Падение Глухих

Кожаный шнурок сам по себе материализовался у меня на ладони, не пришлось развязывать, и я быстро завязала им темные волосы.

Швабра, мешочек с монетами на пояс, которые я кропотливо собирала по дворцовым комнатам в прошлые свои «побеги», ножик — кинжал у меня отобрали, но я обзавелась новым во время одной из тренировочных вылазок, и моя любимая двухцветная теплая пелерина: черная с одной стороны, красная с изнаночной, и наоборот — носить можно по-всякому. Сегодня лучше быть неприметной.

Завершив приготовления, я пнула нежной ножкой заготовленное ведро, и вода, смешанная с кровью, вскоре стала подтекать под дверь. Коварная, затаилась я сбоку от двери. Когда в коридоре образовалась достаточная лужица, чтобы начать волноваться за мою безвременную кончину, в замочной скважине начали неистово копошиться. А потом мой надзорный резко вломился, и я его по шее сзади — не шваброй, ребром ладони. Гвардеец тотчас распластался на моем ковре с синими цветочками. А книги не врали — я отдала честь шкафу, сверху донизу наполненному справочными и художественными изданиями. Своровала у мужика ключ, заперла дверь и вышла на прогулку.

Через окно пришлось бы намокнуть, но выбираться в стужу из водного канала… в общем-то гораздо проще. Это в летнюю пору от меня могут ожидать ошеломительные прыжки с башни, а поздней осенью, учитывая тонкую корочку льда… разве ж убиться как-то иначе не проще? Так подумают они, и караульных на время ледяных дней уберут.

Но смерть в моих планах не стояла, и я безыскусно, по старинке, полагалась на руны. И сейчас они мне подсказывали сразу после винтовой каменной лестницы повернуть направо, налево и выйти через кухню, часть которой находилась под башней. Оттуда в конюшню, из неё на сеновал, чтобы перелезть ограду, — это уже Иссак предался воспоминаниям по тем дням, когда мы озорничали.

— Сзади, — предупредил дух мальчика, и я технично уклонилась от гвардейца, дежурившего на кухне и следящего за блюдами для торжества. За тем, чтобы никаких ядов в него не подсыпали.

У Болдуина точно паранойя!

Я присела, сделала подсечку шваброй, а потом, когда мужик упал, ею же ему в промежность и вдарила. А когда он успел выкрикнуть:

— У нас побег!

Мне оставалось удивиться его выносливости и метнуть кинжал ему в шею. На секунды четыре меня охватил рассеянный шок, и нож с трупа я вынула с задержкой. Думала, после того раза мне не составит труда убить кого-то и сердце не сожмут последние отголоски милосердия. Но времени на мрачную ностальгию не было, на вопли поваров могли прибежать люди.

— Заткнулись все! — приказала я. Холод в моих глазах смерил каждого присутствующего повара и служанку, и они вжали свои спины в горячие кастрюли, не смея издать звука. От неуклюжих телодвижений на пол посыпались луковые стебли, соль, глиняные горшки и деревянные половники. На огне жарилось мясо, в печи подгорали пирожки.

Не тратя времени понапрасну, я прошествовала через всю кухню, но вдруг заметила слева от себя ребёнка.

— Прошу вас, госпожа, только не моего сына, — вперёд него выскочила дама зрелых лет в кухонном чепчике. Несмотря на страх, она заслонила своё дитя. — Он ведь не пожил толком! Уходите, мы никому не скажем, что видели. Но только не троньте моего Кешона.

Мальчику на вид лет пять, глядел на меня со всеобщим стеснением, не понимая, кто я и зачем следует бояться. Я усмехнулась и пошла к выходу в конюшню через складские помещения. Повезло, что кухня находилась со стороны восточной стены, ведь оказаться я могла и в самой западной башне Сегин, а оттуда сбежать невозможно. Кухонный лифт сберёг прислуге не только ноги, но и чувствительные нервы. Чем реже меня видели, тем их дух был спокойнее. Такая прослеживалась закономерность, что, несомненно, вне всякой логики, ведь милее меня никого не сыскать в этом дворце.

Но отвлекаться на шутки сознания не стоило. Моя злорадная улыбка потухла, едва меня позвали:

— Кассиопея. Как знал, что свой побег ты запланировала на сегодня. На твоем месте я поступил бы так же.

Я мысленно прокляла его. Крепче стиснув нож, обернулась. В белом парадном мундире, он стоял облокотившийся на столб между стойлами.

— Торбен, — в выражении моего лица не было ни единой эмоции.

Он не должен знать, что всё идёт не по плану. Напротив, ему не помешало бы думать, что он и есть часть моего сценария.

— Думаешь, ты помешал моему плану?

Высокомерный взгляд смутил его, и он, выпрямив позвоночник и отойдя от стойла, заговорил по-другому:

— Сестрёнка, не дури. Я делаю всё для того, чтобы ты не чувствовала себя отверженницей. Платья, книги по естественным наукам…

— Прискорбно, ведь именно так я себя и чувствую, — пожала я плечами безразлично. Он что, целый список доступных мне привилегий принялся зачитывать? — При всём уважении… к твоей маме, — добавила я нарочито грубо, — ты не сделал для меня ничего, за что я могла бы быть тебе благодарна. Потому что только мне одной не позволялось выходить из той башни, в которой меня заперли.

Вот что было мне нужно, а не те вещи, что ты мне присылал, ублюдочный ты благодетель! Я тебе не кукла, которую можно наряжать и принуждать играть в своей постановке. Я не принадлежу убийцам своих родителей, подчинения от меня никогда не получите!

Ты хоть помнишь, сколько раз слуги пробирались под покровом темноты и пытались убить меня в детстве? Забыл? А вот я ничего не забыла.

Серьезный, непринужденный, новый наследник короны пристально и долго изучал мое лицо, по-прежнему со скрещенными на груди руками.

— Ты знаешь почему, — ответил он коротко.

— Конечно, — я позволила себе легкую саркастичную улыбку. — Ты метишь в короли, а я тебе помешаю.

Лицо брата стало жёстче, будто слова обидели его.

— Ты мне не угроза, — покачал он медленно головой.

— Очевидный ответ для мужчины, — кокетливо пожала я плечиками, чем ещё больше его выбесила.

Но Торбен большой мальчик, который последний дух испустит, но не покажет эмоций. Крайне замкнутый и себе на уме, вылитый отец, визитная карточка которого — непредсказуемость. Даже я не могла предугадать следующий его шаг. Кто знал, что он тут поймает меня?

— Ведьме не место на троне.

— Ах, так у нас двойная проблема. — Я развела руки, незаметно вогнав нож в рукав: — На одной чаше весов мое естество, на второй — трон, — нахально парировала я, несинхронно качая ладони вверх-вниз. — Но, как видишь, обе чаши мои. Так бывает, смирись, Торбен. Иногда эти две вещи сочетаются, и кто ты такой, чтобы выступать против Бога, такое чудо как я создавшего.

— С чего ты взяла, что Бог приложил к этому руку? — спросил принц мрачно. — Я склоняюсь больше к Дьяволу.

— Бог и Дьявол, тебе самому не смешно? — отозвалась с сочувственной иронией. — Не говори, что платишь за себя гербом, Торбен. В номинал-то монеты ты тоже заглядываешь. Где Бог, там и Дьявол, или даже эти двое — одно лицо.

— У меня другие представления о прекрасном и дурном. В моей догме они далеко располагаются друг от друга.

— Тогда тебе надлежало убить меня ещё восемь лет назад, — жестко отрезала я, в напряженном уме разрабатывая пути отступления. Острый глаз подмечал предметы окружения. Медлить было нельзя, скоро сюда прибудет стража.

— Ты моя сестра, я не мог, ты понимаешь. — С этими словами он сделал шаг вперёд. — И потом, я думал, ты вырастешь не такой. Надеялся, останешься светлой доброй девочкой.

Он делал шаг — я отступала.

— Разочарован? — спросила со смешком.

Между его бровями залегла складка.

— Не совсем, тебя ещё можно спасти от себя самой.

Как интересно он собрался меня спасать, не изменяя своей тупой, чертовой догме, которую сам же выдумал? Ведьмой-то я быть не перестану.

— Поздно! Это вы меня сделали такой! Вы меня замучили! — Я резко выставила руку в сторону, и кинжал перерезал веревку.

Шесть стогов сена рухнули вниз на его высочество. Его прибило к полу, а потом и я ещё сверху с разбегу на стог наступила, запрыгнула на перегородку стойла, ухватившись за столб. Лошадь заржала. И прошлась по забору до узкого поперечного окна под самым потолком. Подтянулась и вылезла, пока Торбен не очухался. Опустила раму и, спрыгнув, пружинисто приземлилась на узкий выступ между восточной стеной и каналом, словно с большой неохотой уходящей в сторону от дворца, так что дорожка, которой не было ни сантиметра под башней Каф, примерно беря начало с половины длины всей конюшни, расширялась к югу.

Три метра осторожного, выверенного шага — и я побежала вдоль высокой стены мимо дозорных площадок: сверху меня не замечали. На лёд выходить опасалась, снег давно лёг, но вот погода шалила и иногда стояла плюсовая. Совсем незамеченной уйти не получилось. Когда моя черная фигура отделилась от стены и ринулась по улице Нор-Бона к городским домам, с юго-восточной вахты часовой поднял тревогу.

Под сигнальный гонг я неслась мимо трёхэтажных жилищ, не давая себе передохнуть и порадоваться удачному ходу операции. Гром металла прекратился, когда я завернула в вонючий переулок с непромерзающими канавами для хозяйственных отходов. Если срезать отсюда, я выйду к городскому рынку, вот уж где можно слиться с толпой, где лицо каждого второго странника скрыто под капюшоном. Если ничего за эти восемь лет не изменилось.

Я оглянулась через плечо — они должны были уже выехать. Отдышалась и пошла. Но топот лошадиных копыт заставил снова пуститься в бег. Когда до рынка оставалось полмили, а я вышла сквозь арку на просторный двор, взгляд уловил проскочившую сбоку тень. Всего секунда затемнения среди бело дня, но я обернулась и стала настороженно обводить глазами деревянные балки, посеревшие от времени, и каменные стены жилищ, с которых секунду назад посыпалась песочная крошка.

Что за чертовщина происходит?

— Иссак? — шепотом позвала я, но духа нигде не было.

Еще один призрак?

Я прошла ещё немного шагов, прислушиваясь к окружающей тишине. И когда уже совсем расслабилась и внушила, что всё это мне привиделось, меня что-то толкнуло сзади. Я упала лицом в снег, но быстро перевернулась и подняла нож.

— Убью, — язык сработал на рефлексах, и только спустя секунду, рукавом смахнув с лица холодную снежную маску, я поняла, как мало представляла свой побег.

На меня дышала огромная псиная голова. Мои потрясённые глаза агрессивно засияли желтым на угрозу, я замерла, всеми клетками тела ощущая трансформацию внутри себя. Нужно приотвориться мертвым телом — падаль отпугивает Церберов, этих королевских ищеек.

О нет, не отпугивает!

Он уже меня нашёл и, похоже, сбиться со следа уже не мог бы при всех моих внешних изменениях. Это конец. Он либо убьет меня, либо, если я ещё нужна Болдуину живой, вырубит самым жестоким образом. Я проследила за жалом этого существа и мысленно застонала: "Я когда-нибудь от них сбегу? Да что же они находят меня постоянно?"

Если гигантский хвост попробует до меня дотронуться, клянусь, я отсеку эту его часть. Но почему тварь медлит? Что за команда у него? Мы кого-то ждём, а он охраняет, чтобы добыча не сбежала?

Большие, светящиеся огнём глаза неотрывно смотрели на меня. Всё гипнотизировали и устрашали. Зверь, казалось, внимательно изучал моё лицо.

Я медленно приподнялась на локте, держа перед собой точеное лезвие. Нет у меня времени тут отлёживаться. И как назло, агрессия во мне выходила из-под контроля.

— Эй, отпусти, — попробовала я договориться по-хорошему.

Хвост молниеносно обвил мне запястье, лапой цербер выбил из пальцев нож и сразу же прижал меня вновь к земле.

— А ты разумная, тварь! — прошипела я с досады. Но лапу с груди убрал.

Его черно-белый нос внезапно приблизился, и я замерла, не зная, что будет. Он ведь не разорвёт меня в клочья?

Прикрыв глаза, я натянула все свои нервы, но эта гадина вдруг начала меня лизать, и я ошеломленно на неё уставилась.

— Йоко?

Мне рыкнули в лицо и продолжили обнюхивать, вылизывая розовым шершавым языком нос, брови и лоб — стало холодно и жарко одновременно. Мороз быстро остужал слюни, и кожу щипало.

Какой же ты Йоко, ты…

— Його! — обрадовалась я и возмущенно оттолкнула подросшее животное. — Не надо, всё. Не надо. Я тоже тебе рада. — Встала, отряхнула мантию; а он привлёк меня лапой к себе и обнял. Я чуть не задохнулась в шерсти, но кое-как мне всё же удалось освободиться. — А где ты потерял две головы?

Это было странно. Хотя что я знаю о церберах?

С капелькой отвращения вытерла слюни. Как он меня узнал, ума не приложу. Я ж страшная.

Он тарахтел, как самый настоящий гигантский пёс, коим и был, и я умоляла:

— Тише, пожалуйста, тише, дружок.

Вилял хвостом, и я отпрыгивала:

— Давай это, прекращай, Його. Твоё жало опасное, сам знаешь, дырявить друзей нехорошо.

Он издал скулёж и как-то очень жалостливо посмотрел на меня.

— Нет, Його, у меня дела, я с тобой не пойду, даже не уговаривай. Понимаю, у тебя работа, но что поделать? Назад я не хочу. Они держат меня взаперти, представляешь?

Я говорила с собакой. С ума сойти.

Подобрала нож, раздражённо счистила с него снег.

Його посмотрел на меня вопросительно.

— Да, как тебя, — вздохнула я. — Мой дом — тоже клетка. Поэтому ты должен понимать, какие это отвратительные условия. Нет, прости, и взять с собой не могу. Пока не обустроюсь сама, питомцев держать негде. Ну, вот куда я с тобой? Ты большой, — объясняла я грустному псу. — Но когда тебя в следующий раз выпустят, найди меня, хорошо?

Не знаю как, но он меня понимал, и снова от радости завилял хвостом.

— А теперь иди. Мне нужно куда-то спрятаться. С тобой это трудно.

Його не шевелился, и я поторопила его шлепком:

— Давай же. Мы увидимся, но позже. Давай.

Он смиренно развернул своё огромное тело, чуть не ударив меня хвостом. Глянул напоследок за спину, не передумаю ли я, и обречённо потрусил сквозь каменную арку.

Поднималась метель. Седые волосы подхватывал ветер. Я глубже зарылась в капюшон и, опустив голову, шла к рынку.

Если ближайшие три часа меня не трогать, ведьма никого не тронет в ответ.

Глава 8. По-моему, ты выглядишь мертвой

Краткая история континента Восточный Ветер, или Мундусэрорис, если ориентироваться на ветхие летописи, такова. Нас прокляла Первая Ведьма, а за что — уже никто не помнит. По словам одних, кто-то сильно ее обидел. Кто-то из королевских кровей, предположительно соблазнительный мужчина, распутный. По книгам других — ей захотелось власти, а когда она её не получила, разозлилась так, что с её уст сорвалось проклятие такой большой силы, что даже сама она не отдала бы себе отчет, во что это позже выльется и какие масштабы обретёт одна импульсивная речь.

Как по мне, мадамаотлично отдавала себе отчёт.

Вот с тех пор три королевства на материке и стали уязвимы. В обиход вошли названия: Королевство Немых, Королевство Глухих, Королевство Слепых. В каждой из стран всё больше и чаще рождались люди с отклонениями в органах чувств. Полноценные и здоровые однако тоже встречались на улицах, но их немного — излечившиеся алхимическим снадобьем. Но я слышала, Арчибальд Йох-Милль умер, следовательно его некому готовить, а запасы себя исчерпали.

Единственный флакон — новоиспеченной жене Болдуина… Тьфу на вас! Если Бью не поддастся, он не выдаст местонахождение украденного эликсира. Ну а если слабак — я даже за подставу просить прощения не стану, когда снова с ним увижусь.

Надо было куда-то излить злость. Я шаталась по рынку, и больше всего мне хотелось наброситься на каждого встречного, кто грубо сбивал меня плечом и при этом оскорблял, как будто я помеха на их золотом пути.

— А вот не сидится, — ерничала я холодно и не оборачивалась, чтобы выбить чью-то челюсть или выдернуть грязный язык.

Просто шла, не обращая внимания на примитивных животных. Остановилась только перед театральной вывеской. А прочитав, вскинула голову. Глиняно-красный дом с желтым строительным раствором на отштукатуренной парадной выступающей части здания, вверху которого были установлены белые часы с черными стрелками и цифрами под высокой остроконечной крышей, — приглашал на выступление виолончелистки из знатного сословия. Двенадцать минут до представления. Может, переждать внутри? Кто догадается искать сбежавшую принцессу там? Рынок и весь Нор-Бон опустел, можно было запросто нарваться на стражников.

Раздумывая, повернула голову направо: напротив театра, чуть дальше по улице, стояла таверна «Босая пятка». Повозки мчались резвее, подгоняемые кучерами. Никто не хотел застать снежную пургу, каждый желал поскорее доставить на место назначения последнего клиента и вернуться в теплый дом. Несмотря на сумятицу на дорогах, я спокойно перешла с левой стороны улицы на правую. В первую очередь монеты стоило тратить на еду.

— На тот свет торопишься, безумная?! — крикнул мне хозяин возницы, придержав лошадь, скорее от испуга, ведь я уже проскочила. Другое дело, что я сделала это за секунду до столкновения. Но я умею просчитывать, чего орать так?

И почему из всех возничих мне попался именно говорящий? Глухой-переселенец что ли.

Не добившись реакции от безумной или хотя бы того, что обернусь, он погнал лошадь дальше, а я как ни в чем не бывало вошла в таверну и заняла самое неприметное место, чтобы и загадочной, сидящей в темном углу, не показаться, и не быть на виду.

Передо мной на стол положили расписанную чернилами бумагу. Завсегдатаю, возможно, такая для заказа не требовалась, приносили "как обычно" со времен первого визита, но другим показывали меню — они чуяли, что я не местная.

— Какие блюда принести, странник?

Во мне не увидели девушку, поскольку длинные седые волосы я спрятала под мантию. Искоса взглянула на мальчишку лет тринадцати, он стоял ждал, пока я выберу.

— Учусь в Академии, подрабатываю, — пояснил он без выражения, подумав, быть может, что я не спешу с заказом из любопытства к отсутствию у него немоты.

Но я, честно говоря, уже не удивлялась и ни к чему любопытства не выражала. Главное, не трогайте меня, и будете целы.

Ткнула в одно из названий и напротив сливового чая.

— Понял, — мальчик подхватил меню, один пенни и отошёл.

На моем столе догорела пятая часть свечи, прежде чем мне принесли горячий густой картофельный суп и на сдачу медный четвертак.

— Меню оставить или запомнили?

Они меня с поваром обсудить уже успели? Опять появился с бумажкой, едва ли инициатива безразличного усталого мальчика, вероятнее всего, о новом госте позаботился кто-то из тех, кого обуяла жадность.

Я нетерпеливо махнула рукой, чтобы над душой не стоял.

— Понял.

Первая ложка отправилась в желудок, при входе зазвенел колокольчик, кто-то вошёл. Мурашки пошли по коже, но это меня от горячего передернуло, тело потихоньку начало согреваться и меньше дрожать. Третий час на исходе, лицо пришло в норму, но волосы так же неестественно бесцветны. Я по-прежнему сидела в капюшоне, с которого капала талая вода.

Со спины гость выглядел обычным, и я не стала его разглядывать в полумраке таверны. Тихо ела, как и все, не привлекая внимание.

Раздался грохот: у кого-то кривые руки. Не придала значения, из-за чего посуда полетела на пол; подняла глаза, только когда услышала:

— Ты немой или слепой? Я за это пиво заплатил, а ты его угробил.

Слова того мужчины, что зашёл последним. Равнодушно-раздражённый тон.

Я видела, как на него недобро глянул немой с рыжей бородкой и со старым звездчатым шрамом под левым глазом, словно от кончика клинка, которым хотели выколоть глаз, но промахнулись — и лезвие вошло в скулу.

— Чего глаза уставил? Пиво мне закажи, — потребовал тот, которому нипочем наглядная слава, отпечатанная на чужом лице.

Его манера говорить была типичной для гвардейца, прослужившего долго при дворе. Очень уверенное владение языком, такого мастерства не каждый способен добиться. Я настороженно стиснула ложку. Явился не в форме, выпивку заказал, чтобы усыпить мою бдительность, или правда оказался тут случайно?

Помедлив, продолжила черпать суп из чашки. Немой с презрением кинул ему медяки и повернулся спиной.

— Постой-ка. — Недовольный гость задержал его, привстав и схватив за плечо. — Разве я просил, чтобы ты подкинул мне монет? Я, по-твоему, нищий? Забирай и закажи именно то, что отнял. — Одним движением кисти собрал со стола деньги и без церемоний прижал тому к груди. Убрал ладонь, и монеты рассыпались. — Не люблю, когда берут мои личные вещи, а потом подсовывают пустышку.

Лицо рыжего посетителя побагровело от злости. И унижения, ведь соперник превосходил его уже хотя бы в том, что умел говорить. А он даже ответить не мог, в таких случаях в ход идут кулаки, тем удивительнее, что этого до сих пор не произошло.

— Господа, давайте разрешим спор мирно, — встрял мальчик, которого подослали взрослые с новой порцией хмельного пива в деревянной кружке. — Вот ваше пиво, господин художник.

Затем нагнулся, чтобы подобрать с пола медяки, два четвертака подал виновнику ситуации, но тот даже не посмотрел в их сторону, и мальчику не оставалось ничего иного, как положить две лишние монеты на свободный стол: если нужны, возьмут, если нет — себе присвоит, когда эти двое уйдут.

— Почему за тебя должен заступаться мальчик? — с невероятной скукой произнёс всё тот же человек с волосами достаточно длинными для мужчины, чтобы завязать их в хвост на затылке; борода была запущенной, и я не понимала, сколько ему лет.

Но тело казалось молодым, чувствовалась армейская выправка, вопреки разгильдяйскому внешнему виду. Неужели только поступил на службу? Почему не в воинской одежде, а в простой: лён да шерсть грубой выделки? Я думала, срочный созыв вынудил каждого выходного элитного воина и городского патрульного вступить в отряд по поимке одной опасной беглянки. Две сотни солдат принцессу разыскивают, а он тут штаны просиживает и на простой люд сетует.

Обиду всё же не стерпели. Кулак рыжебородого прошёлся по его подбородку, и «художника» опрокинуло на стол. Опять разлилось пиво, кружка закатилась под другой стол.

— Вот же… пиво опять разлил. И чем горло смочить, устал на тебя язык шевелить. Бесстыжий!

Рассерженный господин, лихо вскочив, что есть силы ударил противника и даже, взяв за грудки, протёр им стол так, что вся утварь отлетела. Он приблизился к чужому уху и прошептал почти нежно:

— И сколько раз я должен повторить, чтобы до твоего тупого ума дошло наконец, что пиво я привык пить не с пола, а с чистой еловой кружки? Зря ты посягнул на святое, ой зря. — Схватил за воротник, протащил потрясенного мужика по столу и отбросил в сторону, как дворовую собаку.

Соседские столы затряслись, возмущенные тоже встали, разминая кулаки.

И всё из-за одного глупца. Видите ли, кто-то покусился на его большую деревянную кружку пива. Более смехотворной причины надрать наёмникам зад и представить трудно.

Пора покинуть это место. Я отхлебнула чая, проглотила большими непрерывными глотками и уже засобиралась на улицу, как вдруг дверь с резким колокольным стрекотом ударилась о стену и в таверну вошли трое гвардейцев в черных меховых шапках и со снежными погонами на бордовых плечах. Их пальцы держали рукоять мечей в ножнах, предупреждая волну недовольства.

— Всем оставаться на местах. Разыскивается опасная преступница, просьба сохранять порядок и не мешать, — потребовал главный из них.

— Та, кого вы ищите, сидит там, — небрежным жестом большого пальца указал пьяница-художник за плечо, причем ни разу до этого момента в мою сторону не взглянув.

Проклятье!

— Ублюдок, — процедила я, воображая его привязанным к костру.

Большинство амбалов и бандюг, трапезничающих между своими незаконными делами, уже поднялось со своих мест, почувствовав в незваных посетителях угрозу, так что мне оставалось только нырнуть в черный ход за их мощными спинами, пока те снова не присели.

— Пять сотен шиллингов тому, кто её поймает! Живой! — раздалось по залу таверны, и вслед за этим скрипнули ножки сразу нескольких стульев.

Подул холодный воздух. Меня развернули, и я с размаху распорола наёмнику горло. Капюшон отлетел с лица, и мои русые волосы рассыпались по плечам, описав обворожительный полукруг в воздухе. Запахло кровью; громила, прижав пальцы к порванной шее, свалился и перекрыл проход. В этот момент мои зеленые глаза встретились с егосиними, и я потеряла несколько драгоценных секунд. В свете зимнего солнца, брызнувшего в тусклый зал кабака, я увидела знакомую синеву радужек и пряди с белым отливом волос. Он в отличие от всех и с места не сдвинулся, деньги ему были не нужны.

Всё-таки он жив. Всё-таки предал.

И сейчас сдал. Но знал ли кого?