Обрывки прошлого. Фрагментация воспоминаний. Часть вторая

Максим Леонов

Обрывки прошлого. Фрагментация воспоминаний. Часть вторая

Осколки эпохи.

Владивосток осенью – это не город, а портовый терминал между небом и морем, где стихии договорились о перемирии, но никогда его не соблюдают. Свинцовые тучи, пришвартованные к сопкам, низко провисали над Амурским заливом, и с них частыми, колючими порциями сыпался дождь. Он был не столько водой, сколько состоянием воздуха – ледяной, пронизывающей взвесью, которая забивалась под одежду, стекала за воротник и методично выжигала последнее тепло из костей. Ветер, настоящий хозяин этих мест, гудел мимо пляжа, где летом ступить негде, и свистел в щелях машины, раскачивая кузов на рессорах, словно пытаясь сорвать его с места и унести в серую, кипящую пеной пучину.

На парковке напротив маяка Токаревского, стоял новенький темно-синий лексус. Изумрудный, отполированный до зеркального блеска. Внутри, отгороженный от хаоса двойным стеклом и системой климат-контроля, сидел Вася. Сорок пять лет. Возраст, когда подводишь первые итоги своей жизни, и с холодным удивлением понимаешь, что вроде бы прошло очень много, а все то, о чем ты парился еще 10 лет назад, теперь особо смысла не имеет.

Он сидел, не двигаясь, сгорбившись над рулем, и смотрел сквозь мутный вихорь на лобовом стекле. За этим водяным занавесом клубилась и бурлила стихия – ветер гнал по серой, пенной воде белые гребешки волн, и далекий, низкий гул прибоя был басовым фоном для его завывания. Мысли текли вяло, уставше, как этот дождь. Ипотеки, кредиты, заёмы. Годовые отчеты. Встреча с налоговым консультантом завтра в десять, бухгалтерами, юристами. Бесконечная, отлаженная цепочка дел, которые нужно сделать, проблем, которые нужно «решить», чтобы завтрашний день наступил ровно таким же, как вчерашний. Он вроде бы был успешен, по меркам этого города. Свой небольшой, но стабильный бизнес по логистике, дорогая машина, несколько квартир под сдачу и просторная квартира в «новой» части города с панорамным видом на тот самый залив. Все атрибуты сложившейся, состоявшейся жизни. Но почему-то именно сейчас, в этой дорогой, комфортной капсуле на самом краю земли, он чувствовал себя не капитаном своего корабля, а высокооплачиваемым, уставшим менеджером, который из последних сил поддерживает на плаву чужую мечту. Свою ли?

Резкий, вибрирующий звук разорвал уютное гудение двигателя и монотонный шум дождя. На центральном экране, похожем на взлетно-посадочную полосу, всплыло имя: «Евгений Петрович». Главный кредитор, партнер, а по совместительству – источник перманентной, фоновой головной боли, знакомой до тошноты.

Вася вздохнул, провел ладонью по лицу, смахивая несуществующую пыль и собираясь с духом, и нажал кнопку на руле.

– Слушаю, Женя, – его собственный голос прозвучал хрипло, он прочистил горло.

– Василий, привет. Ты по контракту с «Пасифик Марин»? – голос в динамиках был ровным, деловым, отшлифованным тысячами подобных разговоров. Ни капли лишних эмоций. Такие диалоги давно стали звуковым фоном его существования.

—А что-то не так? – Вася почувствовал, как непроизвольно сжимаются пальцы на руле.

– Там по пункту семь кое-какие нюансы вылезли. Их юристы опять за своё, гнут свою линию. Цену пытаются сбить в последний момент. Нужно будет решить вопрос. Деньги уже не те, чтобы церемониться, сам понимаешь.

Фраза «решить вопрос» прозвучала с таким привычным, натренированным цинизмом, что Вася почувствовал во рту привкус горечи, как от плохо заваренного кофе. Решить вопрос – это был целый язык, кодекс его жизни. Это означало найти рычаги, надавить, договориться в обход официальных процедур, кивнуть нужному человеку в кабинете, «отблагодарить» нужного чиновника. Вся его жизнь последних пятнадцати лет состояла из «решения вопросов». Он стал виртуозом в этом деле, но каждый успех оставлял на душе тонкую, невидимую пыль.

– Понял, – сухо, почти механически ответил он. – Свяжусь с ними. Завтра с утра займусь.

– Отлично. Жду отчета. Всего.

Связь прервалась. В салоне вновь воцарились лишь завывание ветра, далекий рокот океана и почти неслышный шепот климат-контроля. Вася откинул голову на мягкий, прохладный кожаный подголовник и закрыл глаза. Пустота. После таких звонков всегда оставалась странная, гулкая пустота, которую не могла заполнить ни одна, даже самая крупная сумма на счету. Он был решателем чужих проблем, поставщиком решений, но в тишине собственного автомобиля не мог найти ответа на один-единственный вопрос: когда именно его собственная жизнь превратилась в такой же контракт, по пункту семь которого постоянно возникали «нюансы»?

Его пальцы, будто сами по себе, потянулись к сенсорному экрану радио, чтобы заглушить эту нарастающую внутреннюю тишину. Он листал пресеты – бодрые голоса диджеев, бит очередного западного хита, что-то похожее на шансон. И вдруг эфир поймал волну какой-то ностальгической частоты. Из четырех стодолларовых динамиков, сквозь легкий шип, словно из-под толщи лет, полились первые, узнаваемые с полусаккорда звуки – меланхоличный, чистый, бесконечно одинокий перебор гитары. Сердце дрогнуло и сжалось в груди, как от внезапного укола. Это была она. Песня одной известной попсовой группы конца 90-х – начала нулевых. Та самая песня, которую он не слышал, наверное, лет двадцать, сознательно избегая ее, как избегают старых, выцветших писем, которые слишком больно перечитывать.

Он не услышал слов. Он услышал запах – весенних лип на своем районе, где он вырос, смешанный с соленым бризом. Он услышал ощущение – прохладного пластика кассетного плеера в кармане и грубой ткани джинсовой куртки. Он увидел не картинку, а вспышку – слякоть апреля на разбитой дороге, отблеск заката в тысячах окон, бесконечную, пьянящую дорогу, уходящую в будущее, которое тогда казалось сияющим и бескрайним.

Это было не воспоминание. Это было как землетрясение в памяти. Тихий, беззвучный разлом, прошедший через все этажи его сознания. Влажный, комфортный салон с запахом кожи и озоном растворился, испарился. Его не было. Был только этот гитарный перебор, впивающийся в самое нутро, и рождаемая им пронзительная, невыносимая ясность: где-то там, в этой бушующей темноте, остался он другой – молодой, безумный, верящий в огонь, а не в баланс, парень в потрепанной кожанке, и он смотрел на него, сорокапятилетнего Васю, сидящего в дорогой машине у молчащего маяка, с немым вопросом и укором.

Звук песни смолк, сменившись на бодрые, бездушные позывные федеральных новостей. Вася резко, почти с яростью, ткнул в экран, выключая радио. В салоне воцарилась тишина, но теперь она была иной – неудобной, гнетущей, вибрирующей от только что прозвучавшего эха.

Он снова был здесь. В коконе технологий и комфорта. У маяка, который больше никого никуда не вел. Сорокапятилетний мужчина с вопросами, которые нужно решать» Он медленно, почти ритуально, завел машину. Щетки плавно очистили стекло, открыв безжалостно четкий вид на бушующее, серое, бесконечное море.

Но теперь он видел сквозь него. Он смотрел в пронзительную весну почти тридцатилетней давности, в тот ветер, что пах не солью и разложением, а пыльцой и свободой. Он был по разные стороны звука. Эти обрывки памяти легли на плечи тяжелым, холодным грузом. Точка отсчета была пройдена. Оставалось только понять, куда же он, в итоге, пришел.

***

Весна в том году наступала на Владивосток с нерешительностью застенчивого гостя, не знающего, ждут ли его здесь по-настоящему. Она пробивалась сквозь плотную завесу зимней спячки не ярким маршем, а робкими, отчаянными вылазками. Март владел городом как скупой и неопрятный хозяин, не желавший уступать свои владения. Воздух на улице Невельского был густым и тяжелым, насыщенным влагой, которую нельзя было назвать ни туманом, ни дождем. Это была взвесь – микроскопические частицы морского бриза, выхлопных газов от бесчисленных праворульных иномарок, выдыхаемой земли и чего-то еще, необъяснимого, что являлось духом этого места, этого времени.

День выдался странным, выморочным. Солнце, бледное и жидкое, как разведенное молоко, светило сквозь слои перистых облаков, но не грело, а лишь подсвечивало унылую картину пробуждения спального микрорайона. Дома, в основном панельные девятиэтажки-«крейсера» (но и 12-этажки «свечки») стояли молчаливыми серыми громадами. Их фасады, когда-то белые или кремовые, потемнели от времени, дождей и пыли, покрылись потеками и язвами осыпающейся штукатурки. По стенам-панелям тянулись черные усы воды, с расстояния смотрясь как грязь.

Дворы представляли собой лоскутное одеяло из утрамбованной, потрескавшейся земли, островков побуревшей, вымокшей за зиму травы и асфальта, испещренного заплатками ремонтов, которые были лишь бледным подобием борьбы с всеобщим разрушением. Детские площадки – ржавые каркасы качелей-«лодочек», горки с облупившимся пластиком и песочницы, больше напоминавшие скопище мусора, где среди песка угадывались осколки бутылок, окурки и фантики. Повсюду валялись пустые пачки от «явы», «бонда», «винстона», жестяные банки из-под дешевого пива и пластиковые бутылки.

С крыш долго и монотонно капало. Эта капель была саундтреком ранней весны – назойливым, бесконечным, действующим на нервы. Вода, стекавшая с крыш, была грязной, бурой, уносила с собой частички прошлогодней листвы, скопившейся в желобах, и ржавчину с железных деталей. Она размывала и без того грязный асфальт, образуя унылые, мутные ручейки, которые медленно текли к забитым ливневкам. Запахи были сложными и противоречивыми: свежий, соленый ветер с залива, долетавший сюда порывами, смешивался с кисловатым душком оттаявшей земли и гниющих органических остатков, а подъезды пахли старой пылью, вареной капустой и еще чем-то звериным – возможно, котами, которых здесь обитало великое множество.

И повсюду – машины. Праворульные «Тойоты», «Ниссаны», «Митсубиси». Они стояли вкривь и вкось, занимая и без того скудное дворовое пространство, теснясь у подъездов, на газонах. Одни – относительно свежие, «пригнанные» недавно, другие – видавшие виды, с помятыми крыльями, битыми фарами, с затертыми до дыр салонами. Они были таким же символом времени, как и эти серые дома, – желанным, но часто убогим окном в другой, казавшийся богатым и ярким мир.

Вася шел по этому знакомому, до боли родному и одновременно чужому пейзажу. Его ноги автоматически обходили глубокие лужи и особенно зияющие трещины в асфальте. Он смотрел на все это и чувствовал странную смесь тоски и отчуждения. Эти дворы, эти гаражи-ракушки, это поле за домами, где когда-то гоняли в футбол, – все это было территорией его детства, его отрочества. Здесь он был своим. Но теперь, в шестнадцать лет, он смотрел на все иначе. Он видел не потенциальное поле для игр, а унылую, провинциальную рутину. Он замечал обшарпанность подъездных дверей с сорванными замками, граффити на стенах, состоящие чаще всего из нецензурных слов и примитивных рисунков, мусор, который никто не спешил убирать.

Его друг Витя жил в одной из таких девятиэтажек на втором этаже. Грязные ступени, стены, исписанные и исчерченные. Запах – коктейль из сотен обедов, табачного дыма, моющих средств и человеческого быта.

Вася постучал. Дверь открыл Витя. Он выглядел уставшим, но в его глазах горел какой-то новый, незнакомый огонек.

– Заходи, – сказал он, и в голосе его слышалось возбуждение. – Смотри, что у нас появилось.

Комната Вити была их штабом. Но сегодня в ней царил не привычный творческий беспорядок, а атмосфера священнодействия. В углу, на старом, прогибающемся под его весом столе, стояло нечто, чего Вася раньше видел только в журналах или по телевизору. Персональный компьютер.

Это не был серый, безликий ящик. Это был артефакт, объект почти мистический. Системный блок цвета слоновой кости, массивный, с вертикальным приводом для дискет и кнопкой-тумблером, которая включалась с громким, увесистым щелчком. Рядом стоял монитор с выпуклым, темным экраном, отражавшим, как плоское зеркало, всю комнату в искаженном виде. Клавиатура, тяжелая, с высокими, упругими клавишами, которые при нажатии издавали громкий, отчетливый стук. Мышь – с шариком внутри и таким толстым шнуром, что его, казалось, можно было использовать в качестве альпинистской веревки.

– Celeron! – с почти религиозным благоговением произнес Витя, проводя рукой по системному блоку, как бы смахивая невидимую пыль. – Мать подарила… Материнка какая-то… ASUS, кажется. Сто тридцать три мегагерца. И оперативки… целых шестьдесят четыре мегабайта. Представляешь?

Вася не представлял. Он смотрел на это чудо и чувствовал, как его мир, до сих пор ограниченный двором, школой, кассетным плеером и посиделками в подъезде, вдруг рухнул, чтобы в тот же миг начать стремительно расширяться. Это была не просто техника. Это был портал. Клава, мышь, мерцающий экран – все это было волшебными инструментами, ключами к неизведанным мирам.

Они не играли в игры и не слушали музыку – по крайней мере, не сразу. Первые часы ушли на простое взаимодействие с машиной. На изучение Windows 98 с ее ярко-синим градиентом и пиктограммами, которые казались верхом дизайнерской мысли. На запуск «Блокнота» и печать бессмысленных фраз, просто чтобы видеть, как буквы возникают на экране. На игру в «Сапера» и «Косынку», которые были встроены в систему и от которых невозможно было оторваться.

Магия была в самом процессе. В гуле кулера, в мерцании экрана, в щелчках жесткого диска. Эта машина дышала, жила своей, непонятной им жизнью, и они, как неофиты, прикасались к этой жизни, пытаясь ее постичь. Они слушали музыку – да, ту самую «кислоту», тяжелые трансовые композиции, которые они скачивали целыми вечерами через модем, ворочавшийся и шипящий, как разгневанный зверь. Звук, идущий из колонок, уже не с кассеты, а с цифрового файла, казался им чище, современнее, более соответствующим этому новому, рождающемуся прямо у них на глазах миру.

Их разговоры изменились. Теперь они велись не только о дворовых делах или школьных новостях, а о «мегагерцах», «оперативной памяти», «винчестере» на неслыханные шесть гигабайт. Они говорили о программах, о том, как записать CD – это было сродни магии, – о первых сайтах, которые им удавалось найти в этом бескрайнем, новом океане под названием Интернет.

И на фоне этого технологического прорыва их старые уличные привычки, их дворовая романтика стали казаться чем-то архаичным, ушедшим. Они по-прежнему проводили время вместе, но теперь их тусовка все чаще перемещалась из подъездов и дворов в эту комнату, к мерцающему экрану монитора. Их дружба приобрела новое измерение – они стали соучастниками большого открытия, пионерами виртуального фронтера, который манил их куда сильнее, чем знакомые, обшарпанные улицы Невельского.

***

Именно в этот момент перемен особенно явственной стала перемена в Маше. Если раньше ее отдаление было едва заметным, похожим на легкую дымку, то теперь оно проявилось с пугающей четкостью. Она не просто реже приходила – она будто переместилась в иную реальность, параллельную их мальчишечьей вселенной, населенную процессорами и модемами.

Однажды, через неделю после появления компьютера, она все же зашла. Она стояла на пороге комнаты Вити, и Вася впервые с такой ясностью увидел пропасть, их разделявшую. Она была не просто одета по-другому – в узкие джинсы и короткую куртку, вместо мешковатых штанов и толстовки, в которых они привыкли ее видеть. Изменилось что-то в самой ее сути. В ее позе, в повороте головы, в том, как она смотрела на них – не как на старых друзей, а как на нечто слегка чужеродное и непонятное. Ее взгляд скользнул по системному блоку, по проводам, опутавшим стол, и в нем не было ни капли того благоговения, что застыло на лицах Васи и Вити. Была лишь вежливая, отстраненная вежливость.

– Ну, как ваш… комп? – спросила она, и в голосе ее прозвучала легкая, почти неуловимая снисходительность, с какой взрослые говорят о детских увлечениях.

Витя, не заметив подтекста, с жаром запустился в объяснения о мегагерцах и оперативной памяти. Маша кивала, делая вид, что слушает, но Вася видел – ее взгляд блуждал по комнате, по знакомым плакатам, которые вдруг показались ему убогими и детскими на фоне этого высокотехнологичного чуда. Она пробыла всего минут десять, сославшись на дела, и ушла, оставив после себя в воздухе странное ощущение пустоты и неловкости.

– Чего это она? – удивился Витя, уже снова погружаясь в изучение настроек видеокарты.

Вася промолчал. Он не мог объяснить этого словами, но чувствовал это всем нутром. Дело было не в компьютере. Компьютер был лишь катализатором, ускорителем процессов, которые и так уже шли полным ходом. Маша взрослела. И делала она это иначе, чем они. Ее взросление было не внешним, не техническим – оно было внутренним, глубоким, физиологическим. Ее мир теперь вращался вокруг других осей: вокруг сложных, невысказанных отношений с подругами, вокруг трепетного изучения собственного отражения в зеркале, вокруг первых, еще робких, но таких важных мыслей о том, как на нее смотрят мальчики – не как на друга-сорванца, а как на девушку.

Они же, Вася и Витя, застряли в своем переходном возрасте, растянутом между дворовым футболом и виртуальными мирами. Их взросление измерялось в мегагерцах и гигабайтах, в умении взломать игру или найти редкий музыкальный трек. Их интерес к девушкам был пока абстрактным, больше теоретическим, замешанным на подростковой браваде, но не на настоящем, глубоком влечении. Они были все теми же мальчишками, только с новыми, сложными игрушками.

А Маша уже становилась женщиной. И этот процесс был одиноким, интимным, не предназначенным для мужских глаз. Ей было неинтересно слушать о технических характеристиках, ей было скучно часами наблюдать, как они копаются в настройках. Ее мир требовал эмоций, тонких намеков, разговоров по душам, совместных прогулок – всего того, что казалось им, мальчишкам, нелепым и бессмысленным.

Вася видел, как она на переменах в школе уже не носилась по коридорам с их бандой, не участвовала в общих потасовках. Она стояла в кругу подруг, и они о чем-то шептались, потом взрывались звонким, каким-то новым, взрослым смехом. Она научилась определенным образом поворачивать голову, поправлять волосы, ее жесты стали плавнее, осознаннее. Иногда, ловя на себе ее взгляд, Вася видел в нем не прежнюю простодушную открытость, а какую-то завесу, сложную смесь любопытства, снисхождения и легкой грусти. Она опережала их, и она знала это. И это знание неизбежно отдаляло ее.

Они больше не были «Васька, Витька и Машка» – неразлучной троицей, способной сообща придумать себе приключение на целый день. Теперь были «пацаны с компьютером» и «девчонки со своими делами». И самая горькая ирония заключалась в том, что, открывая для себя целые вселенные в мерцании монитора, они навсегда теряли ту маленькую, но такую важную вселенную, что звалась их общей дружбой. Вася, глядя в холодную гладь экрана, отражавшую его собственное, еще детское лицо, смутно чувствовал эту потерю. Он понимал, что пересекает некую грань, обратного пути из-за которой нет. И где-то там, по ту сторону этой границы, оставалась Маша – уже почти незнакомая девушка с грустными глазами, в которых он с трудом узнавал ту самую девчонку, что когда-то смело лезла с ними в любую драку.

***

Тот апрель тянулся, как плохо смотанная магнитная лента, с повторами, помехами и внезапными обрывами на самом интересном месте. Он был полон обещаний, которые не спешил сдерживать: солнце, появляясь из-за свинцовых туч, лишь подсвечивало унылую действительность, но не грело; почки на чахлых деревьях набухали, но не распускались; с крыш звонко капало, но это не звук обновления, а навязчивый, монотонный аккомпанемент к общей разбитости. Первомайские праздники на горизонте манили иллюзорной свободой, но пока что лишь подчеркивали унылую, замкнутую орбиту школьных будней. Эйфория от компьютерного чуда, перевернувшего их мир несколько недель назад, окончательно рассеялась, уступив место трезвому, почти горькому осознанию: «комп» – не билет в лучшую жизнь, а просто дорогая и сложная игрушка, пылящаяся в углу и требующая для своих капризов бесконечных денег на запчасти и время. Вселенная снова съежилась до размеров знакомого спального района, и ее горизонты, как и прежде, упирались в серые, обшарпанные бока панельных девятиэтажек.

Их старая, исхоженная вдоль и поперек география – двор, подъезд, скучный путь до школы – внезапно обрела новую, доселе незначимую точку на карте, настоящую «терра инкогнита». В самом углу школьного двора семнадцатой школы, в том самом крыле, что всегда казалось сиротливым, заброшенным и оттого немного зловещим стала располагаться вечерняя школа. Для Васи и Вити она всегда была таинственной, почти мифической территорией, местом, куда соваться без надобности строго-настрого не рекомендовалось. Дело было не в формальных запретах учителей, а в негласных, но железобетонных законах школьной иерархии, которые каждый усваивал с первых дней. Эту, отгороженную в сознании, часть школьного мира населяли загадочные, почти легендарные существа – «вечерники».

Они не были пришельцами из мира взрослых с заводами и конторами – эта версия была лишь романтичным заблуждением. В действительности они были продуктом самой системы, её теневой стороной. Это были просто плохо учившиеся, отпетые ученики, которых за неуспеваемость, бесконечные прогулы и дурное поведение перевели в вечернюю школу, словно в исправительную колонию в рамках образовательного ландшафта. Они были старше не по возрасту, а по опыту школьных баталий и конфликтов с учителями. От них несло не запахом школьной столовой и свежей политурой от парт, а едким дымом дешёвых сигарет, который въелся в куртки, и дерзким, вызывающим цинизмом, который заменял им знания.

Их усталость была не от смены у станка, а от бессмысленности проводимых за партой часов и отчаянной скуки, которую они разгоняли чем попало. В их глазах читались не взрослые истории, а история бесконечных провалов, вызовов родителям, загулов в подворотнях и презрения к «зубрилам» из дневной школы. Они были обитателями параллельного мира, существовавшего в тех же стенах, дышавшего тем же воздухом, но жившего по совершенно иным, более простым и жестоким законам улицы, перенесённым в школьные стены.

И именно эта пропасть в статусах, этом клейме «отбросов», порождала едкие конфликты. Основная масса вечерников – это были озлобленные, в большинстве своём, но такие же школьники, просто с испорченной репутацией и отчаянным поведением. Порой, когда их строем вели по общему двору, открывая двери в их крыло, ребята из соседней 17-й школы, пользуясь моментом, кричали им вслед: «Зеки на прогулке!». Эти слова, обидные и унизительные, будто раскаленный штык, вонзались в и без того накаленную атмосферу. Они не просто оскорбляли – они констатировали их низший статус, выставляя напоказ их изгнанничество. От таких провокаций мгновенно вспыхивали стычки – короткие, яростные схватки на несколько минут, где выплескивалась вся накопленная злость, горечь и подспудная вражда двух разных каст, навсегда разделённых школьным порогом.

Именно Витя, вечный следопыт и дипломат от мира дворовых отношений, однажды и привел Васю к этой незримой, но осязаемой границе миров. Не в сам «заповедник», конечно – туда вход был разрешен только по особому пропуску, коим служил возраст и трудовая книжка, – а в буферную зону, в нейтральные воды. Этой зоной стал дальний, глухой угол «зашколы», затерявшийся за между домами, холмами с сопками и гаражами. Это было не место для игр или безмятежного отдыха, а некое лимбическое пространство, транзитная зона. Здесь, на корящемся от разлитого когда-то бензина асфальте, среди осколков кирпича и битого стекла, Витя, приняв важный и таинственный вид, и представил Васю «новым».

Их было трое. Они стояли, прислонившись к стенам школы. Дым от их сигарет сливался с прохладной, влажной вечерней мглой, создавая почти что кинематографичную, хоть и убогую, картинку из какого-то остросюжетного фильма о жизни на окраинах.

– Вась, это ребята. С вечерки, – сказал Витя, и в его голосе прозвучала непривычная нота – не робости, но признания некоего иного, более высокого статуса, смешанного с подобострастием.

Первым, нарушив неловкую паузу, руку пожал Толик. Рукопожатие было на удивление твердым, почти протокольным, как у спортсмена или военного. Он был сложен, как шкаф, грудь колесом, плечи – настоящие клепки. Одет он был в неброскую, но чистую и явно качественную спортивную кофту. Стрижка – под ноль, взгляд – спокойный, изучающий, лишенный мальчишеского озорства. «Правильный парень», – сразу, безошибочно щелкнуло в голове у Васи. Тот, кто ходит в качалку не для понтов, а как на службу, с методичностью и упорством фанатика. И, по словам Вити, читал какие-то умные книжки – не фантастику, а что-то про стратегию, психологию и историю. Прямо сейчас он, как талисман, вертел в своих мощных пальцах потрепанный томик «Искусства войны» Сунь-Цзы, что выглядело в этой обстановке дико и сюрреалистично. Он казался молчаливым, незыблемым островком здравомыслия и дисциплины в бурлящем, непредсказуемом океане подросткового идиотизма.