Графиня Оболенская. Опережая время

- А захочет ли он впрягаться за незнакомую девицу? - скептически уточнила я.

- За девицу - нет, - качнул головой Андрей Львович. - А за формулу... вполне может статься. Приведём расчёты, объясним, чья голова придумала…

- Только уговор, Сашенька, - добавил Борис Елизарович, - ты раньше времени не окрыляйся. Дозволение - это тропа длинная, а порой и вовсе в тупик. Откажут - не переживай так, будто конец свету. Главное - начать, ниточку нащупать, а там потянем.

Ещё немного обсудили детали и я засобиралась домой.

Прощаясь, Ратманов улыбнулся мне:

- Вы приезжайте, Александра Николаевна. Не по делу, а так. Мне с вами разговаривать интереснее, чем с половиной моей кафедры.

- Приеду, - пообещала я. - Непременно загляну к вам ещё.

Глава 3

Сани катили по Сергиевской, потом свернули к Литейному. Мороз стоял крепкий, полозья повизгивали на укатанном снегу, извозчик горбился на облучке. Макар ехал позади, как и второй мой страж, которого я даже не видела. Ратманов прав, бережёного бог бережёт, поэтому увольнять парней я не стану. И не только из-за Горчакова, есть шанс, что своей деятельностью я могу перейти дорогу кому-то другому.

Я закуталась в шубу плотнее и подумала о маленькой Тане.

Утром, ещё до отъезда к Ратманову, мне принесли записку от Петра Ильича. Объявился родственник. Троюродный брат покойного князя, Аполлинарий Гаврилович Мещерин, податной чиновник из Нижнего Новгорода. Он подал прошение в дворянскую опеку, объявив себя ближайшим родственником и заявив свои притязания на попечение над девочкой.

По-хорошему надо бы мне радоваться. Родня нашлась, ребёнок будет при кровных людях, всё как положено. Только радости я не чувствовала.

Я перебирала в голове вычитанное в Своде и то, что растолковал мне Пётр Ильич. Таня осталась дворянкой. Больше того, княжной: она рождена до приговора Горчакову, а лишение прав на детей, прижитых прежде осуждения, не распространяется. Отцовское бесчестье её не коснулось, звание за ней.

От отцовского наследства ничего не осталось, всё ушло под долги. Зато материнское... У Софьи имелся домик под Петербургом, небольшой, и при нём земля. Часть этой земли сдавалась огородникам в аренду, за сенокос платили отдельно, а домик, если не жить в нём самим, тоже можно было отдать под дачу на лето. Скромно, но доход шёл исправно.

И вот тут-то и была загвоздка. Опека смотрит не только за ребёнком, но прежде всего за его имуществом. Есть имущество, значит, будет и опекун, и отчёты, и управление доходами. А за труды опекуну полагается пять процентов с доходов подопечного. С Таниного скромного наследства выходит немного, но для небогатого служилого человека из Нижнего, привыкшего считать каждый рубль, и эта прибавка повод сорваться в столицу.

А сверх того, чего доброго, ещё и казённое содержание. Сироте-дворянке могли выхлопотать место в институте благородных девиц за казённый счёт или помощь из дворянских сумм. Пенсии за отца ей не полагалось, но иное содержание найтись могло. И всё это, до последнего гроша, шло бы через руки опекуна.

По сути, ребёнок был активом. И Аполлинарий Гаврилович, кем бы он ни был, это учуял быстрее, чем остыло тело Софьи.

Хуже всего то, что закон стоял на его стороне, а не на моей.

Я снова и снова упиралась в одну и ту же стену. Опекуна берут из родственников доброго поведения. Аполлинарий - чиновник, взрослый человек без явных пороков и не под судом. А я? Я сама несовершеннолетняя. До двадцати одного мне ещё целых два месяца. Надо мной самой стоит попечитель. Несовершеннолетняя опекуном быть не может, тут и спорить не о чем. По всем формальным признакам я не проходила. Ни по возрасту, ни по родству: Тане я всего лишь троюродная сестра, можно сказать, чужая женщина, приютившая её на время.

Значит, если Аполлинарий станет настаивать, ребёнка мне придётся отдать. Отдать человеку, которого я в глаза не видела и о котором знала ровно две вещи: что он из Нижнего и что податной чиновник.

А вот что он из себя представляет? Добрый или злой, честный или нет? Возьмёт девочку по совести или пристроит абы куда, лишь бы доходы капали? Этого я не знала. И от неведения делалось особенно тошно.

Я поймала себя на том, что стиснула муфту так, что заныли пальцы, и заставила себя разжать руку.

Ладно. Сперва погляжу на этого Аполлинария Гавриловича вблизи. Пусть Пётр Ильич наведёт о нём справки: что за человек, как о нём отзываются в Нижнем, как с деньгами, есть ли свои дети. А там будет видно. Может, окажется, что человек он порядочный, и тогда я с лёгким сердцем отдам ему Таню.

Сани выехали на Литейный. В окнах лавок горели мутные жёлтые огни, у булочной толкались люди. На углу городовой отогревал дыханием озябшие пальцы и притопывал валенками. Я смотрела на всё это и думала, что дядя Михаил сейчас уже очень далеко отсюда, едет в Иркутск. У него накопились дела, требующие его личного участия, но дядя обещал вернуться к моему дню рождения и уже обосноваться здесь, в Петербурге, рядом со мной.

Мысли перескочили на Ульянова… С Владимиром Ильичом мы рассчитались, едва дело было сделано. Заплатила я щедро, много выше уговорённого, и провели плату, как и условились, через контору Волькенштейна. На том и простились, по-доброму. Держать его при бюро опасно, впрочем, он и не набивался. Но я не планировала упускать из виду этого человека, мне предстоит встретиться с ним вновь, правда, позже, чтобы ещё немного обезопасить себя и своих людей в будущем, а пока пусть идёт своей дорогой.

Сани остановились у крыльца. Парфён уже отворял тяжёлую дверь, из передней потянуло теплом и пирогами.

Мотя встретила меня в прихожей, помогла снять шубу.

- Замёрзла, голубка? Иди, грейся. Таня весь день ангелочком спала, а сейчас проснулась, Лукерья покормила её.

Я стянула шляпку, отдала ей и, вместо того чтобы идти в кабинет, направилась в детскую. В комнате было натоплено, в воздухе витал сладкий аромат молока. Лукерья сидела у колыбели, покачивала её носком ноги и напевала что-то тихонько. Увидев меня, она поднялась было, но я махнула рукой, чтобы сидела.

- Как она? - негромко спросила я.

- Хорошо кушает, Александра Николаевна, - женщина с нежностью улыбнулась, и в улыбке этой было столько тепла и ласки, что у меня сердце защемило. - И спит спокойно. Крепенькая девочка.

Я наклонилась над колыбелью. Таня лежала, разглядывала свои кулачки и хмурила бровки с таким серьёзным видом, что я невольно улыбнулась. Я осторожно взяла её на руки. Она весила совсем ничего, лёгенькая совсем. Не имело смысла лгать самой себе, я привыкла к малышке. И её судьба мне более не была безразлична.

Девочка уставилась на меня своими тёмными глазёнками, поморщилась, приготовилась было заплакать, но передумала. Ухватила меня пальчиком за прядь, выбившуюся из причёски, и потянула.

- Ну-ну, - я осторожно высвободила волосы. - Дерёшься уже.

Лукерья тихо засмеялась.

- Черты лица вроде как в отца пошли, - вырвалось у меня, и я тут же пожалела о сказанном. Лучше не думать о Горчакове. Ну его! Ещё раз всмотрелась в её личико и в этот раз не нашла в нём ни князя, ни Софьи. Просто младенец.

Я стояла, покачивая Таню, и думала, что вот через месяц, через два, придёт другой человек с бумагой от опеки и заберёт её.

Может, оно и к лучшему.

Вернула ребёнка кормилице.

- Пойду я, - вздохнув, я направилась к двери.

Лукерья, с девочкой на руках, снова опустилась на стул.

Я прошла в свой кабинет. На отцовском столе, поверх бумаг, лежал одинокий конверт. Почерк незнакомый. Вскрыла и пробежала глазами по строчкам. Писал Огнеслав Костович. Извинялся за долгое молчание - прихворнул крепко, слёг, только теперь пошёл на поправку. Просил меня не держать на него обиды и, коли будет моя на то воля, назначить встречу, где мне самой удобно.

Я перечитала записку ещё раз. Проект с автомобилем я уже мысленно убрала в дальний ящик, а он вдруг взял да и напомнил о себе. Побарабанила пальцами по столешнице, затем обмакнула перо в чернильницу, и, подтянув к себе чистый лист бумаги, написала ответ.

***

Костович приехал на следующий день. Мотя проводила его ко мне в кабинет и пошла за чаем с баранками. Огнеслав Степанович в целом выглядел неплохо, разве что борода небрежнее и длиннее, чем в прошлый раз. Под мышкой он держал свёрнутые трубкой какие-то листы.

Мы поздоровались, и мужчина тут же перешёл к делу.

- Позвольте, - он вопросительно посмотрел на мой стол, и я молча кивнула. Он тут же развернул бумаги, положил на столешницу и прижал по углам моими книгами.

Я с любопытством склонилась над рисунками и удивлённо вскинула брови: поверх «Победы» теперь шли его пометки, сделанные карандашом. Где-то мои цифры были безжалостно перечёркнутыми, а где-то он написал свои. Рядом с обтекаемым боком набросал сечение.

- Садитесь, Александра Николаевна, - мужчина сам придвинул себе стул, будто в своей мастерской, а не в чужом доме. - Я ваши бумаги вот уже сколько дней не откладывал. И скажу сразу, чтоб вы не обольщались и не обижались. Проверил всё, до последней цифры, - помолчал немного. - Но как бы то ни было, построить её, как нарисовано, нельзя. Пока эдаких возможностей не существует.

Я ждала чего-то такого и просто понимающе кивнула, тем временем гость, постучав по нарисованному боку кузова, продолжил:

- Вот это тело, оно цельное, без углов. В дереве с обтяжкой я вам его, положим, сделаю, каретники гнутое умеют, и я кое-что могу. А в железе, как оно по-настоящему должно быть, - нет. Чтобы выбить такую форму из листа, надобен пресс силы непомерной и штамп ему под стать. Чтобы лист вышел ровный, без раковин, тонкий и крепкий разом, нужен прокат, какого у нас тоже пока нет. - Он отложил рисунок в сторону. - Это всё придёт, но лет через двадцать, тридцать, как знать. Ничто не стоит на месте, развивается… Можете посмеяться над стариком, но видится мне, что когда-нибудь построят заводы, поставят там станки, способные выдавить кузов в один ход, и тогда пойдут ваши машины сотнями. Но я до того не доживу…

Я смотрела на него и думала, как же далеко и масштабно мыслит этот человек. Гений, иначе и не сказать.

- Можно из дерева, - сложив руки перед собой, кивнула я. - Из вашего арборита.

- Можно, я размышлял над этим, - отозвался он медленно. - Арборит лёгок, держит форму, гнётся под паром. И мне лестно, что вы про него знаете, о нём нынче мало кто помнит.

Он поднялся, прошёлся туда-сюда, заложив руки за спину.

- Я вам, сударыня, одну вещь расскажу, а вы решайте, что с ней делать дальше, - голос его стал глуше. - Я ведь тоже однажды нарисовал прекрасное. Корабль больше дома, что рассекает воздух и идёт против ветра, везёт людей через всю страну, даже через океан! Всё посчитал, проверил многажды. И положил на это пятнадцать лет, и состояние, и чужие деньги в придачу, - криво усмехнулся. - А кончил вот так, - дёрнул плечом, между бровей пролегла скорбная складка. - С тяжбами, которым конца и края не видно. Вот изредка делаю моторишки на заказ… И потому хочу спросить вас, ответьте честно: вот вы построите свою машину. А дальше? Кто её у вас купит?

Я открыла рот и закрыла. Тот же вопрос мне бросили Фрезе и Яковлев, и я тогда отговорилась тем, что хочу быть первой…

- Никто, - выдавила я наконец.

- Ну уж так и никто, - прищурился Огнеслав Степанович, весело сверкнув глазами. - Богатый чудак для забавы купит. Но чтоб дело пошло и само себя кормило, машину должны покупать не по одной в год, - он постучал пальцем по столу. - Вот и думайте, графиня. Не про то, что красиво. А про то, у кого нынче нужда и кошелёк разом. Кто завтра, не торгуясь, отдаст кровные за самоходную силу.

Он ещё не договорил, а я уже была на ногах, меня будто кто-то толкнул, заставив вскочить.

- Грузовик, - выдохнула я, удивляясь себе, как же мне такое раньше в голову не пришло?! - Телега с мотором. Возить мешки, бочки, всё то, что нынче тащат лошадьми за двадцать вёрст. Тут не надобно красоты. Сила нужна и чтоб не ломалась.

Костович понимающе улыбался, в его голубых глазах плясало пламя исследователя-изобретателя.

- Дальше, - подтолкнул он.

- И не только возить, ещё и землю пахать, - меня понесло, картинки сами вставали перед глазами. - Поставить мотор на колёса да приладить плуг - он за день подымет столько, сколько десяток мужиков с сохой за неделю! Хозяину прибыток в первую же жатву. Такую машину в любом большом имении возьмут, не раздумывая.

- Возьмут, да не сразу и не всякий. - Костович поднял ладонь, осаживая мой запал. - И потом, не мы первые до этого дошли, Александра Николаевна. Самоходные машины на поле уж полвека выводят, только паровые.

Я опустилась обратно в кресло, а он, сделав глоток уже остывшего чая, продолжил:

- Локомобиль видали? Махина на чугунных колёсах, с котлом да трубой. Молотилку от него ремнём гоняют. В Англии на нём пашут, только хитро: две машины по краям поля стоят и таскают плуг канатом одна к другой. Есть и гусеничный, на бесконечных рельсах. Блинов на Волге такой построил, людям показывал. Умно придумано, а в дело не идёт.

- Отчего не идёт?

- Оттого, что паровик - барин капризный. Тяжёл непомерно: в сырую пашню садится по ступицу, а сухую мнёт в камень. Дорог так, что впору не всякому князю; окупится разве в степи, где десятин тысячи, а среднее имение разорит прежде первой жатвы. При нём целая артель нужна, от машиниста до водовоза. Котёл разводить час, воду ему подавай да дрова, а не углядишь - рванёт, и от людей, и от скирд ничего не останется. Оттого паровик до простого хозяина так и не дошёл. За морем, слыхал, начали и лёгкий мотор на такую машину ставить, заместо котла. Но пока баловство одно выходит.

Он тяжело вздохнул и резюмировал:

- И тем не менее это поле, Александра Николаевна, можно сказать чистое. Кто первым сделает машину не для показу, а на продажу, тот и сливки снимет.

- И это будем мы, - прошептала я.

- Ну, коли с умом, то да, - Огнеслав Степанович глянул на меня остро. - Вот тут ваша машина паровик и обойдёт.

- Так за чем же дело? - я подалась вперёд.

- А за тем, что и у вашей будущей машины свои камни под колёсами. Прежде чем барыши считать, перечтём, обо что споткнёмся, - Костович загнул первый палец. - Дорога. Ваша телега с мотором хороша, покуда под ней дорога. А у нас по осени лошадь тонет по брюхо. Куда машина поедет по такой грязи, чем она лучше подводы, что хоть и медленно, да пройдёт?

- Значит, колёса широкие и тягу помощнее. Там, где подвода сядет, машина протащит, если силы вложить.

- Положим, - он загнул второй палец. - Топливо. Мотору надобно чем-то питаться. Керосин, нефть. В городе я его на любом углу возьму, а мужику вашему в уезде где брать? До лавки день пути, а то и два. Что ему, за бочкой керосина обоз снаряжать?

Тут я запнулась, об этом я не подумала.

- В большом имении бочку и держат, - медленно проговорила я, нащупывая. - Хозяин, что заводит машину, заведёт и запас. Это мужику в одиночку не по карману, а имению по силам.

- Уже лучше, - кивнул инженер и загнул третий. - Починка. Всякая машина ломается, а эта в поле, за полтораста вёрст от любого механика. Сломается в жатву и встало всё дело, и хозяин проклял и вас, и меня, и тот день, когда деньги отдал. Стало быть, машину надо делать такой, чтоб её чинил не механик из Питера, а кузнец в селе. Части простые, одинаковые, чтоб сломанную снял, новую поставил и поехал дальше.

Я слушала и понимала, что он не отговаривает. Он размышляет, продумывает всё наперёд. Каждое «споткнётесь» он тут же переворачивал в «стало быть, делать надо так».

Он говорил, а перед моим внутренним взором возникла картинка: золочёный бык на капоте… Машины, за которые платили как за дом, а иные и как за десять домов. Знак статуса и бешеных денег. И мало кто помнил, что начиналось всё это с трактора. С простого, пропахшего соляркой трактора. И он на этих тракторах разбогател, выучился, стал заводчиком… И только тогда его имя стало известно любому дворовому мальчишке.

- Такие моторы, - заметила я вслух, - тяжёлые, неприхотливые, едят дешёвое топливо и тянут в грязи и в стужу…

- Их делает Яковлев, - эхом отозвался Костович.

Я не сдержалась и тихо засмеялась. Яковлев отказал мне в забаве для богатых чудаков ровно потому, что у неё нет покупателя сегодня. А у этой машины с его же нефтяным мотором покупатель будет, и не один!

- Но я не пойду к нему, - фыркнула я. - У меня есть вы, Огнеслав Степанович, а лучше вас мне никого не найти, - я пристально посмотрела в его задумчивое лицо. - Давайте воплотим мою и вашу мечту в одном деле.

- Мечту, - повторил он глухо. - Вон вы как повернули… Вы ведь про мотор мой, про дирижабельный.

- Про него, - не стала лукавить я. - Восемь цилиндров, лежат встречно, водяное охлаждение, зажигание от искры, восемьдесят сил. И ест он любое дешёвое топливо, хоть керосин, хоть бензин. Я к вам, Огнеслав Степанович, не наугад пришла.

Он хмыкнул, удивлённо покачал головой:

- Наслышаны, стало быть… Мой мотор в Рыбацком, на заводике. Семь лет стоит без дела. Строил я его для «России», в восемьдесят четвёртом довёл и испытал. Добрый вышел двигатель, иным заграничным не уступит. А корабль не взлетел, денег не хватило, так и остался движок ни при делах. Тяжёл он, для лёгкой машины глыба…

- А для тягача в самый раз, - договорила я.

- В самый раз, - подтвердил он тихо.

Глава 4

За окном мело третьи сутки кряду, и Петербург всё плотнее укутывался белой пушистой шалью. Я сидела у окна в столовой, грела ладони о чашку и слушала, как оживает дом.

На кухне Прасковья гремела заслонкой и что-то беззлобно ворчала себе под нос. Дуняша уже упорхнула на курсы. Из детской в глубине дома доносился плач маленькой Тани. Девочка последние дни спала худо, маялась животом. Лукерья то и дело прикладывала тёплые пелёнки и даже спала с малышкой, уложив её к себе на грудь.

Мотя внесла поднос с кашей и куском пирога, поставила всё передо мной.

- Ешь, голубка. На тебе лица нет. Всё бумаги свои допоздна разбираешь, а поесть по-человечески забываешь.

- Спасибо, Мотя, я непременно всё съем, - улыбнулась я.

- И не ковыряйся, - она забрала пустую чашку и налила свежего чая. - Вон, до кости исхудала, стыдно людям показать. Скажут, у Оболенской в дому не кормят.

Спорить с Мотей было делом безнадёжным, и я послушно взяла ложку.

Не успела я съесть и половины, как со стороны кухни донёсся грохот и почти сразу же встревоженное Мотино:

- Настасья! Да не голыми руками, обожжёшься ведь!

- Это не я, Матрёна Ильинична, - жалобно отозвался молодой голос. - Он сам по лавке покатился.

- Сам у неё покатился. Ухваты у нас теперь живые, с ножками.

Новая помощница Прасковьи, Настасья, была чересчур робка и неповоротлива, но кухарка жалела девушку и на многие огрехи закрывала глаза. Вторая новенькая, Варя, служанка по дому, была пошустрее и нравилась Моте куда больше Насти своей аккуратностью.

Закончив с завтраком, прошла к себе в кабинет и не успела устроиться за столом, как в дверь постучали.

- Сашенька, господа Громовы прибыли. Оба, - оповестила Мотя, заглянув в кабинет.

- Проси, - кивнула я. - И чай, пожалуйста, с ватрушками.

- Уже бегу, - улыбнулась няня и скрылась за дверью.

Илья Петрович вошёл в кабинет, тяжело опираясь на трость. Следом за ним шагнул Пётр Ильич, как всегда сосредоточенный, в идеально сидящем сюртуке.

- Сашенька, наконец-то мне позволили надолго покинуть дом, - проворчал Илья Петрович, и я, выйдя из-за стола, подала ему обе руки.

Старик выглядел хорошо. Было заметно, что Анна Васильевна следит за мужем весьма тщательно. Я иногда навещала его, и всякий раз рядом с ним была его хрупкая супруга, которая, в свою очередь, тоже будто воспряла духом в заботах о дорогом ей человеке; её собственная хворь отступила.

- Вот, сразу к тебе явился, глянуть, как ты тут обустроилась. Вижу, ремонт почти завершили, дом стал светлее, и даже дышится теперь как-то иначе. - Он хитро прищурился. - И подарок Петра, гляжу, пришёлся к месту?

Громов-младший едва заметно насупился, но промолчал.

- Рояль прекрасен, - ответила я, улыбаясь. - Не стойте, садитесь. Мне есть что вам рассказать, - добавила я, устраиваясь не за рабочим столом, а на софе.

Вскоре Мотя принесла угощение и плед для Ильи Петровича.

- Матрёна Ильинична, я не больной, - возмутился было старый адвокат, но няня, подбоченясь, решительно возразила:

- Пожалуюсь Анне Васильевне, и тогда она вас не скоро куда-либо отпустит.

- И с чего вы взяли, что я её боюсь? - проворчал Громов, впрочем, накрывая колени принесённым покрывалом.

Пётр устроился в кресле напротив меня, и я тут же спросила:

- Я всё думаю, как бы мне потянуть время до совершеннолетия и попытаться оставить Таню себе? Я ведь ей троюродная сестра, в целом не седьмая вода на киселе.

- Позвольте объяснить одну вещь, - Пётр посмотрел мне в глаза, - чтобы после не осталось горечи. Аполлинарий Гаврилович приходится Татьяне Алексеевне роднёй по отцовской линии и стоит в поколении старших. Для малолетней он дядя, пусть и троюродный. Вдобавок совершеннолетний, служащий, глава семейства. Вы же ей троюродная сестра, по боковой линии и в младшем поколении. К тому же сами ещё не достигли полного возраста. Для опеки выбор очевиден.

- То есть взрослый бедный дядя лучше молодой богатой сестры? - вздохнула я.

- Для закона - да, - отозвался Пётр. - Особенно если дядя доброго поведения. Но давайте не будем нагнетать. По своим каналам я навёл справки: человек он неплохой, добрый семьянин. И, вероятно, Таня окажется в надёжных руках.

Я вздохнула, но промолчала. Всё во мне противилось грядущему. Я не хотела отдавать ребёнка непонятно кому.

- И что там у тебя за интересные новости, Сашенька? - сменил тему Громов-старший.

Я, вздохнув и отогнав мысли о Мещерине, поднялась, прошла к столу. Взяв эскизы, отдала их Илье Петровичу.

- Сначала я хотела сделать автомобиль, - начала я. - Красивый, лёгкий, быстрый. Но Огнеслав Степанович Костович быстро спустил меня с небес на землю.

- Костович? Автомобиль? - переспросил Илья Петрович. - Сашенька, умеешь ты удивлять! - Качая головой, он всмотрелся в чертежи. - Это же тот безумец, что разорился на своей сумасбродной затее покорить небо?

- Огнеслав Степанович не безумец, он гений, - тут же вступилась я. - И он ещё поднимет в облака свой дирижабль. Так что не смейтесь.

Илья Петрович мигом посерьёзнел, улыбка исчезла с его лица.

- Раз уж ты говоришь об этом столь уверенно, склонен думать, что замыслы его - не бредни сумасбродного изобретателя. Давно убедился, что ты, Сашенька, прозорлива не по годам.

- Спасибо, Илья Петрович, - благодарно кивнула я. - В общем, Костович объяснил, что успех будет иметь не игрушка для богатых, а самоходный хозяйственный тягач. Возить бочки, мешки, лес, кирпич. А ежели приладить плуг - то и пахать. Поставить ременной привод - гонять молотилку или насос. Это будет не забава, а настоящая рабочая сила.

Илья Петрович вынул из кармана очки, водрузил их на нос и снова склонился над листами.

- Железная лошадь, говоришь? Не устаёт, не ест и не спит?

- Не совсем. Пища ей всё же нужна, и это керосин, - ответила я.

Пётр Ильич взял у отца наброски, просмотрел их внимательно, задержавшись на том листе, где я нарисовала мотор в разрезе.

- То есть Костович согласен ввязаться в этот твой проект? - уточнил он.

- Да. У него есть нужный мне мотор. Тот, что предназначался для дирижабля.

Илья Петрович присвистнул.

- Вы что же, хотите поставить не полуживой моторишко Яковлева на тележку, а сразу большую машину?

- Да. Мы хотим построить то, что принесёт пользу людям.

- И то, за что заплатят. И заплатят хорошо, - весело хмыкнул старый поверенный.

- Куда же без этого, - лукаво улыбнулась я. - Я видела чертежи мотора, и он впечатляет! Восемь цилиндров, водяное охлаждение. Даже на рисунках чувствуется его мощь.

- И сколько же весит эта силища? - прищурился Илья Петрович.

- Полсотни пудов с лишком.

- Однако ж, - крякнул Громов-старший, откладывая очки. - Тебя послушать, так ты и в железе разбираешься не хуже, чем в кирпиче.

- По верхам, - честно призналась я. - Оттого мне и нужен Костович. Я знаю, что должно получиться. А как выточить - знает он.

Пётр Ильич вернул мне эскизы и заговорил спокойно, так как обычно выступал в суде:

- Вам понадобятся договоры. Права на двигатель, если Костович вносит его в дело. Права на раму, общую компоновку, возможную привилегию. И финансирование должно пойти отдельно. Не мешайте этот проект с архитектурным бюро.

- Почему? - удивилась я.

- Потому что, если машина провалится, она не должна утянуть за собой твоё бюро, - вместо сына пояснил отец. - А если бюро попадёт под взыскание, оно не должно задеть мастерскую с твоей машиной. Всякое дело держи в своём загоне. Прогорит один - уцелеют прочие.