Графиня Оболенская. Опережая время

Айлин Лин

Графиня Оболенская. Опережая время

Глава 1

Мы все с нетерпением ждали возвращения Степаниды Кузьминичны. Она справилась с заданием в Москве. Сладила. Конечно, сладила, кто бы сомневался.

И теперь у нас есть второе бюро на Малой Лубянке. Всего-то несколько месяцев назад я и мечтать о таком не смела, а нынче вот оно, и заправлять им уже отправился Леонид Васильевич, и пойдут оттуда заказы, и потекут деньги, которые мне нужны как воздух…

Я сидела в большой гостиной за роялем, наигрывая любимую мелодию, и думала, что всё в целом идёт по плану. Вот только Костович так и не дал своего ответа на моё предложение, и я уже мысленно убрала проект с автомобилем в дальний ящик…

В доме было тепло, печи протоплены с утра, пахло пирогами и чисто вымытыми полами.

Тут я услышала, как Фома Акимыч пошёл встречать долгожданных гостей, как загремел засов. Вскоре дверь в квартиру распахнулась и до меня донеслось множество голосов, и Мотин летел над всеми:

- Кузьминична! Наконец-то! Замёрзла вся с дороги, поди, давай-давай, проходи, раздевайся!

Я вышла в прихожую и с улыбкой смотрела на вошедшую Степаниду. Женщина раскраснелась с холода, платок весь в инее, в руках саквояж и узелок. Позади неё замер несокрушимой скалой Антон.

Степанида оглядела меня с порога, с ног до головы, как оглядывала всегда, проверяя, цела ли, и только потом улыбнулась, а я подошла и крепко её обняла.

- Ну, здравствуй, Сашенька. Заждались? - выдохнула она, погладив меня по спине. - Дай салоп сниму, а то с мороза, ещё застудишься.

- Заждались, - ответила я, улыбаясь и делая шаг назад, чтобы она могла снять верхнюю одежду. - Раздевайся скорее, всё на столе стынет, Мотя извелась. И ты, Антон, проходи, садись с нами, наездились, поди оба голодные.

- Стынет-стынет, - проворчала Мотя, принимая у Степаниды салоп. - Третий раз подогреваю. Идёмте уже.

Прошли в столовую. В середине стола красовалась стерлядь, разварная, убранная зеленью и тонкими ломтиками лимона. Рядом холодец из телячьих ножек, дрожащий, прозрачный, с хреном и горчицей в отдельных розетках. Высокий пирог с визигой, румяный, с поджаристой корочкой. Рыжики солёные, огурцы малосольные, мочёные яблоки в большой глиняной миске, капуста с клюквой. Жаркое из утки с антоновкой, томлёное в печи до того, что мясо отходило от кости само; гречневая каша с белыми грибами; расстегаи к ухе, что томилась пока на загнётке. А посреди всего этого изобилия пузатый графин с вишнёвой наливкой.

Пахло от всего этого так, что кружилась голова. Сегодня обед был событием, мы праздновали возвращение Степаниды, и победу над Горчаковым.

- Садитесь, садитесь уже, - командовала Мотя, расставляя последнее. - Стынет ведь, сколько говорить.

Расселись. Я во главе, по правую руку Степанида, по левую Мотя. Фома Акимыч устроился в торце, на своём привычном месте, Дуняша рядом с няней, всё норовя вскочить и подать. Антон сел напротив Дуняши. Макар, которого я тоже позвала, примостился с краю. Скромно присела тихая Лукерья: пока Таня спала, она могла нормально поесть.

Степанида оглядела стол, потом всех нас, по очереди, и глаза её подозрительно заблестели.

- Снова все вместе, - сказала она просто, и голос дрогнул. - Душа радуется. Мы дома.

- Дома, Кузьминична, - отозвалась я. - Ну, рассказывай. Как Москва? По телеграмме-то я уж поняла, что управилась, но хочу из первых уст.

- А что Москва? Стоит, шумит, ругается, да зло торгуется.

- Значит, понравилась.

- Кому понравилась? - она фыркнула, но глаза у неё смеялись. - Чуть не оглохла на вокзале. Носильщики орут, бабы пироги чуть не в рот суют. Антон говорит: «Степанида Кузьминична, держитесь ближе». А куда я денусь, коли у него мой саквояж?

Я тихо рассмеялась, тем временем она продолжала:

- Дом сняли на Малой Лубянке. Место бойкое, нотариус через улицу, трактир, где приказчики кормятся. Два этажа сразу пойдут под дело, одну комнату отвела управляющему, как ты и велела, всё честь по чести. Хозяин, купчина, одышливый такой, поначалу полста пять заломил, я его до сорока восьми сбила, да ещё выторговала неделю без платы на устройство, печь и стекло за его счёт, и вывеску чтоб даром повесил.

- Сорок восемь? - рассмеялась я. - Кузьминична, тебе цены нет!

- А то, - она довольно повела плечом. - Я ему, борову, ещё и в договоре прописать заставила, что кровлю да трубы он чинит, а не мы. Нотариус аж взопрел. Леонида Васильевича мы встретили, всё показали, вот-вот начать работников подбирать. Так что будет тебе, Сашенька, второе бюро.

- Спасибо, - улыбнулась я, и тёплое чувство признательности разлилось в груди. - Без тебя бы я так не развернулась.

- Ой, со временем сделала бы всё сама, - отмахнулась она, но щёки порозовели не только от наливки. - Акимыч, налей ещё.

Фома Акимыч тут же потянулся за графином.

Первое время ели молча, наслаждаясь вкусной, приготовленной с душой, едой. Звякали вилки, Фома Акимыч довольно крякал над холодцом, Степанида нахваливала пирог, и Дуняша вся светилась, потому что пирог готовила она сама. Я смотрела на них и думала, до чего же это малое и до чего огромное счастье - вот так никуда не спешить и разделить трапезу с близкими, дорогими людьми.

Потом, когда первый голод схлынул, Степанида спросила:

- Сашенька, ты уж расскажи толком. Чем оно кончилось-то, с князем? А то даже по Москве всякое плетут, кто во что горазд, а как на самом деле было?

За столом стихло.

- Горчакова лишили всех прав и отправили на каторгу на пятнадцать лет.

- Это как же - всех прав? - переспросила Кузьминична тихо. - Это что значит-то, Сашенька? Я по-учёному не пойму.

- Это значит, что князя Горчакова больше нет. Закон отнял у него всё, что он имел от самого рождения. На каторгу пойдёт не князь, а человек без звания, считай, без имени, простой ссыльный, коих сотнями гонят по этапу в Сибирь. Бритый лоб, серый армяк, кандалы, и никто там знать не будет, что он когда-то был сиятельство.

- Господи, - выдохнула она. - Страшно-то как.

- Для него - да, страшнее некуда, - кивнула я. - Эта перемена ему тяжелее самой каторги выйдет.

- Поделом, - фыркнул Фома Акимыч. - Что заслужил, то и получил. Сколько он зла наделал. Родителей ваших, царствие им небесное, погубил, вас в дом скорби упёк. Туда и дорога. Бог правду видит, да не скоро сказывает. А тут вот сказал, и ждать себя не заставил.

Помолчали, каждый думал о своём, и думы эти были невесёлые.

- А добро-то его куда? Тебе, Сашенька, должно отойти, по справедливости-то. Он же тебя обобрал до нитки, ирод, - Степанида заглянула мне в глаза.

- Я ничего не получила, - пожала плечами я.

- Как это - ничего? - Кузьминична даже привстала со стула, и лицо её пошло пятнами от возмущения. - Это после всего-то, что он с тобой сотворил? Тебе шиш, а добро его - на ветер?

- Когда человека лишают всех прав состояния, имущество его отбирают. Всё, дочиста. Но, прежде чем отдать остаток в казну, по закону надо расплатиться с теми, кому он задолжал. А князь задолжал по самые уши, и кредиторы у него зубастые. Первый - банк. Второй - казна.

- Мост этот окаянный, - проворчал Фома Акимыч. - Сколько от него бед.

- Вот эти двое, банк да казна, - кивнув, продолжила я, - и поделили всё княжеское имущество промеж себя. Дома, землю, бумаги, обстановку - всё ушло им, в уплату долгов. Подчистую до самой завалящей табуретки. А я в той очереди стою последней, за ними. И до меня попросту ничего не дошло. Делить было уже нечего.

- Это что ж за закон такой? - Степанида осуждающе покачала головой. - Тебя обокрали, а тебе же и кукиш. Виданное ли дело.

- По закону всё верно, - отозвалась я. - И знаешь, я ведь и не рассчитывала. Не нужны мне его деньги. Брезгую я ими, на тех деньгах кровь. Обойдусь.

Я говорила чистую правду. Не было во мне ни обиды на закон, ни жадности до Горчаковского добра. Одна брезгливость.

- А что с Покровским?

- Долги, что Горчаков наделал по приписным землям, спишут с его же конфискованного добра, не с меня. На мне долгов нет.

- Ох, - вздохнула Степанида, Антон довольно улыбнулся. - Облегчение-то какое!

- Не могу не согласиться, - кивнула я. - Всё вернулось на круги своя.