Падение Глухих

Рикки Касс Энн

Падение Глухих

Глава 1. Два кусочка бананового пирога и шоколадный пряник

За год до кровопролития и свержения короля Максайма.

Моя мать чудовище.

— Кассиопея, встань рядом. — Руки матери пододвинули меня и с грациозной мягкостью опустились мне на плечи.

Она всегда была ко мне строга и вряд ли когда-нибудь смотрела на меня с нежностью, как всякая другая мать смотрит на своё прекрасное дитя. Ни прекрасной, ни чудесной я для неё никогда не была. Ни талантливой, ни достаточно хорошей в роли королевской дочери.

Ни разумной.

— Теперь понимаешь, как нужно было поступить? — Королева устало вздохнула над моей головой, но не её разочарование пустило дрожь по моему телу.

Я не умела быть безжалостной, как она. И в этом она видела мою слабость и упорно ее выжигала во мне. И сейчас меня тошнило, но она заставляла меня смотреть на стаю голодных ворон, напавших с таким ужасающим остервенением на свой ужин.

Тёмные вороны — страшные существа.

Раньше я не испытывала к ним ничего. Вообще не замечала. Даже не знала, что мать нарочно держит их без еды в Каменной Могиле — камерной комнате с закрытыми ставнями и с железной дверью, в которые птицы долбятся клювами как дятлы, с ума сходя от того, что их не кормят днями, даже не часами.

— Почему я не слышу тебя? Онемела? — в её голосе чувствовался холод. — Этой отговоркой тебе не удастся уклониться от ответа. Ты моя дочь, а значит, можешь говорить.

Я спиной чувствовала её величие. И не могла сдвинуться с места. Убежать. Не видеть. Там, где королева, одни марионетки. Безвольные и испуганные.

Час назад моего единственного друга поймала королевская стража, и тут же её величество приговорила его. Она знала, что он много для меня значит. Но ей не нравилось, что я вожусь с таким, как он. Иссак был беспризорником, у него не было родителей или дома. У него была только я. Но я не смогла его спасти от гнева моей собственной матери.

Одиннадцатилетнего мальчика отдали на растерзание хищным птицам только потому, что он дружил с наследной принцессой. И то, что он влез ранним утром на кухню за ничтожным ломтиком хлеба и козьего сыра, тут на самом деле ни при чём. Вот только это стало поводом для казни.

Что же ты, Иссак, не дождался меня? Я бы сама тебе вынесла из кухни всё вкусное, что там было, и самое лучшее, что подавали этим отвратительным утром на завтрак.

Суп из крольчатины и медовые пряники из меня просились наружу. Я с трудом проглатываю их обратно. Во рту горчит. Противно.

Одна из ворон перескочила на бескровную щеку Иссака, потопталась на месте черными корявыми «куриными ножками» и потянулась своим жутким клювом к глазу мальчика. В этот момент я не выдержала и прикрыла веки.

Почему ты полез? Я же просила… я же говорила… Твоя чрезмерная смелость привела тебя к такой страшной смерти. Твоя ловкость в этот раз тебя подвела. А твое дерзновение стало ещё одним для меня жестоким уроком от королевы Лоа.

Моя боль началась с ужасной сцены. Агатовые вороны… теперь я их ненавижу. Они перегрызли моего друга, как самые настоящие дикие звери.

А мама, вместо того чтобы успокоить мои слёзы, ругала меня:

— Видишь, что бывает, когда ты меня не слушаешься? — Она спокойно и даже с элегантным изяществом глядела с мостика над тайной площадью на обездвиженное тело и стервятников, окруживших его. — Я тебе сколько раз говорила, чтобы ты прогнала его отсюда?

У меня дрожали губы. От ненависти к ней, от несправедливости, от одиночества.

— Но он продолжал ходить к тебе. Если бы ты не была такой неженкой и эгоисткой, этот мальчик сейчас был бы жив, — в её голосе не было ни жалости, ни теплоты.

— Он мой лучший друг, — прошептала я, стараясь не закричать. Но крик в горле всё усиливался и ломал плоть изнутри.

— Не друг он тебе! — Её величество резко повернула ко мне голову, развернула к себе лицом, отпустила плечи и сурово посмотрела в глаза. — Нельзя принцессе заводить таких оборванцев-друзей. И ты это знаешь, — прошипела она, взяв за воротник моего пальто и встряхнув одной рукой; капюшон слетел с моей головы, и холод ударил по ушам.

С виду моя мать прелестная дама, очень красивая, но силы в ней как у самого опытного воина. Или вампира… которые вымерли очень давно. Я едва устояла на ногах.

— Мне пришлось избавиться от мальчонки. И показать, что значит быть королевой. Ведь это и тебя ждёт.

— Я тебя ненавижу! — наконец заорала я, когда она убрала утончённую руку, и убежала от неё.

Стуча башмаками по деревянному настилу н-образного мостика1[1]и больше не смотря вниз, на Птичий двор, я перебежала центральный мост, отворила дверь под аркой и влетела в теплый коридор дворца. Но меня бил чудовищный холод, я тряслась и выла. Не отвечала стражникам, которые кланялись при виде меня, бежала, путалась в бесподобно богатом плаще из синего бархата и шерсти, едва не падая, пока не сбила кого-то с ног.

Я увернулась. А вот она нет, приземлилась на мягкую попу.

— Несносная девчонка! — крикнула вдогонку мне строгая гувернантка.

Не нравилась мне она, ко всему придиралась и за успехи не хвалила. Критиковала мою каллиграфию, мои отстающие способности в общих науках и всегда шла жаловаться на меня маме. Мной гордилась только тетя, и сейчас утешить меня своим объятием могла только она.

Но, добравшись до лестницы, я спустилась на самый нижний этаж: голос отца, доносившийся совсем рядом, вынудил повернуть на первом этаже и рассеянно помчаться вниз. Его величество я ненавижу не меньше. Он любит чудовище, ему нет оправдания.

Не хотелось его видеть. Он ничего не сделал, чтобы помешать маме. Знал о всех её проделках и все равно не хотел видеть рядом с собой иной королевы, он мог бы выбрать себе любую высокородную женщину в жены, и я бы этому только обрадовалась, ведь всякая мачеха лучше той, что приходится мне родной матерью.

Отец тоже злой. Добрый человек выбирает только добрых.

Я встала перед незнакомой дверью, уверенная, что поверну назад, как только король Максайм миновал бы коридор: он не видел меня и не должен знать, что я здесь. Взмах ресниц уронил еще одну слезинку мне на лицо, я шмыгнула в последний раз, и вокруг стало совсем уж тихо. Клянусь, рука сама поднялась вверх.

Слышала об этом месте, но никто и никогда не приводил меня сюда. Даже не надеялась, что дверь не будет заперта, но та тихонько отъехала от моей ладони и стукнулась о стену.

Колебалась я недолго, сзади послышались новые голоса, и я забежала внутрь. Торопливо спрыгнула с высокой ступени и затаилась за углом. Пахло сыростью и не очень хорошими запахами.

— Я слышал, та ржавая цепь наконец поддалась, и проход со двора Церберов открыли, — до ушей донесся веселый голос.

Я оглянулась. Подземелье за моей спиной тянулось так далеко, что очень пугало: сколько же заключенных королева тут держит?

Так много тяжелых дверей с железными кольями и грубыми коваными петлями.

В какую же сторону пойдут шаги? Впереди были такие же длинные полутемные коридоры: один прямо от меня, другой шёл влево. Я молилась, чтобы меня не заметили, а для этого им нельзя было свернуть налево.

Тюремщики тем временем что-то обсуждали.

— Не безопасно это, держать их здесь, — ворчал с досадой один, шумно возясь у двери; второй его поджидал. — Они совершили тяжкое преступление, от них не жди предсказуемости. А вдруг что случится?

Судя по звукам, он повесил замок. Как же я выберусь отсюда?

Нет, мне нельзя попадаться. Или меня снова накажут. Все эти воины подчиняются моей маме, они всёдокладывают.

Я вытерла рукавом сопливый нос и постаралась вжаться в стену. Камни в ней были бугристые, неровные и местами обросшие зеленым мхом. А еще они блестели, будто влажные. Виной ли тому водный канал, проходящий на границе восточной стены замка, я ответить затруднялась, но дворцовая стена с той стороны частенько покрывалась плесенью, которую время от времени отмывали слуги, а мама грозилась выкинуть их на улицу за то, что те отлынивали и не могли до конца избавиться от этой грибной прели.

— Да как им справиться против нас? — беспечно отвечал второй. — На территории замка сто десять обученных гвардейцев. Слышал, даже пару новеньких вчера к нам поступило. Лучшие ученики академии! Никто не допустит подобных происшествий. Напрасно беспокоишься, Гван! Пустое!

— Если бы не внезапно начавшийся мор в форте Сет-Йен, замок не принял бы убийц, — размышлял мрачно старший надзиратель.

— Черная оспа это тебе не шутки. Моя бы воля, оставил бы их там подыхать, — насмешливо заявлял молодой тюремщик.

Они спускались. Грузные шаги гулко стучали по ступеням.

— Что ты говоришь? — отвлекся от своих мыслей его товарищ. — Они же люди.

— Люди? Не говори, что в самом деле их такими считаешь. Люди не убивают людей. Они не люди, — повторил он жёстко, став сам на себя не похож.

Слышались тяжесть сапог тренированных солдат и шуршание их форменного мундира.

— Поживешь, малец, с моё, поймешь, что убийцами не каждый по своей воле становится.

— А по чьей же ещё? Гван, ты святой отец? Али нет, не меняй моих убеждений! Я знаю цену человеческой жизни, что ещё ты хочешь от меня? Чтобы я пожалел узников?

О чём они говорят?

— Да не пожалеть я тебя их прошу. Только не рубить сгоряча. Опасно такими мыслями жить, Керас. Опасно. Сам не заметишь, как повторишь их судьбу. Не забывай, среди наших заключенных есть и те, кто был на твоем месте и вовремя не остановился.

— О чем это ты? — гвардеец пришел в недоумение, как и я.

— Да о том, — бросил мужчина печально. — Когда-то работал я с одним напарником, не посчастливилось ему сторожить изменщика, которого на то время к важному допросу готовили. Вспылил и… переборщил. Ну ты сам, думаю, понимаешь, как это важно было для страны — сохранить ему жизнь.

О чем бы ни говорили, это не было так важно. Я с облегчением вздохнула, когда они повернули направо.

— Не знал, что и так бывает, — растерянно отозвался Керас.

— Вот. Поэтому говорю тебе, осторожным будь. Держись, как бы преступники тебя не провоцировали.

— И… его посадили? Король не пощадил его?

— Арестовали, а как ты думал?

— Но как можно… Ах! Это ж его они…

— О том я тебе и толкую, — продолжал негромко его старший сослуживец. — То, что подозреваемый не дожил до допроса, вызывает домыслы, нехорошую смуту и сомнения в верности охраны.

— Где он сейчас? Здесь? Ты его видел?

— Не довелось. Из форта его могли перевести и в Бортенхэш. Часть арестантов отправили туда, часть к нам.

— А чего не в замок Лув-Йен? Он ближе.

— Навряд ли туда. Там тюрьмы, говорят, переполнены еще с прошлой весны.

Они ушли дальше, и голосов стало не слышно.

Но оказалось, это тюремщики резко замолчали, потому что тот, что постарше, вскоре снова произнес:

— Одного понять не могу, каким образом эта черная зараза в Сет-Йен проникла?

— Последний заключенный болел оспой? Не доглядели? — предположил парень, поправил ножны на поясе.

— Странно, тамошний начальник тюрьмы зять мой славный. По его словам, к ним новых арестантов не привозили.

Скрип двери, навстречу к ним вышел еще один высокий гвардеец.

Как-то оживленно сегодня у них.

Потом все трое встали в оборонительную стойку на участке коридора от одной двери к противоположной — метра три приблизительно. Опустили правую руку к своему мечу, готовые в любой момент им воспользоваться.

Я смахнула волосы с лица и, больше не шевелясь, стала выжидать каких-то действий.

Мужчины говорили о заключенных: они ждут их?

Почему их перевозят сюда? А если они разнесут заразу по дворцу?

Нет-нет, больных бы не стали здесь размещать. Наоборот, гвардейцы вовремя увезли тех, до кого болезнь еще не добралась. Половину тюрьмы? А остальная? Военные оставили зараженных и тех, кто находился к ним близко, умирать?

Моя мама оставила бы всех.

Наверное, принимал решение всё же отец.

В этот момент внешняя дверь отворилась наружу, и в коридор шагнул первый, а затем и второй человек в кандалах. За ним третий. Этой шеренге не было конца.

Я высунулась, чтобы разглядеть их лучше. Чумазые лица, обросшие бороды и волосы, ободранные одежды. Они были без обуви, и их ступни оставляли грязный след. Узники лениво шагали в другую дверь, которая вела их в камеры.

Внезапно один из них остановился посреди коридора и посмотрел в мою сторону. Я от испуга открыла рот, но вместо вскрика, к счастью, услышала только свой резкий безголосый вдох.

Было страшно от его пристального взгляда, но я не могла перестать смотреть ему в лицо.

— Пошёл! — Молодой Керас толкнул пленника в спину. — Что встал? Шагай, везунчик! Не забрала тебя оспа на тот свет, будь благодарен тому, что тебя приютила сама королевская семья. Или ты рассчитывал на пышные апартаменты? — при этих словах парень засмеялся и подтолкнул того в спину посильнее.

Но сделав неуклюжий шаг вперед, заключенный опять встал. Его глаза по-прежнему глядели на меня и будто смеялись. Ему не было дела до слов младшего тюремщика, он поднял свои руки в железных браслетах и цепях и с нарочитой неспешностью провёл большим пальцем поперек измазанной мокрой пылью шеи.

«Тебе конец, отпрыск королевский».

А потом его тонкие губы медленно растянулись.

Я отшатнулась. Спряталась от этой злорадной, глумливой улыбки. Что я ему сделала?

Я с новой силой заплакала, но старалась не издать ни звука. Пришлось зажать рот ладошками.

В его глазах жило что-то нехорошее: они снисходительно смеялись надо мной, будто это меня, а не его вели в тюремных наручниках. Будто для меняне было надежды.

— Ты там призрака увидел? Безумный что ли? — заметил с насмешкой гвардеец. — Ты погляди, погляди, как скалится. Душевнобольного изображает, думает, мы на это поведёмся и лучшую камеру ему определим.

Негодяя стукнули пару раз и наконец-то завели в то помещение, куда вошли остальные. Я еще долго стояла прижатой к стене, и холод от неё понемногу унял трусливые мысли и осушил мои слёзы. Когда в коридоре не оказалось никого, я осмелилась выйти на свет факела и побрела к выходу во внутренний двор. В двор Церберов — не в Птичий; хотя из него можно попасть и туда через длинный арочный проем.

Я не знала этого точно, но мне показалось, заключенных впускали именно со двора. Разумеется, та дверь ведет наружу. Или дверь, что была до неё. Я не знала архитектуры подземелья, но отлично помнила, что располагается прямо надо мной. И если открыть эту дверь… прямо за ней должна быть лестница, ведущая на поверхность? Нет, лестницы быть не должно. Я помню: во дворе каменные ступени спускались уже к железной двери, на которых всегда висел замок и огромная цепь из ржавого железа.

Чуть приоткрыв дверь, я услышала суровые голоса гвардейцев, которые прикрикивали на тюремных заключенных. Этих чумазых людей снова вели сюда. Просто нескончаемый поток!

Как же так? Куда спрятаться?

Я крутила головой и чувствовала, как бухает в груди сердце. Этот коридор такой длинный для моих маленьких ножек. Три секунды. У меня есть только три секунды. Две…

Мгновенно развернулась и вбежала в противоположную дверь, на которой не висело замка. Отдышалась и поняла, какая я дурочка. Нет, гвардейцев тут не оказалось, ни одного — но это была настоящая тюрьма с решетками по обеим сторонам и центральным проходом между ними. И этот коридор на самом деле не такой и большой, он ощущался тесным даже для маленькой десятилетней девочки. Всего восемь камер: четыре с одной и четыре с другой стороны. А за решетками люди. Потные, грязные, огромные мужчины. Убийцы. Они могли быть только ими. Не ворами, не… а за что еще их арестовывают?

Я вся сжалась.

На меня уставились острые, злые глаза, как вороньибусинки, черные и зеркальные. Тот, кому они принадлежали, навевал ужас. Он был уродлив. Не красив. Лицо было треугольным и несимметричным. Темные волосы прилипли к его бледной шее и щеке. Этот человек оттолкнулся от старой плиты в полу и, небрежно отряхивая ладони, поднялся. Затем начал медленно, мягкой поступью приближаться ко мне. Я осторожно ступила назад, подальше от него. Но всё равно не смогла довериться расстоянию между нами, когда на последнем шаге он сделал бешеный рывок, чтобы напасть.

Чтобы испугать меня.

Я поняла это, только когда отскочила, а он безумно расхохотался. Я забавляла его.

— Теперь она твоя, новый сосед, — махнул он рукой на кого-то и расслабленно присел на старый истресканный пол. — Развлеки меня, давай. Услышать не услышу, но с удовольствием погляжу.

— Не-ет! — дернулась я, но поздно.

За мой капюшон кто-то крепко держал. Он просунул вторую руку и резко дернул меня на решетку. Я больно стукнулась об неё левой лопаткой, правую слегка лишь задело. Я забилась в чужих руках, била по ним, царапала, закружилась влево, пытаясь вырваться. Но он все равно меня не отпускал, поспевая продевать руки между прутьев, и ловил за абсурдно нелепый плащ, который мне мешал. Всё кричала и никак не могла отвязать брошь.

В какой-то момент, оказавшись к нему лицом, я с ужасом застыла. Он улыбался.

«Тебе конец».

Это тот безумец, который заметил меня в коридоре.

— Эй, ты… что задумал? Сидел бы в своем уголочке… Эй, осторожней! — крикнул ему уродец за моей спиной, а в следующий момент кулак заключенного из второй в ряду камеры аккурат прилетел по гримасе моего обидчика.

Не ожидавший подставы от второго своего соседа, немой потерял равновесие и выпустил мою руку.

— Извращуга паршивая, — прошипел обросший волосами узник сквозь толстые железные прутья разделяющей их решетки2[2], а потом ловкими руками быстрее, чем я сообразила, переместил меня на свою территорию перед камерой, чтобы опять всё для меня повторилось.

Чтобы его сосед не достал до меня.

Вовремя. Решетка затряслась: по ней ударил тот человек. Он требовал что-то от того, кто его ударил, и явно был зол.

Я вжала голову в плечи и отвернулась от него. Посмотрела в другие глаза. Зеленые и, казалось, добрые; с морщинками то ли внимания, то ли и в самом деле улыбки.

Они будто говорили мне: "Не бойся, ему я тебя не отдам. Этот человек псих, но я не такой".

Мой спаситель аккуратно взял меня за плечи и спокойно заговорил со мной:

— Кто такая? Что здесь делаешь?

Он тоже умеет говорить. Видит. Но услышит ли он меня?

— Отпустите, — я попробовала отступить от него, и он мне это позволил.

— Вы слышите? — распахнула я в удивлении глаза.

— Я был немым, девочка. Но это долгая история. Кто ты, раз умеешь говорить?

— Касси, — обронила я, но быстро опомнилась: — Принцесса Кассиопея Белфа-Мерин3[3].

— Принцесса значит, — проговорил он медленно, потом отошел вглубь своей темницы, и контуры его лица скрылись в тенях темных стен. Узкое окно было высоко, и лучи солнца больше падали на проход, но не внутри камеры.

Там, где стояла я, в воздухе плавала утренняя пыль из света и базальтового песка. Выглядело красиво и таинственно.

Надо было уйти, это разумно, нянечка учила меня разумности, но мне было интересно поговорить с этим таинственным человеком, который на бессердечного убийцу похож не был, и я осталась.

— И чья ты дочь? Максайма или Болдуина? — послышалось через минуту с дальнего конца камеры.

— Я дочь короля, — ответила я и стыдливо опустила веки.

— И безжалостной королевы, — договорил он за меня, в его голосе чувствовались нотки отвращения. — Таки зачала, а говорили, бездетная супруга королю досталась.

— Да, к сожалению, я её дочь, — подтвердила хрипло.

Я заметила, как он обернулся, склонил голову набок: любопытный взгляд его уперся в меня. По всей видимости, искал на моём лице её черты, а я и вправду внешне была похожа на маму. Помолчав, он спросил снова:

— А кого ты любишь больше? Маму или отца?

— Тетю, — выдала я правду, не хотелось ему врать. Я не врунья. — Она любит меня.

— А родители что ли нет? Не любят единственное свое дитя? Как же так?

Я покачала головой:

— Не знаю.

Мужчина выступил из тени, с интересом шагнув ко мне:

— А что мама? Сурова?

И в этом вопросе мне почудилось всё: "Заставляет делать то, чего ты не хочешь? Наказывает и тебя, и друзей?"

У меня выступили слезы, я вспомнила сегодняшнее утро и Иссака.

— Эй, ты чего? — Он заметил перемены в моем лице и обеспокоенно нахмурил брови.

— Она сегодня убила моего лучшего друга, — выговорила я дрожащим голосом. — Вороны заклевали его. Она заставила смотре-е-еть.

Сказав это, я заревела. Заревела так сильно, что в темнице сразу всё остальное стихло. Буйные перестали бить по металлическим решеткам, а говорящие уродцы заткнулись.

— Твоя мама… бессердечна. — Больше он не нашёлся что сказать.

— Я просто хотела от всех спрятаться…

— И оказалась здесь, — закивал преступник понимающе. — Неужели охрана это допустила? С каких пор они ведут себя так безалаберно?

Кулачком протерла глаза и полезла в карман, развернула шелковый платок.

― Вот, — я продемонстрировала ему два кусочка бананового пирога и шоколадный пряник, — я несла это Иссаку.

Задержав растерянный взгляд на подношении, он с трудом перевел глаза на меня.

— Но сегодня его казнили, поймали на воровстве. У него совсем никого не было, он хотел есть.

— Ты пригрела бродягу? Вот чудачка! — Он потрепал меня по макушке, после заботливо пригладил темно-русые пряди и присел на корточки передо мной. — Ты чудесная девочка, такой же оставайся, хорошо? Не слушай свою мать. Она исповедует неправильные вещи.

— Ты знаешь, почему она меня не любит? — спросила я, с надеждой заглянув в его добрые глаза.

— Знаю, Касси, — он улыбнулся мне грустными губами, вокруг которых росла густая и длинная, почти черная борода. Он напоминал мне мудрого дедушку, хотя я знала, что он был молод. Просто у него не было слуг, которые бы побрили его. — Она любит лишь себя, а такие люди никого любить больше не способны. Твоей вины тут нет, Касси. Как бы ты ни старалась, заслужить её любовь у тебя не получится. Ни у кого не получится. Не надо это тебе, поняла?

Не надо. Я поняла.

Я неловко протянула ему через решетку руку с шелковым платком. Его брови поднялись.

― Это мне?

— Ты ведь тоже голодный.

Темница вновь зашумела. Я огляделась, все смотрели на банановый пирог в моей ладони, а кто-то облизывал даже свои сухие, потресканные губы. Но они не заслужили, они не были добры ко мне. Смеялись, когда тот ужасный человек схватил меня.

— Поешьте. Иссаку это больше не нужно, — горько шмыгнула я и попыталась улыбнуться так же, как и он мне до это.

Мужчина усмехнулся:

— Смотри, я ведь привыкну к такой еде и не смогу больше тюремную похлебку жевать.

Он сомневался, брать или нет, и я у него спросила:

— А вы любите сладкие пироги?

— Любил когда-то. Уже забыл, какие они на вкус, — вздохнул он чуть грустно, глядя с тёплым прищуром на лакомство.

— Этот банановый. Берите. Завтра я еще принесу.

Он хмыкнул недоверчиво:

— На завтра и рассчитывать не буду, тебя скорее всего накажут и на дверях сто тысяч раз проверят замки, а сегодня с удовольствием угощусь.

Он забрал пирог и пряники, и я спрятала платок в карман. Еще пригодится.

— Ну, беги, — поторопил он меня. — Беги отсюда. Лучше бы тебя не тут нашли.

— Ага, — послушно кивнула я и в спешке споткнулась о каменный сучок на старом полу.

Я оглянулась на волосатого мужчину у меня за спиной, он следил за каждым моим движением.

— Поднимайся и иди, — велел он по-отцовски спокойно.

Голосом, которому я доверилась.

Так что я легко подскочила, невзирая на саднящие ладони. Раны были пустяковые. Он прав: это не так больно, можно и перетерпеть, каждый раз нужно подниматься и идти.

Чуть не забыла!

— Как тебя зовут? — задала я вопрос, уходя. — Ты так и не назвал мне свое имя.

— Элуф. Элуф Ховард.

Глава 2. За таких выходят замуж… ну, лет через десять примерно

За триста шестьдесят два дня до ночи траура во дворце Кассиопея.

В кабинете короля находилось трое человек. Отбросив все светские формы общения, наедине они спорили и решали важные государственные вопросы.

— Я не поддержу этого, Максайм, — советник был не преклонен, на королеву он поглядывал со снисходительным презрением. Знал, откуда дует ветер. Сам король до этого бы не додумался. — Сжечь форт Сет-Йен? Разрушить его, потопить? Нельзя этого делать!

— А что ты предлагаешь? — король напряженно оттянул вниз свой будничный серо-жемчужный камзол, хоть в том надобности и не было, и вновь поднял хмурые глаза: ему самому не нравилась такая потеря, но что поделать? — Там гуляет черная оспа. Тебе известно, как опасна эта болезнь. Она уже скосила тридцать шесть заключенных. А если хворь распространится и выйдет за пределы крепости? Форт уже долгое время не несет военной функции. Кто станет на нас нападать? Кто польстится на наши проклятые земли? Почти три сотни лет на нас не нападал враг, Арчи. Для них мы прокаженные. Неужто по-прежнему считаешь, в форте осталась практическая нужда?