, обмерять нечего - набросать от руки, как видится, четверть часа сроку. Проба была с двойным дном: мне не фасад был нужен, а то, что они придумают.

Щусев закончил раньше срока. Рисунок у него вышел живой, с нажимом, с тенью, наброшенной в три штриха, - и с ошибкой в пропорциях ворот, которую он увидел сам, едва отодвинул лист, и тут же честно ткнул в неё пальцем: «Вот здесь вру». Лидваль работал все пятнадцать минут, не поднимая головы. Его фасад получился скучнее, но… безупречнее: оси выдержаны, линии одной толщины, надписи ровные, как печатные. Два инструмента, подумала я. Одним рисовать замыслы, другим доводить их до совершенства.

О жалованье поговорили в конце, с каждым отдельно.

Лидваль выслушал моё предложение, помолчал и спокойно назвал свою цену - на четверть выше.

- Отчего же я должна платить вам больше, чем Алексею Викторовичу? - полюбопытствовала я.

- Оттого, что за моими листами не нужно проверять, - ответил он без тени хвастовства, как сообщают прогноз погоды. - Это сбережёт время того, кто будет проверять. Ваше время, сударыня.

Давным-давно я пришла к выводу, что если не жадничать, платить работникам по совести и давать нормальные выходные, то они никуда не сбегут и будут служить верой и правдой, потому и не стала сильно торговаться. В итоге мы сошлись посередине, и довольны, сдаётся мне, остались оба - и он, и я. Лидваль прочёл финальный вариант договора от первой до последней строки, и аккуратно подписал, как по линеечке.

Щусев же вовсе не торговался, он подписал бы, кажется, и соглашение с чёртом, лишь бы пустили к чертежам.

Когда Степанида увела обоих смотреть бюро на Тринадцатой линии, я подошла к окну, поглядела, как они садятся в сани. Забавно всё-таки устроена жизнь. Я знала про этих двоих многое. Сейчас они - обыкновенные способные юноши. Всё остальное им ещё предстояло свершить, и моё дело было простое: не мешать. Ну, может быть, самую малость помочь…

После полудня приехал Мещерин.

Я знала, что он приедет, - вчера вечером он прислал записку, что бумаги по опеке получены и оформлены, - и всё равно, когда Парфён доложил о госте, внутри у меня что-то оборвалось.

Аполлинарий Гаврилович был в той же старой вычищенной шинели, но держался иначе, чем в первый визит: спокойнее, увереннее.

- Всё готово, Александра Николаевна, - заговорил он, выкладывая на стол пакет. - Определение опеки, метрика, подорожные. Поезд завтра в девять утра. Я бы и рад погостить, да место в вагоне взято, и дома ждут. Мария Фёдоровна письмо прислала, - он не удержался, улыбнулся в бородку, - со списком в полтора листа: что купить в столице, чего не забыть, как везти дитя.

- Покажите список Матрёне Ильиничне, - посоветовала я. - Она подскажет, где выгоднее всего купить и где не обманут.

Список Мария Фёдоровна составила и вправду знатный. Мещерин, смущаясь, зачитал из письма кусок: «…фланели купи непременно голубой, у нас такой не сыскать, да ниток шёлковых два мотка, да спроси у людей знающих, чем дитя присыпают, наша аптека держит одно только сомнительное…».

- Она у меня такая, - вздохнул Аполлинарий Гаврилович, бережно складывая письмо и убирая за пазуху. - Командовать любит.

Я слушала и думала, что Тане, пожалуй, повезло больше, чем можно было надеяться.

Сборы заняли остаток дня. Мотя горевала по-своему - хозяйничая. В дорогу были собраны две корзины такой основательности, будто ехать предстояло не до Нижнего, а до Иркутска: пироги, варёные яйца, банка топлёного масла, банка малинового варенья «от простуды», гора пелёнок, тёплое одеяльце. Лукерья не хотела уезжать из Петербурга, но и оставить малютку не могла, потому ходила по детской тихая, заплаканная и всё перекладывала свои и Танины вещи из стопки в стопку, будто от порядка укладки что-то зависело.

Жалованье Лукерье я выдала на полгода вперёд, отдельно на кормилицыны нужды, отдельный конверт «на первое обзаведение».

Вечером, когда всё было собрано и увязано, я пришла в детскую. Таня не спала. Лежала в колыбели, таращила тёмные глаза на огонёк лампадки и сосредоточенно, со всей серьёзностью маленького человека, пыталась одной рукой поймать другую. Я села рядом и стала смотреть.

- Как разберусь с проектами, думаю, навещу тебя, Таня, - шепнула я ей. - А может, на лето заберу погостить.

Таня, наконец-то, поймала кулак, удивилась и немедленно засунула его в рот.

- Правильно, - улыбнулась я тихо. - Никогда своего не упускай.

Я сидела возле колыбели дольше, чем собиралась. В той жизни я вот так же проводила ночи над Антоном, потом над Васькой - сто тридцать лет вперёд и столько же назад, как ни считай, всё выходит нелепица…

Я в целом любила детей. Чужих не бывает, и неважно, какие у них родители.

Утром прощались коротко: я сама так устроила, затянутые проводы никому не нужны. И всё равно в переднюю сошёл весь дом. Прасковья вынесла Лукерье на дорогу узелок со свежеиспечёнными ватрушками, Настя платочком вытирала слёзы, Дуняша, отпросившаяся с утренней лекции, долго держала Таню на руках - она у нас была по докторской части и с девочкой всегда возилась охотно - и наставляла Лукерью про воду, сквозняки и животик такими учёными словами, что Мещерин слушал с почтением, а Лукерья кивала, ничего, кажется, не понимая. Парфён распахнул двери с торжественностью, приличной, по его понятиям, отъезду княжны.

Лукерья с девочкой на руках села в возок. Мещерин долго тряс мою руку и обещал писать «по всей форме, с приложением счетов».

- Пишите и без формы, - улыбнулась я. - Как она спит, что ест, когда пойдёт. Счета счетами, Аполлинарий Гаврилович, но важное в другом.

- Понял вас, - серьёзно кивнул он. - Стало быть, два письма: одно по опеке, другое по-родственному.

Мотя сунула в возок последний свёрток. Вскоре экипаж тронулся, свернул за угол и пропал.

- Ну вот, - вздохнула Мотя и высморкалась в передник. - Проводили малютку. Как она там будет? Не обидят ли?

- Уверена, всё будет хорошо, - ответила я, заходя в дом. - Лукерья Таню в обиду точно не даст и чуть что тут же отпишет мне.

***

Костович вошёл в мой кабинет, сжимая под мышкой папку, сел, не дожидаясь приглашения, и с минуту молчал, барабаня пальцами по колену.

- Что решили? - уточнила я, наливая ему чай.

- Подпишу, - он благодарно кивнул, принимая чашку. - Составлено честно, придраться не к чему, хоть я и старался… Но прежде расскажу вам одну штуку, Александра Николаевна, а вы уж сами судите, пустяк это или не пустяк.

Я внимательно, выжидающе на него посмотрела.

- Есть у меня кредитор, Гольдберг, маклер с Садовой. Я ему по векселю должен ещё с восемьдесят девятого года, с «России» долг, старый, лежалый. Пять лет он меня не трогал: знает, что взять с меня нечего, ждал терпеливо, изредка напоминал. А вчера встречаю его случаем и он мне, представьте, кланяется весело и говорит: вы, Огнеслав Степанович, мне более ничего не должны. Я опешил: как так? А так, говорит: продал ваш вексель, и с хорошею премиею, теперь ваш долг - не моя забота.

- Кому продал? - неясная тревога заскребла изнутри.

- Вот! - Костович поднял палец к потолку. - Тот же вопрос и я ему задал. А он плечами жмёт: покупал поверенный, от чьего имени - не сказывал, да мне, говорит, и без надобности, деньги счётом верные… Я бы и это за пустяк почёл, мало ли чудаков вексели скупают. Да только вечером того же дня захожу я к Аверьянычу - второй мой кредитор, лавочник, я ему за железо должен остался, - а он на меня глядит и цедит: являлся, мол, человек, предлагал долг твой перекупить. Аверьяныч упёрся, не продал, из принципа хочет с меня самолично получить. Но приходили, Александра Николаевна. И к нему приходили, и, сдаётся мне, к кому-то ещё.

В кабинете стало тихо, я задумчиво постучала пальцем по столу.

- Сколько у вас всего долгов, Огнеслав Степанович? - спросила, наконец. - По совести, до копейки.

Он покраснел так, что было видно даже через бороду, но ответил тут же:

- Тысяч на одиннадцать наберётся, с процентами ежели. Раскидано по десятку рук: кому вексель, кому расписка, кому по счёту не плачено.

- Перечислите.

Он принялся загибать пальцы: Гольдберг - вексель; Аверьяныч - за железо; литейщику Круглову - по счетам за отливки для «России», давняя история; купцу Селиванову под расписку; какому-то Штромбергу остаток по аренде эллинга; и ещё, и ещё, вплоть до портного, которому Огнеслав Степанович, краснея, сознался, что должен с позапрошлого года. Я записывала за ним столбиком, и выходило, что долги были сплошь за дело: железо, литьё, аренда, работа. Ни карт, ни ресторанов, ни ростовщиков. Человек проедал и прогорал на одном: на своей машине.

- Список перепишите мне начисто, - протянула я ему лист, - с суммами и годами. - Постучав пальцами по столу, тихо добавила: - Кто-то ваши долги собирает в одни руки.

- Выходит, что так, - нахмурился изобретатель.

Я послала Артёма с запиской к Громову. Пока его ждали, Костович успел пообедать и даже вздремнуть.

Стоило Громову явиться, он повторил свой рассказ уже ему. Пётр выслушал молча, а когда Огнеслав Степанович смолк, уточнил день, когда Гольдберг продал вексель.

- Четыре дня назад, - с заминкой ответил Костович.

- То есть назавтра после того, как мотор привезли к вам во двор, Александра Николаевна, - поджал губы Громов.

- Может, совпадение? - без большой веры спросил Костович.

- Может, - согласился Пётр. - А теперь послушайте меня оба, и очень внимательно. Скупка долгов - вещь законная. Придраться не к чему: всякий волен покупать вексель, как берут лошадь. Но делают это с одной целью - сосредоточить все требования в одном кулаке и предъявить их разом, в день, который выберет покупатель. Порознь ваши кредиторы, Огнеслав Степанович, были стая беззубых собак: каждый ждал и надеялся. В одних руках это голодный волк. Он придёт с исполнительными листами и возьмёт всё, что найдёт за вами в тот день.

- Да что за мной брать-то?! - Костович развёл руками. - Голь перекатная. Инструмент да книги.

- Ещё на прошлой неделе так и было, - прищурился Пётр. - А сегодня вы без пяти минут пайщик товарищества с капиталом графини Оболенской. Понимаете теперь, что покупают? Не ваши старые долги. Вашу новую жизнь.

Костович враз побледнел.

- Бумаги, - прохрипел он севшим голосом и рванул завязки папки. - Давайте подписывать договор. Сей же час.

Подписали при двух свидетелях: Алексее Митрофановиче и Матрёне Ильиничне. Затем няня, торжественности ради, подала чай в парадных чашках.

- Ну, Александра Николаевна. Десять лет никто со мной дел вести не хотел. Вы первая. Спасибо вам за доверие, - сказал изобретатель, забирая свой экземпляр.

- Сочтёмся, Огнеслав Степанович, - отозвалась я. - Соберите мне такую машину, чтобы слава о ней гремела на всю страну.

Пока он с чувством пил чай, Пётр вполголоса объяснил мне расстановку:

- Договор помечен нынешним числом, завтра же с утра я его заявлю - и в этом наше главное преимущество. Всё, что товарищество наживёт впредь, для его кредиторов недосягаемо. Взять с Огнеслава Степановича смогут только его личное. А личное - это мотор. Будем честны, придут именно за мотором. Это единственная ценная вещь, какая числится за должником.

- Отчего же раньше за ним не шли? - Костович отставил чашку. Оказалось, чай не мешал ему слушать. - Векселя мои не первый год по рукам гуляют. Столько лет никто пальцем не тронул, а тут…

- А рассудите за них, Огнеслав Степанович, - Пётр повернулся к нему. - У одного ваша расписка на восемьсот рублей, у другого на тысячу. Что ему с ней делать? Идти в суд, платить пошлины и поверенному ради чего? Ради доли в машине, которую с торгов никто не возьмёт и которую надобно ещё где-то хранить? Оттого ваши кредиторы годами и сидели смирно: поодиночке ваш мотор был им ни к чему. Долг держали не как товар, как удавку: авось разбогатеет, тогда и спросим.

- Так что же переменилось?

- Две вещи разом. Первое - большая часть ваших долгов вскоре будет сосредоточена в одних руках, а одному человеку и тяжба, и арест уже по карману и по смыслу. А второе переменилось, когда мотор привезли на Литейный, - Пётр коротко взглянул на меня, - значит, у механизма появились покровители с деньгами. С должника, у которого пусто, взять нечего. А вот прижать людей с деньгами, которым дело дорого, - это уже расчёт: либо выкупят долги втридорога, лишь бы работать не мешали, либо дело задохнётся, не начавшись. Ему, полагаю, годится и то и другое.

- И что же нам делать? - тихо спросил Костович. Пальцы его сжали парадную чашку так, что я испугалась за целостность хрупкого фарфора.

- Потому в договоре и стоит условие: товарищество берёт двигатель внаём с правом выкупа, наёмная плата зачтена вперёд. На моторе теперь лежит наше обременение. Продать его с торгов через нашу голову нельзя: товарищество - первый кредитор в очереди. Увезти со двора тем более: он в найме, самовольный вывоз - уже уголовное дело, не долговое.

- Стало быть, не отберут? - изобретатель с нескрываемым облегчением выдохнул.

- Отобрать - нет. Испортить нам жизнь - сколько угодно, - Пётр не стал подслащать пилюлю. - Пристав с исполнительным листом, опись, сургуч на воротах сарая до разрешения спора. Работа встанет: если повезёт, на недели, если нет - на месяцы. Но это не всё. Сделку нашу попробуют оспорить, скажут, заключена во вред кредиторам, нарочно, чтобы увести имущество из-под взыскания. Оттого я и тороплюсь с датами: мы подпишемся и заявимся прежде, чем нам предъявят хоть один долг. Это наш щит. Впрочем, по нему будут бить со всей силы. Готовьтесь к тому, что тихо не будет.

Помолчали, каждого из нас одолевали мрачные мысли.

- Я хочу знать, кто такой ушлый… то есть, - я осеклась, подбирая подходящее определение, - кто столь предприимчивый?

- Можно и «ушлый», - отозвался Пётр, едва заметно улыбнувшись. - По существу верно. А что это за господин такой, я выясню. Тот, кто скупает долги через маклеров, платит премию за молчание, но у всякого молчания есть цена, а у меня есть знакомства. Дайте мне неделю.