Графиня Оболенская. Опережая время

- Да, тут вы правы, - кивнула я.

- И ещё, - добавил Пётр. - Костович - человек с долгами. Тяжбы, кредиторы, которым он задолжал ещё со времён дирижабля. Покуда он гол, взять с него нечего. Но стоит рядом с его именем встать вашему, и кредиторы слетятся все разом. Потому дело нужно устроить так, чтобы его старые долги остались при нём, а новое предприятие было чистым. Иначе, Александра Николаевна, вы рискуете в одночасье обнаружить, что оплачиваете чужой разорившийся проект.

Я невольно поморщилась. Об этом я не подумала, а следовало бы.

- Надеюсь, что вы возьмётесь за это дело, - улыбнулась я. - Только чтоб Огнеслав Степанович не почувствовал себя обманутым.

- Всё устрою в лучшем виде, - кивнул Пётр.

Мы ещё полчаса обсуждали детали. Деньги. Люди. Станки. Помещение.

- Любишь ты, Сашенька, находить на свою голову проблемы, - вздохнул Илья Петрович, одним глотком допив чай.

- И не говорите, - согласилась я.

Тут в дверь заглянула Варя.

- Александра Николаевна, Степанида Кузьминична приехали.

- Зови.

Степанида вошла с мороза раскрасневшаяся, с кожаной папкой под мышкой. Со всеми поздоровавшись, села на свободный стул и сразу перешла к делу.

- Парней, о которых ты сказывала, нашла. Фомин Иван Александрович, - прочитала она вслух из своих бумаг. - Леонид Васильевич о нём порасспросил - все как один говорят: дюже способный. В рисовании крепок, к учению жаден. Денег у него не водится, готов ухватиться за любую подработку обеими руками. Теперь наши, местные. Видела я этого Щусева Алексея. Тихий с виду, да глаза цепкие. Рисунок его хвалят, учителя прочат большое будущее. Обмолвилась парой слов и с Лидвалем Фёдором Ивановичем. Аккуратист, к тому же весьма сдержан. С ним, думаю, легче будет дело иметь, чем с горячими мальчишками. Только и платить придётся больше.

Я молчала, обдумывая дальнейшие шаги.

- Фомина берём в Московское отделение непременно, - начала я. - Там дело только-только пошло, пусть Иван растёт вместе с бюро. Щусева и Лидваля пригласи ко мне на собеседование.

Степанида кивнула, сделав пометку в тетради.

Дальше разговор перешёл к жалованью, часам работы, инструментам. Я отметила себе: нужны отдельные шкафы для проектов, журнал входящих заказов, копии всех листов. Деньги, опять деньги. Куда ни ткни - всюду они, и всюду их недостаёт.

Наше обсуждение прервал Парфён, появившийся в дверях.

- Александра Николаевна, господин Мещерин прибыли.

Вот так, неожиданно. Без приглашения и предварительного уведомления.

- Проси в малую гостиную, - ответила я. - И скажи Матрёне Ильиничне, чтобы туда подали чаю.

Мещерин оказался ниже, чем я его представляла. Худой, с узким лицом, рыжеватой бородкой и усталыми глазами. Шинель на нём была вычищена, но стара, манжеты сюртука залоснились. В руках он сжимал шапку и небольшой свёрток.

Он спокойно поклонился мне, потом Громовым и Степаниде.

- Доброго дня, Александра Николаевна. Прошу простить за вторжение. Но я рассудил, что будет правильным прийти к вам самому и рассказать всё так, как вижу это я.

- Прошу садиться, Аполлинарий Гаврилович, - отозвалась я, стараясь не показать удивления.

- Благодарю, что дали высказаться. Дело довольно щекотливое, - заговорил он сбивчиво, но не лебезил и не хамил, и это отчего-то меня немного успокоило. - Коли позволите, скажу прямо, без околичностей. Татьяна Алексеевна мне родня по горчаковской линии, пусть и не близкая. Но в нашем колене я из тех, кто может принять её в свой дом. Узнав, что ребёнок остался сиротой, я счёл себя обязанным явиться.

Я молчала, ожидая продолжения. Мещерин провёл пальцем по краю шапки, нервничая.

- Вы, может статься, думаете, будто я за княжескую память хлопочу. Так нет. Алексей Дмитриевич при жизни меня не жаловал. Да что там - терпеть не мог. Для него я был нищий родич из Нижнего, человек маленький, служилый, с жалованьем, которое он за один вечер в клубе просаживал. Глядел свысока, будто я не родня ему, а попрошайка у крыльца, - он криво усмехнулся; эти слова явно дались ему с трудом. - Пару раз случилось мне обратиться к нему за помощью. Не для себя - для больной жены. И всякий раз я уходил, чувствуя себя ничтожеством. Он и не пытался казаться понимающим, хоть бы чуточку сочувствующим. С тех пор я к нему дороги не знал. Злой он человек, дурной. Только девочка в том не виновата. И коли уж Господь поставил меня старшим в колене, не могу я сделать вид, будто не слыхал о ней.

Он помолчал, собираясь с духом.

- У меня самого пятеро. Старшей двенадцать, младшему третий год. Жена моя, Мария Фёдоровна, сперва испугалась, не скрою. Дом у нас не барский. Тесно живём, всякую копейку считаем. Жалованье невелико, а дети растут - им и сапоги подавай, и учителей, и лекарства, коли захворают, а они нынче недёшевы. Но супруга моя - добрая душа. Как услыхала про сироту, так сама и сказала: вези, куда ж ей одной-то.

Он развязал свёрток и вынул маленькую вязаную шапочку и пару шерстяных чулочек.

- Вот. Жена моя своими руками связала, просила передать новорождённой.

Я взяла подарок. Вязка была простой, но аккуратной. На одном чулочке петля чуть ушла в сторону.

- Девочку назвали Таней, - сказала я, разглядывая работу.

- Хорошее имя, - покивал он. - У нас ей скучать не придётся, дети галдят без умолку. Иной раз и я не выдерживаю, даже в выходной свой бегу на службу, там тише.

Илья Петрович кашлянул, пряча улыбку.

- Аполлинарий Гаврилович, вы понимаете, что вместе с ребёнком принимаете и обязанность вести отчётность по её имуществу? - холодно спросил Громов-младший.

- Понимаю. Я податной чиновник. Бумаги меня кормят и мучают уже много лет. Доходы и расходы Татьяны Алексеевны будут записаны как положено, отчёты представлены в срок. Доход с материнского имения пойдёт на неё же: на одежду, ученье, когда подрастёт. Выйдет устроить в институт благородных девиц за казённый счёт - буду хлопотать. Не выйдет - станем думать иначе. Девочке нужно воспитание по её званию.

Слово «звание» он произнёс без зависти.

- У Тани есть кормилица, Лукерья, - вздохнула я, потихоньку смиряясь с мыслью, что девочку всё-таки придётся отдать. - Она сильно привязалась к малышке. Я хочу, чтобы вы взяли Лукерью с собой. Жалованье и содержание кормилицы я беру на себя. И платить ей буду столько, сколько потребуется.

Мещерин вскинулся, желая возразить, но я его опередила:

- Это не милостыня вам, Аполлинарий Гаврилович. Я забочусь о ребёнке. Дитя рвать от груди Лукерьи в этакую стужу и дорогу грех.

Тут вмешался Пётр Ильич:

- Добровольное содержание кормилицы со стороны графини Оболенской в интересах малолетней княжны. Суммы пойдут отдельно от имущества Татьяны Алексеевны. Составлю бумагу, чтобы всё было чисто и никто после не смог упрекнуть.

Мещерин медленно выдохнул. Он вдруг стал выглядеть ещё более усталым, но в глазах мелькнуло облегчение - с его плеч сняли часть незримой ноши.

- Коли так… благодарен буду. И жена моя тоже. Честно скажу, вы нас значительно выручите, Александра Николаевна. Я ведь всю дорогу до Питера голову ломал, где на мамку деньги сыскать. А оно вон как обернулось.

Тут принесли чай. За пирожками разговор пошёл легче. Мещерин рассказывал о Нижнем, о службе, о старшей дочери Вере, которая «командует младшими не хуже унтер-офицера», о сыне Коле, вечно разбивающем колени. Я слушала и примеряла Таню к этому шумному, тесному дому. Пять детей. Счёт каждой копейки. И всё же вполне вероятно, ей там будет хорошо. Лучше, чем у меня, ведь я вечно занята своими проектами.

Когда Аполлинарий Гаврилович засобирался, я попросила его обождать и послала Варю за Лукерьей.

Кормилица вошла, прижимая к груди спящую Таню. Глаза у Лукерьи были заплаканные, Мотя, видно, уже всё ей объяснила.

- Лукерья, - мягко сказала я, - поедешь с Танечкой в Нижний, но не сегодня. При ней и останешься, сколько нужно будет. Аполлинарий Гаврилович - человек добрый, не обидит.

Лукерья часто закивала, не в силах вымолвить ни слова, лишь крепче прижала девочку. Мещерин поднялся, подошёл ближе и заглянул в личико младенца, осторожно, боясь разбудить.

- Ишь ты, - пробормотал он. - Маленькая какая, - вздохнул и тихо добавил: - Я ведь рассчитываю на доплату за то, что буду приглядывать за её наследством. Эти деньги будут кстати всей моей семье. Но лишнего не возьму. Слово даю.

Я подошла и коснулась пальцем тёплой Таниной щёчки. Девочка причмокнула во сне, не просыпаясь. В груди у меня что-то тоскливо сжалось.

- Я приеду за ребёнком, как только все бумаги будут на руках, - добавил Аполлинарий и мы распрощались.

Илья Петрович дремал, сидя в кресле, пригревшись под пледом, и Пётр негромко предложил не тревожить отца ещё четверть часа.

Мы вышли в большую гостиную, где стоял рояль.

- Тяжело вам далась эта встреча, - заметил Пётр, глядя, как я провожу ладонью по крышке инструмента.

- Пустое, - отмахнулась я. - Ей будет лучше в шумном доме, чем здесь. Я это понимаю умом. А что там у меня на сердце вовсе и неважно.

Он помолчал.

- Сыграйте что-нибудь, Александра Николаевна, - попросил он вдруг.

Я села за рояль и, чуть подумав, заиграла ноктюрн Шопена - ми-бемоль мажорный. Мелодия полилась негромко, заполняя собой пространство комнаты. Пётр устроился в кресле у окна, прикрыл глаза. Привычная жёсткость сошла с его лица, он вдруг стал казаться намного моложе и мягче.

Доиграв, сняла руки с клавиш и поняла, что тоскливая тяжесть в груди немного отпустила.

- Спасибо, - тихо произнёс Пётр, не открывая глаз.

- За что?

- За то, что рядом с вами не нужно говорить лишнего.

Я не нашлась с ответом, впрочем, он и не требовался.

Глава 5

Метель улеглась только к концу недели, оставив городу сугробы в человеческий рост и голубое, вымытое до звона небо. В такое утро мы и выехали в Рыбацкое, покуда город ещё не отряхнулся ото сна.

Перед отъездом я заглянула в детскую. Таня спала, посапывая, Лукерья дремала рядом на стуле, уронив голову на грудь. Я постояла у порога, не входя. Скоро за девочкой приедет Мещерин с бумагами, и в доме снова воцарится тишина, редко нарушаемая шумом из кухни. Почему-то эта мысль навеяла грусть… Всё же я привыкла к малышке.

Ольга тоже уехала, на день раньше дяди Михаила, на прощание она сказала мне:

- Александра Николаевна, не корите себя, в том, что случилось, вашей вины нет. Я знала, на что подписалась, работа у меня не самая простая и часто сопряжена с опасностями.

Я мягко сжала её тонкие кисти, не зная, как ещё выразить всю ту благодарность, которую ощущала.

- Ольга Аркадьевна, буду ждать вас просто в гости. Если вам понадобится помощь в любом вопросе, знайте, здесь вы её непременно найдёте…

Отогнав накатившие мысли, надела шубу и вышла во двор. Отправиться за мотором лично было решением спонтанным: вдруг захотелось развеяться, сменить обстановку хотя бы на один день.

Огнеслав Степанович устроился в санях, которые повезут мотор, мы сели в другие. И тут, когда уже собрались тронуться, к нам подъехал Пётр Ильич собственной хмурой персоной.

- Бумаги по товариществу готовы, - сообщил он, прежде поздоровавшись со мной и Мотей. - Костовичу лучше прочесть их при мне, чтобы я тут же ответил на возможные вопросы.

- Алексей Митрофанович мог их привезти, - заметила я, стараясь не показать, как рада его присутствию. - Или мы могли прийти к вам в кабинет и на месте всё обсудить.

- Мог бы, и могли бы, - согласился он, ничуть не смутившись, - но я решил составить вам компанию в этом маленьком путешествии. Мне так будет спокойнее.

Мотя тихо хмыкнула в платок, задорно блеснув на меня глазами.

Дорога бежала вдоль Невы, потом свернула к заставе. Дома пошли ниже, реже, между ними потянулись пустыри с чёрными от копоти сугробами. Сильнее запахло дымом и конским навозом.

- Пётр Ильич, - повернулась я к поверенному, задумчиво глядящему в окно, - простите за вопрос…

Мужчина чуть приподнял брови в ожидании.

- А сколько вам лет? - чувствуя, как заалели щёки, всё же решилась спросить я.

- Тридцать пять, - легко ответил он. - А что? Выгляжу старше? - суровое лицо осветила кривая улыбка.

- Нет, то есть да… - замялась я. Мотя делала вид, что спит, но я знала, что она внимательно слушает наш разговор. - А когда у вас день рождения?

- Было двадцатого января, - пожал плечами Громов.

- А почему же ничего мне не сказали? - возмутилась я.

- Я не праздную, - качнул он головой и посмотрел на проплывающий мимо заснеженный пейзаж. - В день моего рождения умерли жена и сын.

- Прошу прощения, - прошептала я. Страшно хотелось надавать себе по щекам. Зачем полезла с расспросами? Разбередила душу человеку.

- Вам не за что извиняться, - наши взгляды снова встретились. В его тёмных глазах стояла тихая, давняя грусть. - Роды вышли сложными, и, увы, ни мать, ни ребёнка спасти не смогли.

- Примите мои искренние соболезнования, - я не знала, что ещё сказать и просто смолкла, отвернувшись к окну.

Пётр был женат… Впрочем, чего удивляться? Взрослый, состоявшийся мужчина. Надо было расспросить Илью Петровича, да вот всё никак времени не находилось и момента подходящего не подворачивалось.

Рыбацкое встретило нас заколоченными по-зимнему лавками, покосившимися заборами и церковью, у которой мёрзли на паперти две старухи в тулупах.

Я куталась в шубу и старалась не думать о том, во сколько мне обойдётся вся эта затея. Сумма выходила внушительной.

- Приехали, Александра Николаевна, - обернулся с облучка возница.

Заводик оказался длинным кирпичным сараем под ржавой железной крышей, с высокой закопчённой трубой, из которой сейчас не шло ни дымка. Во дворе валялись какие-то бочки, ржавые обода, штабель досок под снегом. Костович уже покинул свои сани и пошёл к воротам; ему навстречу вышел невысокий дед без шапки, с растрёпанной бородой, и что-то быстро говорил на ходу, активно жестикулируя.

- Пожаловали-таки! - различила я. - Идёмте, идёмте, Огнеслав Степаныч, и друзей своих зовите, у меня печурка топится.

Мы тоже вышли наружу, ветер тут же ударил в лицо, обжигая ледяным дыханием.

Пётр подхватил меня и Мотю, и повёл к крыльцу.

Внутри было немногим теплее, чем на улице, но хотя бы не дуло. Свет падал из узких высоких окон под самой крышей, ложился полосами на верстаки, на разбросанный инструмент и станки, укрытые рогожей.

В самом дальнем конце помещения, у стены, стояло то, ради чего я сюда и притащилась.

Мотор был накрыт брезентом, серым от пыли и осевшей копоти. Костович подошел к нему, ухватил край ткани и потянул.

Брезент сполз неохотно, подняв облако мелкой пыли, и я невольно чихнула, отступив на шаг и прикрыв нос ладонью.

Но свербение в носу отошло на задний план, стоило мне увидеть чудо инженерной мысли - двигатель внутреннего сгорания, опередивший своё время. Он был большой. Куда крупнее, чем я представляла. Восемь цилиндров лежали встречно, как ребра распластанного зверя; поверх них темнели рубашки водяного охлаждения, тянулись медные трубки, за долгое время потускневшие до бурого. Литой маховик был с меня ростом, даже на взгляд супертяжелый.

Всё это великолепие семь лет простояло без дела, покрываясь ржавчиной и пылью, и все же в нём чувствовалась спрятанная, задремавшая сила.

Я медленно обошла мотор кругом.

- Ну как? - спросил Костович, и в голосе его проскользнули нотки нерешительности, а вдруг его творение разочарует гостей?

- Красавец! Но я думала, он будет куда меньше.

- О не-е-ет, этот зверь внушительный, - изобретатель любовно провел ладонью по маховику, стирая пыль.

- А он заведётся?

Огнеслав Степанович задумчиво поскрёб бороду.

- Так сразу не скажу. Семь лет - срок немалый. Где заржавело, где рассохлось. Кольца, поди, прикипели. Зажигание надо перебрать. Рубашки бы вскрыть, поглядеть, не разорвало ли где морозом. Работы на месяц, а то и на два. Но кость добрая. Кость я делал на совесть.

Мой взгляд скользнул по помещению и остановился на Громове. Пётр Ильич стоял среди всего этого железа в дорогом пальто, безупречный, как всегда, и было заметно, что он чувствует себя здесь не в своей тарелке. Он привык к кабинетам и залам суда, где именно слово имело вес и цену. А тут всё решали механизмы. Я поймала себя на том, что мне нравится видеть его таким. Чуть-чуть растерянным.

- И это, по-вашему, заменит лошадь? - спросил Пётр, разглядывая мотор с недоверием городского человека.

- И не одну, - ответила я. - Дайте срок.

Костович тем временем растопил печурку пожарче, придвинул к ней три табурета, накрытых чистой рогожей, и торжественно объявил, что у него с собой чай, «настоящий, не спитой». Пётр Ильич, дождавшись, пока хозяин разольёт кипяток по разномастным кружкам, раскрыл портфель.

Настал час, которого я ждала с некоторой опаской.

- Огнеслав Степанович, - начала я, - прежде чем мы двинемся дальше, нужно уговориться о деле. О том, как оно будет устроено на бумаге.

- На бумаге, - повторил Костович, и весёлость его мгновенно притухла. - Ну-ну. Слушаю.

- Мы учредим товарищество. Вы входите в него мастерством. Я - деньгами. Всё, что мы создадим вместе, будет принадлежать товариществу.

- А мотор? - быстро спросил он.

- Мотор остаётся за вами. Товарищество возьмёт его в работу по особому условию, которое составил Пётр Ильич. Но вот ваши старые дела, Огнеслав Степанович… - я помедлила, подбирая слова, - ваши долги и тяжбы останутся при вас, и в товарищество не войдут.

Костович поставил кружку. Помолчал. Лицо у него стало замкнутым и отстранённым.

- Стало быть, вот как, - проговорил он медленно. - Дело со мной вести хотите, а грязь мою - за порогом оставить. Понимаю. Осторожная вы барышня.

- Огнеслав Степанович…

- Да нет, я не в обиде, - он дёрнул плечом, но по голосу было слышно: в обиде, и ещё какой. - Дело житейское. Кому охота чужие ямы своим золотом засыпать?

В сарае повисла тишина, только дрова потрескивали в печурке. Пётр Ильич открыл было рот, но я остановила его взглядом. Крючкотвора Костович сейчас слушать не станет.

- Огнеслав Степанович, - сказала я тихо. - Посмотрите на меня.

Он поднял глаза - хмурые, недобрые.

- Вы пятнадцать лет строили корабль. Положили на него всё: своё состояние, чужие деньги, здоровье, имя. И когда он не взлетел, ваши кредиторы забрали всё, до чего дотянулись. Так?

- Так, - глухо ответил он.

- А теперь представьте: мы строим машину. Год строим, полтора. И в тот день, когда она впервые поедет своим ходом, к воротам приходит человек с исполнительным листом по вашему старому долгу - и забирает её. - Я подалась вперёд. - Я не грязь вашу за порогом оставляю. Я вашу новую работу от вашей старой беды отгораживаю. Чтобы то, что мы сделаем, никто не смог отобрать за старые долги. Ни у вас, ни у меня. К тому же вам положено жалованье - вот с него потихоньку и начнёте закрывать долги.

Костович смотрел на меня долго, не мигая. Потом перевёл взгляд на мотор у стены. Он ещё помолчал, поскрёб бороду, и вдруг коротко, хрипло рассмеялся.

- Ох и язык у вас, Александра Николаевна. Вам бы не машины строить, а в сенате речи держать… Ладно. Где ваши бумаги, господин поверенный? Только сразу не подпишу, дайте мне три дня на обдумывание.

- На иное я и не рассчитывал, - невозмутимо ответил Пётр Ильич и протянул ему листы.

Костович с дедом провозились у мотора ещё часа полтора: отвинчивали, простукивали, светили фонарём в тёмные недра машины, спорили о чём-то на своём, механическом наречии, из которого я понимала едва половину. Я подходила, смотрела, задавала вопросы, и Огнеслав Степанович отвечал охотно, обстоятельно, как отвечают человеку, который спрашивает по делу.

К полудню мы с Мотей продрогли до костей.

Мотор раскидали на крупные узлы, чтобы поднять силами четверых мужиков: маховик отдельно, рубашки отдельно. Полозья вторых саней заметно просели под железом. Везти уговорились ко мне на Литейный, в пустующий каретный сарай: там сухо, двор под присмотром. Настоящая работа - перебрать, вычистить, оживить, - начнётся уже там.

Костович шёл рядом с возом до самых ворот, придерживая рогожу, точно одеяло на спящем ребёнке, затем уселся рядом с возницей, нахохлившись, словно воробей.

На обратном пути остановились у трактира близ заставы. Мотя совсем закоченела, да и мне требовалось согреться. Заведение было из тех, куда порядочной барышне ходить не полагалось, но Пётр Ильич снял отдельную комнатёнку наверху, куда нас и провели по скрипучей лестнице. Мотя, ворча под нос про непотребные места, устроилась у самой печи и вскоре, отогревшись, начала клевать носом.

На столе дымился самовар. Пётр Ильич придвинул ко мне чашку.

- Отогрелись?

- Ещё нет, - я обхватила чашку ладонями; пальцы ныли, отходя от холода.

- Вы славно всё повернули с Костовичем, - вдруг улыбнулся мужчина.

Я молча кивнула, сделала глоток обжигающего напитка и прикрыла веки, чувствуя, как тепло согревает изнутри.

- Приведение мотора в рабочее состояние, потом сборка машины, затем переделки… Мастеровые, железо, помещение. Это тысячи рублей, не сотни… А у меня заём у дяди Михаила, из которого добрая половина уже ушла на ремонт, на бюро, иск по Покровскому… - тихо поделилась я с ним тем, что меня тревожило. - Видно, всё же придётся заложить дом в Москве.

Пётр Ильич поднял на меня свои чёрные глаза, и в них не было ни тени одобрения.

- Не закладывайте дом.

Я вскинула брови в немом вопросе.

- Первую машину соберите на то, что есть, без надрыва. Полагаю, Михаил Константинович, если спросите, выдаст денег ещё. И я готов помочь, стоит вам лишь намекнуть… А когда ваш тягач поедет, и его увидят в деле, заговорят о нём, вот тогда придут те, кто вложится в ваш риск с превеликой охотой.

Я смотрела на него и думала, что говорит он сейчас не как поверенный, а как человек, которому не всё равно, что со мной станется.

И это было… необычно.

Я так давно привыкла всё тащить одна, что чужая забота о моей же выгоде застала меня врасплох. В той, прежней жизни мужчины, кроме разве что второго супруга, редко тревожились о моём благополучии. Скорее уж прикидывали, много ли им достанется в случае моего успеха.

- Хорошо, - выдохнула я наконец. - Дом закладывать не буду, пока попытаюсь обойтись теми силами, что есть.

Выехали, когда короткий зимний день уже клонился к сумеркам. Мотя, разморённая теплом и чаем, продолжила дремать в углу саней, уронив подбородок на грудь, и мерно посапывала. Полозья шуршали по накатанному снегу, мимо плыли редкие огни застав.

Мы молчали. Молчать с Петром Ильичом было легко, и я вдруг вспомнила его слова, сказанные у рояля.

- Вы как-то заметили, что рядом со мной не нужно говорить лишнего, - произнесла я негромко, чтобы не будить няню. - А я вот сижу и думаю, что почти ничего о вас не знаю. Вы прекрасный юрист, и честный человек… Вот и всё, что мне о вас известно.

В полутьме саней я не видела его лица, только тёмный профиль на фоне синеющего окна.

- Что вы хотите знать?

- Всё, что вы захотите мне рассказать.

Пётр молчал так долго, что я успела пожалеть о вопросе. Полозья шуршали, Мотя посапывала, где-то далеко брехала собака.

- Отец пил, - заговорил он наконец. - Вы это знаете, тут секрета нет: весь Петербург знал присяжного поверенного Громова, который блестяще ведёт дело, а после запивает так, что три дня не найти. Я мальчишкой этого стыдился. Матушка тянула дом, а он то геройствовал в суде, то валялся под лавкой в трактире. Были у него женщины, одна из которых родила ему сына… И этого матушка ему уже не смогла простить.

Он замолчал. Я не торопила.

- Это сильно ударило по матушке, и она решила оставить отца и Петербург. Для меня это его предательство тоже не прошло бесследно. С тех пор мама всё чаще болела, пока не превратилась в тень себя прежней. Я же… Я быстро повзрослел. Окончил университет и пошёл работать. Женился. Остальное вы знаете.

Сани качнуло на ухабе. Няня всхрапнула и засопела дальше.

- А почему вы вернулись и вообще решили дать ещё один шанс Илье Петровичу?

Чёрные глаза, не мигая, уставились на меня, будто пытаясь заглянуть мне в самую душу, выведать все секреты.

- Из-за вас, Александра. Ваше письмо и слова в нём, что «все мы не без греха. И времени на примирение Господь отпускает порой меньше, чем человеку мнится», - вдруг процитировал он. - Я как прочёл, страшно разозлился: кто вы такая, чтобы учить меня? А после сел в поезд, следующий в столицу… И увидел отца на больничной койке и понял, что вы правы.

- А сейчас? Вы всё же простили отца или нет? - тихо уточнила я.

- Не знаю, - ответил он честно. - Я говорю с ним, веду его дела, пекусь о здоровье, слушаю его стариковское ворчание. Но простил ли… Иную вину прощаешь разом, а иную - по капле, годами. Моя, видно, из вторых.