Князь-филолог. Слово паче стали

Нет, уходило детство.

Он сунул руку в карман и нащупал сломанное перо, что подобрал в зале Совета. Все это время носил его с собой как залог, напоминание, оружие, которое еще не научился использовать. Пальцы сомкнулись вокруг обломка, и острый край снова впился в ладонь, где еще не зажили ссадины. Боль удерживала его от того, чтобы не закричать прямо здесь, в склепе, перед лицом всех этих чужих, равнодушных людей.

— Князь Даниил Александрович.

Он вздрогнул. Голос прозвучал неожиданно — тихий, вкрадчивый, похожий на шорох сухих листьев под ногами.

Даниил обернулся.

Рядом стоял человек, которого он раньше не замечал. Маленький, сутулый, в потертом сюртуке, с редкими седыми волосами, зачесанными набок, чтобы прикрыть лысину. Лицо незнакомое, неприметное, из тех, что забываются через минуту после встречи. Но маленькие, острые, буравящие глаза смотрели на Даниила с каким-то неприятным, оценивающим вниманием. Так смотрит перекупщик на лошадь, прикидывая, сколько за нее дадут.

На указательном пальце незнакомца блеснул перстень — не золотой и не серебряный, а стальной, с врезанной в металл буквой «С».

Даниил заметил его сразу и понял, с кем ему предстоит иметь дело.

— Примите мои соболезнования, — произнес человек и поклонился — не глубоко, ровно настолько, чтобы не прослыть невежливым. — Ваш батюшка был достойным человеком. Жаль, что достойные люди так часто проигрывают и рано покидают нас.

Даниил не ответил. Слова застряли в горле, острые, как рыбья кость. Он просто смотрел на незнакомца, чувствуя, как по спине, между лопаток, вверх, к затылку, кто-то проводит ледяным пальцем.

— Меня зовут Аристарх Львович, — продолжил человек, не дожидаясь ответа, и голос его звучал так ровно, так безлично, словно он зачитывал казенный циркуляр. — Возможно, вы видели меня в Совете…

— Что вам нужно? — прошептал Даниил.

— Его сиятельство граф Салтыков просил передать… — он запнулся, подбирая слово, и губы его сложились в тонкую, бескровную улыбку, — …просил передать, что искренне скорбит вместе с вами.

Улыбка эта отработана до автоматизма — вежливая, соразмерная случаю, не слишком широкая и не слишком скорбная. Аристарх Львович явно репетировал ее перед зеркалом.

В груди Даниила стало тесно, горячо, будто кровь разом забурлила и остановилась. Салтыков. Тот самый Салтыков, который улыбался, глядя на умирающего отца. Тот самый, который перешагнул через кровавую надпись, даже не потрудившись обойти ее. Тот самый, чьи каблуки оставляли на камне багровые отпечатки. Ха, он скорбит! Он смеет скорбеть?

— Передайте его сиятельству, — сдержанно произнес Даниил, сжав кулаки, чтобы не сорваться, — что я тронут.

Он сам не знал, откуда взялись эти слова. Может быть, из книг, прочитанных с отцом долгими зимними вечерами. Или из той самой стали, которая, по словам отца, прячется внутри. А может — и это самое страшное, — он просто повзрослел за эти три мучительных дня.

Аристарх Львович прищурился, оценивая ответ, и кивнул почти одобрительно. Его глазки блеснули в свете факелов, и Даниилу показалось, что в них мелькнуло что-то похожее на уважение. Так смотрит опытный фехтовальщик на новичка, который неожиданно парировал сложный выпад. Неопасно, но все же любопытно.

— Непременно передам, князь, непременно.

Он помолчал, видимо, раздумывая, стоит ли продолжать.

— И еще одно, Даниил Александрович. В связи с кончиной вашего батюшки Министерство проведет ревизию имущества рода. Ничего личного — вам не о чем беспокоиться. Обычная формальность.

Последнее слово он выделил голосом, но именно «формальность» прозвучала самой откровенной угрозой из всех, что Даниил слышал за все время.

Аристарх Львович поклонился еще раз — все так же небрежно, — повернулся и исчез в толпе, так же незаметно, как появился.

Даниил смотрел ему вслед и чувствовал, как ярость медленно остывает, сменяясь холодной, расчетливой пустотой. А пустота страшнее ярости, потому что в ней уже не оставалось места для иллюзий.

Церемония закончилась. Гроб скрылся в нише. Каменщики уже подносили серый, тяжелый, пахнущий известью раствор, чтобы заложить проем. Родственники расходились, ежась под дождем, пряча лица в воротники. Кое-кто украдкой зевал.

Даниил стоял у входа в склеп и ждал, пока уйдут все. Он не хотел, чтобы кто-то видел его лицо. Не сейчас.

— Идем, — мать коснулась его щеки холодными и твердыми, как камень, пальцами. — Нам пора.

— Я догоню, — ответил он, опустив глаза, чтобы не встречаться с ней взглядом.

Мать помедлила, но спорить не стала. С того дня, как в дом принесли горестную весть, она вообще больше не спорила. Всецело ушла в себя — глубоко, в ту часть души, куда не добраться ни словами, ни прикосновениями.

Даниил остался один у входа в склеп.