Обрывки прошлого. Фрагментация воспоминаний. Часть вторая

Загорелся зеленый. Племя пришло в движение. Сергей взял два огромных, заляпанных жиром пакета с шаурмой, перекинул их в одну руку, другой ловко подхватил у жены малыша, водрузив его к себе на плечи, как трофей. Весь этот процесс – перераспределение детей, сумок, еды – был отточен, как слаженный танец. Никакой суеты, только эффективная, привычная синхронность. И вся эта шумная, мокрая, пахнущая теперь еще и жареным луком кавалькада двинулась к обочине, где стоял автомобиль. Не старый «Куб», как показалось сначала впопыхах, а добротный, но явно не новый минивэн, весь в мелких царапинах и с потертой наклейкой какого-то детского центра на заднем стекле. Он был припаркован с включенной «аварийкой» в явно неположенном месте, но с таким видом, будто это его законное право.

И вот тогда, усаживая ребенка в кресло и поднимая голову, Сергей взглянул через улицу. Его взгляд скользнул по фигуре в безнадежно испорченном деловом костюме, по лицу, искаженному усталостью и спешкой. На секунду в глазах Сергея застыло простое человеческое любопытство к промокшему незнакомцу. Потом зрачки чуть расширились. Мелькнула искра – не радости, не тепла. Скорее, смутного, отдаленного узнавания. Как когда видишь человека, с которым учился в одном классе, но чье имя уже не можешь вспомнить. Процесс идентификации занял мгновение, и его итогом стал едва заметный, сдержанный кивок. Тот самый кивок, которым обмениваются соседи, случайно встретившиеся в супермаркете, – вежливый, необязывающий, мгновенно отгораживающий личное пространство. Больше ничего. Ни улыбки, ни жеста приблизиться. Кивок – и сразу же, без паузы, все внимание вернулось к своему миру: нужно было пристегнуть малыша, убрать коляску в багажник, рассадить остальных.

Вася перешел улицу. Ноги двигались сами, автоматом. Он продолжил путь к таможенному терминалу, но его внутренний мир, только что заполненный паникой из-за справки, теперь был пуст и звучно гудел от неожиданного открытия. Он все эти годы ошибался. Тщательно лелеемая, кисло-сладкая горечь, которую он изредка ощущал, вспоминая Сергея, была не о том. Он был уверен, что их развела судьба, что Сергей, уехав куда-то типа Москвы (а Вася был уверен, что он уехал «штурмовать столицу»), добился головокружительного успеха, обзавелся связями, деньгами и теперь с высоты своего положения смотрит на него, провинциального менеджера, с холодным пренебрежением. Он выстраивал в воображении образ этакого холодного, глянцевого топ-менеджера с ледяными глазами и тонкой, изящной женой. И вот этот образ, этот краеугольный камень, рассыпался в прах при виде потертого минивэна, пакетов с шаурмой и этой простой, сильной женщины, чьи руки знали, каково это – держать весь этот маленький, шумный мир.

Пропасть между ними оказалась вырыта не карьерой и не деньгами. Ее проложила сама жизнь, ее фундаментальный, бытовой выбор. Сергей выбрал другую материю существования – плотную, тесную, шумную, наполненную до краев простыми заботами и простыми радостями. Его жизнь была про земное притяжение: детские сады, родительские собрания, кредиты на ремонт, выбор между шаурмой и домашними пельменями, эта немыслимая, выработанная годами способность понимать супругу с полуслова, с полувзгляда. А жизнь Васи была про другую гравитацию – орбитальную. Он вращался вокруг других центров: офис, контракты, показатели, тихие ужины в одиночестве или в обществе таких же, как он, деловых партнеров, обсуждение трендов, премии, покупка очередной статусной безделушки в пустую квартиру. Их языки стали не просто разными – они стали принадлежать разным вселенным. И ни один переводчик в мире не смог бы перевести заботу о пресс-папье на столе в заботу о том, чтобы ребенок не промочил ноги.

Он дошел до терминала, отдал документы. Молодой человек за стеклом с лицом, выражавшим хроническую скуку и легкое отвращение ко всему человечеству, взял папку, бегло взглянул и бубнул, не глядя: «Система лежит. Ждите. Минут сорок, не меньше».

Вася не стал спорить. Он молча опустился на жесткий пластиковый стул в углу зала, с которого открывался вид на окно. За стеклом, в которое струились потоки воды, как в гигантском аквариуме, медленно плыли огни портовых кранов, тускло светились окна небоскреба на месте несостоявшейся парковки. Он сидел и смотрел на этот свой город, который когда-то был их общим. И думал о невидимых силах, определяющих траектории. О гравитации. Сила притяжения семьи, этого маленького, теплого солнца, вокруг которого вращался Сергей, оказалась мощнее, непреодолимее любых, даже самых амбициозных деловых проектов. Она беззвучно, но неумолимо увлекла его друга в свою систему, на свою орбиту, где были свои законы, свои праздники и свои, неведомые Васе, катастрофы. А их общее прошлое, та юношеская дружба, что казалась такой прочной, нерушимой, как скалы того самого порта, на котором они мечтали, оказалась хрупкой конструкцией, паутинкой. Она не выдержала не предательства, а простого расхождения курсов. Она не могла удержать ничего, кроме осадка – но теперь осадок этот был не мутной обидой, а кристально чистым, горьким пониманием.

Именно в этом и заключалась вся горечь. В том, что он стал другим человеком, который говорит на чуждом языке. Им стало не о чем говорить. Их диалоги превратились бы в короткие, неловкие обмены фразами, в которых сквозила мучительная вежливость двух бывших близких людей, вдруг осознавших, что все общие темы исчерпаны, а новые – не появляются. Раньше между ними проходила невидимая нить понимания, а теперь – прозрачная, но неодолимая стена из разного опыта, разных интересов и разных кругов общения, которые отказались сливаться в один.

Он вышел из терминала уже в сумерках. Дождь почти прекратился, осталась лишь мелкая, колючая морось. Справка была у него в кармане. Он не побежал, а пошел медленно, уже не замечая влаги, пропитавшей его одежду. Он шел и думал, что, возможно, настоящая цена зрелости – не в количестве подписанных контрактов или в сумме на счете. Она в мужестве признать эти тихие, необратимые расхождения. Признать, что люди, когда-то бывшие частью тебя, просто берут и уходят по своим орбитам, унося с собой общие воспоминания, как сувениры из ушедшей эпохи. И после этого признания – не пытаться их вернуть, не злиться на несправедливость мироздания, а просто, тяжело ступая по мокрому асфальту, продолжать идти по своей собственной, одинокой, но единственно возможной для него траектории. Он дошел до своей машины. Эвакуатора, слава богу, не было. Он сел за руль, и тишина салона, нарушаемая лишь звуком работающего кондиционера, показалась ему вдруг оглушительной после того шума жизни, свидетелем которой он только что стал. Он завел двигатель и медленно поехал домой, к своей тихой, упорядоченной квартире.

***

Именно в этот момент полного, тотального отчуждения, когда земля уходила из-под ног, а старые опоры рушились одна за другой, новое увлечение компании стало для них не просто развлечением, а шумным, вонючим, оглушительным ритуалом саморазрушения, который цементировал их братство и одновременно возводил непроницаемую стену между ними и всем остальным, враждебным миром.

Инициацию, как и многое другое в их жизни, провел Кирилл. Он принес это сокровище не с таинственным, конспиративным видом, не как нечто запретное и пугающее, а с деловым, почти что профессиональным равнодушием, с каким он обычно относился к новым партиям покрышек на шиномонтаже. Это была самокрутка, толстенькая, нелепо пузатая, пахнущая не табаком, а чем-то сладким, травянистым и химическим одновременно, с оттенком жженой пластмассы и аптечной настойки – особая «трава». Но в виде масла. Вываренная, как он говорил, на самом чистом. «Прозрачка».

Местом для ритуала был избран их штаб – дальний, глухой угол за школой, где сама школа образовывала нечто вроде каменного мешка, защищенного от любопытных глаз. Вечер был теплым, влажным, воздух гудел от комаров, и в небе, затянутом городской рыжей дымкой, тускло светилась первая звезда. Кирилл, как верховный жрец нового культа, ловким движением чиркнул зажигалкой, поднес огонь к кончику «косяка», сделал глубокую, профессиональную затяжку, втягивая дым так, будто это был жизненно необходимый кислород, и протянул его Вове. Тот, не моргнув глазом, с привычной уже бесшабашностью, повторил движение, задержал дым в легких и медленно, со стоном удовольствия, выпустил его струйкой в потный вечерний воздух. Потом очередь дошла до Вити. И вот здесь, на этой грани между показной бравадой и животным страхом, начался настоящий театр абсурда.

Витя, пытаясь скрыть робость и внутреннюю дрожь, сжал беломор в пальцах так, как будто пытался удержать живую, ядовитую змею, готовую в любой момент ужалить. Его лицо выражало предельную концентрацию. Он сделал робкую, короткую, судорожную затяжку, и тут же его легкие, не привыкшие к такой адской смеси, взбунтовались. Он закашлялся так, что, казалось, вот-вот вывернет наизнанку все свои внутренности. Он задыхался, хватая ртом воздух, его лицо покраснело, как спелый помидор, из глаз брызнули слезы. Он кашлял, смеялся сквозь спазмы и снова кашлял, вызывая оглушительный, нервный хохот остальных.

– Легче, братан, не торопись, дым то не глотай, – усмехнулся Вова, с наслаждением наблюдая за этой пантомимой, – это тебе не ментоловый «Море».

Потом пришла очередь Васи. Он взял теплую, чуть влажную от многих рук и слюны самокрутку. Запах был отталкивающим, назойливым, он въедался в слизистую, вызывая легкий рвотный позыв. Он сделал небольшую, пробную затяжку. Едкий, обжигающий дым ударил в горло, пополз в легкие, наполняя их странной, тяжелой тяжестью. Он задержал его, как видел у других, считая про себя секунды. Мир на мгновение замер, звуки отдалились, а потом его накрыло волной. Не эйфории или просветления, а странной, ватной пустоты. Голова стала тяжелой и не своей, мысли замедлили свой бег, превратившись в вязкую, тягучую субстанцию. Звуки стали приглушенными, как из-под толстого одеяла или слоя воды. Он почувствовал легкую, подкатывающую к горлу тошноту и странное, беспричинное, идиотское желание смеяться над перекошенным от кашля лицом Вити.

Вновь первые опыты спустя какое-то количество нет были комичными, нелепыми и в какой-то мере жалкими. Кто-то, накурившись, начинал беспричинно, истерично хохотать над трещиной в асфальте, находя в ее извивах сакральный смысл и сходство с картой мира. Кто-то, наоборот, впадал в глубокий, немой ступор и мог просидеть не двигаясь, уставившись в одну точку на ржавом боку гаража, пытаясь разгадать тайну мироздания, скрытую в потеках ржавчины. Витя, разок перебрав, уверял всех, что видит, как «воздух шевелится, как желе, и в нем плавают разноцветные шарики». Их координация нарушалась, речь замедлялась, слова путались, а попытки встать и дойти до угла, чтобы справить малую нужду, выглядели как неуклюжие, забавные упражнения в замедленной съемке, часто заканчивающиеся падением или столкновением с невидимой преградой.

Но очень быстро, с пугающей скоростью, это стало рутиной, частью их быта, таким же неотъемлемым ритуалом, как утреннее умывание. Ежедневный алгоритм был прост, точен и отработан до автоматизма. После школы, а часто и вместо нее, они скидывались. Покупка дешевого пива в двухлитровых пластиковых бутылках и «косяков» у Кирилла, который, будучи прагматиком, быстро наладил нехитрые, но стабильные «поставки». Поиск укромного, скрытого от посторонних глаз уголка. Чаще всего – темный, пахнущий мочой, мусором и вековой пылью подъезд в соседней девятиэтажке, где жильцы давно махнули на все рукой. Или все те же задворки родной школы, когда окончательно стемнеет и последний охранник, звякая ключами, уйдет домой. Они садились на холодный бетон ступеней. С шипением откручивалась пробка с пивной бутылки. Закуривался косяк. И начиналось их великое, бессмысленное и трагическое действо.

Разговоры под кайфом приобретали сюрреалистический, псевдоглубокий оттенок. Им самим они казались гениальными, пророческими, они чувствовали, что касаются тайн бытия, но на самом деле это был бессвязный, пустой бред, лишенный смысла, как сновидение, которое кажется осмысленным только внутри самого сна.

– А вот представь, – говорил Витя, его глаза были остекленевшими, зрачки расширенными, – что мы все… не мы. А нас просто кто-то играет. Как в игре. И вот он, тот, кто играет, вышел покурить, отвлекся, а мы тут сидим и сами по себе. И думаем, что мы свободны.

– А если он не вернется? – философски, с набитым ртом, отвечал Вася, чувствуя, как его собственная мысль плывет по замкнутому кругу, как заезженная пластинка, снова и снова натыкаясь на одну и ту же бороздку. – Если он забудет про нас?

– А пофиг. Мы же не узнаем. Мы никогда ничего не узнаем наверняка.

Они могли часами, с серьезным видом посвященных, обсуждать, какого цвета мысль, или что чувствует асфальт, когда по нему ходят, или куда девается время, когда ты засыпаешь. Смех был нервным, взрывным, часто – абсолютно без причины, истеричным, переходящим в слезы. Пиво глушило тошноту и сухость во рту, а та, в свою очередь, усиливает и искажала действие пива, создавая гремучую, разрушительную для сознания смесь, которая уносила их все дальше от берегов реальности.

Но эффект был не только в этих бессвязных разговорах. Появлялось стойкое, пронизывающее все существо, физически ощутимое чувство отстраненности. Школа с ее дурацкими правилами, родители с их вечными упреками и непонятными тревогами, проблемы, будущее, которое маячило на горизонте мрачной, неотвратимой тучей, – все это отодвигалось, становилось плоским, не имеющим объема, как картинка на экране старого телевизора. Исчезала тревога, грызущее чувство собственной неполноценности, боль от потерь, но исчезали и все остальные, светлые чувства. На смену им приходила легкая, но навязчивая, ползучая паранойя. Им начинало казаться, что прохожие смотрят на них с особым, подозрительным вниманием, что за углом притаился наряд милиции, что их шепот подслушивают, а в темных окнах домов мелькают чьи-то враждебные тени. Они начинали говорить шепотом, бросать тревожные, быстрые взгляды на вход в подъезд, вздрагивать от любого шороха, от скрипа двери или отдаленного шага. Мир превращался в поле потенциальной угрозы, а их маленькая компания – в единственный оплот безопасности.

Это был уход. Не в виртуальную реальность, где они хотя бы были активными действующими лицами, пусть и в чужой войне, а в реальность химическую, внутреннюю, пассивную. Мир за пределами их тесного, вонючего круга терял краски, запахи, вкус, всякое значение. Вася смотрел сквозь запотевшее, грязное стекло подъездного окна на людей, спешащих по своим, неведомым ему делам, и они казались ему механическими, бездушными куклами, лишенными смысла, марионетками в чужом, неинтересном спектакле. Его собственная жизнь, его тело, его мысли – все было окутано плотным, ватным туманом, сквозь который едва пробивались смутные очертания реальности. В этом тумане было безопасно, тепло и ничего не нужно было решать. Не нужно было думать о Сергее, предавшем их дружбу, о насмешках Тани и Лены, о двойках в дневнике, о туманном, пугающем и, скорее всего, беспросветном будущем. Нужно было просто сидеть на холодном полу, пить теплое, горькое пиво, передавать по кругу «косяк», вдыхать этот едкий, сладковатый дым и чувствовать, как границы между тобой и твоими друзьями растворяются, как границы собственного «я», в этом общем, отравленном, гнетущем и таком притягательном забытье. Они были больше, чем друзья. Они были сообщниками, членами одного ордена. И это бегство с каждым днем, с каждой новой затяжкой становилось все длиннее, все стремительнее.

***

Слух о Маше распространился по микрорайону очень быстро. Новость была настолько невероятной, что сначала ее приняли за дурную шутку. Маша? Та самая Маша с глазами, в которых когда-то плавала вся вселенная глупостей и восторга? Та, чей смех мог составить конкуренцию по громкости школьному звонку? Она теперь работала в «Катакомбах»? У Гали? Это было все равно что узнать, что твоя первая учительница ушла в стриптизерши – информация не укладывалась в голове, вызывая странную смесь возмущения, любопытства и какой-то непонятной вины.

Для Васи это известие стало ударом ниже пояса, причем таким, который бьет не в реальность, а в ностальгию. Оно било в тщательно сохраняемый в памяти образ: Маша, та школьница со свалившимся набок хвостом волос орет на них, что они идиоты, за то, что запустили ее портфель на крышу гаража. Мысль была настолько нелепой, что он сначала даже не поверил.

Но для их компании, этой веселой братвы оторв, этот факт стал скорее пригласительным билетом на закрытый просмотр. «А че, сходим к Машке в гости, проведаем старую подружку», – бросил как-то Вова, и в его голосе слышалась не ностальгия, а тот же азарт, с каким они шли отжимать деньги у семиклашек. Это был прекрасный повод для очередного «выезда на природу», коей для них были темные углы «Катакомб».

Тот вечер в подземном клубе отличался от всех предыдущих. Это была не просто тусовка, а настоящая вакханалия, пир во время чумы, устроенный с таким размахом, будто завтра должен был наступить конец света, а все компьютеры должны были взорваться, выпустив на свободу злых духов, долгие годы копившихся в недрах их видеокарт. Сама Галина, нарушая свое священное правило «никакого своего алкоголя», на этот раз смотрела на все сквозь пальцы, а точнее, сквозь очередную серию своего бразильского сериала, поглощаемую ею с таким выражением лица, будто она разгадывает теорию струн.

И адское пойло хлынуло рекой. В воздухе, и без того напоминавшем по составу загазованный центр города с утра, теперь плавали тяжелые, почти осязаемые волны перегара, сладковатого дыма травы и едкого, дешевого парфюма, которым некоторые девчонки тщетно пытались забить все остальные запахи, создавая вместо этого гремучую смесь, пахнущую то ли борделем, то ли химической лабораторией.

Музыка из колонок была не игровой, а какой-то какофонической, техно-ярой, которая не столько звучала, сколько физически давила на грудную клетку, вышибая остатки кислорода из легких. В полумраке, под низкими, давящими сводами, похожими на череп гигантского доисторического животного, метались искаженные гримасами лица, тела сходились в неловких, пьяных танцах, напоминавших скорее конвульсии раненых животных, чем осмысленные движения. Кто-то орал, подпевая несуществующим словам, кто-то уже лежал в углу, бессмысленно уставившись в потолок и, вероятно, созерцая там великие тайны мироздания. Свет от единственной незащищенной лампы мигал, как предсмертная агония светлячка, выхватывая из тьмы то гримасу идиотского смеха, то маску рвоты, то блеск стеклянных, никого не видящих глаз. Это была не вечеринка. Это был ритуал коллективного самоуничтожения, общая агония, заглушающая личные трагедии грохотом и вонью.

Вася, Витя и их компания влились в этот хаос, как свои, словно они были запрограммированы на такое существование. Они быстро нашли свой угол, расселись, извлекая оттуда свои сокровища. Пиво, водка, разбавленная теплым, липким соком из пакета, косяки – все пошло в ход, как запчасти на конвейере. Витя, чей организм, казалось, был создан для демонстрации всех стадий алкогольного отравления в реальном времени, почти сразу перебрал. Его лицо приобрело благородный, землистый оттенок, он сидел, свесив голову между колен, и монотонно покачивался, напоминая маятник, отсчитывающий последние секунды его связи с реальностью.

Кому-то из ребят с «вечерки», парню по имени Степан, стало плохо. Он, спотыкаясь и напоминая зомби из не очень страшного фильма, побежал к условному туалету – темному закутку с дырой в полу, который местные в шутку называли «портал в иное измерение». И вскоре оттуда донесся звук бьющегося о стены тела, хриплые, животные стоны и приглушенное бормотание, в котором угадывались то ли молитвы, то ли матерные проклятия в адрес производителей выпивки. Никто не обратил внимания. Это было нормой, частью фонового шума, как гул системных блоков.

Вася пил, но пьянел как-то странно, отстраненно. Эта вакханалия, вместо того чтобы захватить его, вызывала у него глухое, тошнотворное беспокойство, словно он был единственным трезвым человеком на корабле дураков, который вот-вот должен был налететь на айсберг. Ему не хватало воздуха. Сквозь дым и грохот он пытался разглядеть Машу. И вот он увидел ее.

Она сидела за стойкой Галины, сгорбившись, втянув голову в плечи, как черепаха, пытающаяся спрятаться в своем панцире от надвигающейся опасности. Она не смотрела по сторонам, ее взгляд был прикован к собственным рукам, лежавшим на коленях, будто она пыталась разгадать линии на своих ладонях и найти там ответ на вопрос, как она оказалась в этом месте. На ее лице не было ни ужаса, ни отвращения – лишь пустое, усталое равнодушие, которое было страшнее любого крика. Она была здесь, в самом сердце ада, и казалась его самым безучастным и самым несчастным обитателем, этаким ангелом, случайно залетевшим на завод по переработке отходов.

У Васи пересохло горло. Ком стоял такой, что было трудно дышать. Ему срочно нужно было воды. Отпив из своей бутылки теплого, отдающего пластиком пива, он только усилил тошноту. Нужна была обычная вода, простая, чистая, не отравленная химией. Он поднялся, оттолкнув кого-то мягкого и безвольного, похожего на большой мешок с костями, и побрел вглубь подвала, туда, где, как он смутно помнил, был небольшой подсобный закуток с раковиной, которая, по слухам, иногда даже давала воду, а не просто издавала угрожающие булькающие звуки.

«Катакомбы» были настоящим лабиринтом, спроектированным, как будто, сумасшедшим архитектором, вдохновленным игрой «Doom». Пройдя мимо рядов гудящих, перегретых компьютеров, от которых исходил жар, как от маленьких печек, он очутился в узком, темном коридоре. Здесь свет единственной лампочки был таким же тусклым и беспомощным, как свеча в склепе. Воздух здесь был еще тяжелее, пахло старой плесенью, мышиным пометом и чем-то кислым, напоминающим прокисшие щи. Он шел, держась рукой за шершавую, влажную на ощупь стену, его шаги глухо отдавались в звенящей тишине, контрастирующей с оглушительным грохотом основного зала.

Он ошибся дверью. Вместо подсобки он толкнул первую попавшуюся, полуразрушенную, висящую на одной петле, как зуб пьяного старика. И застыл на пороге, пораженный, как будто наткнулся на запретную гробницу фараона, которую лучше бы и не открывать.

Это была маленькая, почти круглая комната, вероятно, бывшая вентиляционная камера или каземат для особо провинившихся. В центре, на голом бетонном полу, лежал грязный, замызганный, когда-то белый матрас. Он был в странных, желто-коричневых разводах неопределенного происхождения, усыпан окурками, и от него шел тяжелый, затхлый запах пота, секса и отчаяния – аромат, который можно было бы назвать «ароматом безысходности», если бы кто-то решил его бутилировать. И на этом ложе из грязи и пепла, в тусклом свете, падающем из коридора, лежали двое. Галина и Дима.

Димка был одним из школьных «дурачков», старшеклассником с наглым, привыкшим к безнаказанности лицом, которое он, видимо, отращивал с детского сада. Он был без штанов, его тощее, жилистое тело было бледным и потным, как сырая рыба, выброшенная на берег. Галя, ее огромное, расплывшееся тело, было прижато к нему. Ее юбка была задрана, лицо, обычно выражавшее лишь сонное равнодушие ко всему миру, теперь было искажено гримасой не удовольствия, а какого-то животного, жадного напряжения, будто она не предавалась любовным утехам, а пыталась вскрыть сейф зубами. Это не была романтика, не была даже похоть в ее привычном понимании. Это было что-то первобытное, грязное, отвратительное, как спаривание гиен на свалке. Зрелище было настолько пошлым, настолько лишенным даже намека на человеческое, что у Васи перехватило дыхание.

Ему стало физически плохо. Волна тошноты подкатила к самому горлу. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног, а все его смутные, подсмотренные в плохих фильмах и вычитанные на стенах подъездов представления о сексе, в одно мгновение рухнули, обнажив голую, уродливую, биологическую правду, лишенную всякой романтики. Это был удар под дых, разрушающий последние остатки каких бы то ни было иллюзий, причем удар, нанесенный не абстракцией, а конкретной парой тел на грязном матрасе в компьютерном клубе. Он отшатнулся, споткнулся о какой-то железный хлам и, чуть не падая, бросился прочь, назад, в шумный зал, где этот кошмар хоть как-то растворялся в общем хаосе, как капля дерьма в бочке с помоями.

Он бежал по коридору, слепой от отвращения и паники, и наткнулся на кого-то твердого и неподвижного, как скала. Он поднял голову. Перед ним стоял Стас.

Стас не был похож на них, на этих вечно суетящихся, пьяных пацанов. Он был взрослее, лет двадцати пяти, и казался пришельцем из другого, более жесткого измерения. Бывший боксер, а ныне, по общим слухам, «кидала» – тот, кто решал проблемы не словами, а кулаками и кто брал деньги за «крышу», причем крышу эту он, судя по всему, мог запросто обрушить на голову неплательщика. Его лицо было картой былых побед и поражений, с мясистым, раздробленным когда-то носом и холодными, как агат, глазами, в которых не читалось никаких эмоций, кроме, пожалуй, легкой скуки. Он стоял, заложив большие, покрытые шрамами костяшками руки за ремень своих дорогих, явно не купленных на распродаже джинсов, и смотрел на Васю. Смотрел не как на человека, а как на помеху, на биологический объект, который нужно оценить на предмет угрозы и либо устранить, либо проигнорировать.