Обрывки прошлого. Фрагментация воспоминаний. Часть вторая

Процесс напоминал работу часовщика. Сначала – диагностика. Витя подносил страницу дневника к свету, изучая структуру бумаги, глубину вдавления от учительской ручки. Потом – ювелирное удаление следов преступления. Он стирал «двойку» или «кол» не спеша, под одним, выверенным углом, мелкими, почти невесомыми движениями, чтобы не повредить верхний слой бумаги. Затем наступал самый ответственный момент – рождение новой реальности. Он подкладывал под лист страницу из старого толстого учебника, чтобы передавить фактуру, и легкими, летящими штрихами, едва касаясь поверхности, наносил каркас будущей «тройки» или, в моменты особого вдохновения, «четверки». Он знал все нюансы: что Мария Юрьевна, учительница математики, ставила оценки с сильным нажимом, оставляя на обороте листа четкий рельеф; что историк Вячеслав Владимирович использовал фиолетовую пасту, но в школьном дневнике это не имело значения, ибо все записи должны были быть синими – это правило Витя соблюдал свято; что закорючка Вероники Васильевны, их классной, имела легкий наклон влево и маленькую петельку в конце. Его работы были безупречны. Он не просто исправлял оценки – он воскрешал их, даруя им новую, более респектабельную жизнь. Услуги его ценились высоко: расчет велся либо в твердой валюте (деньги на чипсы или пиво), либо в виде ответных услуг – отработка «долга» в виде помощи с еще чьим-то дневником или какая-нибудь иная мелкая поручение. Вася, наблюдая за этой титанической работой, испытывал сложную гамму чувств: восхищение перед мастерством друга, стыд за саму необходимость этого фарса и глухую, неосознанную тоску по чему-то настоящему, что осталось где-то там, в далеком прошлом, когда учиться было если не интересно, то по крайней мере не стыдно.

Параллельно с этой подпольной деятельностью, в их жизни существовала еще одна, куда более мучительная и непонятная сфера – девочки. Вернее, не девочки вообще, а два конкретных, сияющих и недоступных существа из параллельного класса – Таня и Лена. Они принадлежали к иной, высшей касте. Их мир был выстроен из других материалов: из аккуратных причесок, собранных без единой выбившейся пряди, из чистых, пахнущих мылом рук с аккуратно подпиленными ногтями, из ранцев с брелоками от модных радиостанций, а не с бирками от пивных банок, как у них. Они пахли не кислым дымом и потом, а чем-то легким, цветочным, сладким – шампунем, гелем для душа, беззаботным детством, которое у Васи и его компании уже безвозвратно закончилось. Между ними лежала не просто пропасть – целая геологическая эпоха отчуждения.

Попытки навести хоть какие-то мосты через эту пропасть были трагикомичны и обречены на провал с самого начала. Весь их арсенал средств для флирта состоял из убогих, списанных с третьесортных молодежных комедий, клише. Можно было, например, попытаться устроить «случайное» столкновение в школьном коридоре, в час пик, когда все неслись на перемену.

– Ой, извини, – бормотал Вася, натыкаясь на Таню и чувствуя, как по его спине пробегает холодный пот.

Та отскакивала, как от чего-то горячего и липкого, ее лицо искажала не боль, а мгновенная, рефлекторная гримаса брезгливости, будто он был не человек, а кусок грязного снега, упавший с чьей-то подошвы.

– Ничего, – отчеканивала она, даже не глядя на него, и, поправив портфель, растворялась в толпе, оставляя после себя лишь шлейф того самого, невыносимо прекрасного цветочного аромата.

Можно было попробовать блеснуть интеллектом, вернее, его жалкой пародией. Витя, подкараулив Лену у раздевалки после уроков, изрек с натужной, вымученной небрежностью, закладывая большие пальцы рук за ремень своих потертых джинс:

– Ну что, Лен, как успехи в освоении космических пространств? – Он имел в виду урок астрономии, который у них был первым.

Лена остановилась и посмотрела на него. Не на человека, а на экспонат в музее курьезов. Ее взгляд был лишен даже презрения; в нем было чистое, незамутненное недоумение, как если бы перед ней вдруг заговорил холодильник.

– Нормально, – сказала она безразличным тоном, которым сообщают прогноз погоды, и тут же повернулась к подруге, чтобы обсудить что-то по-настоящему важное – новую модель мобильного телефона или одежду.

Вершиной их отчаянной храбрости, актом, как им казалось, граничащим с самоубийством, стала попытка сделать подарок. Скинувшись по последним рублям, они купили в ближайшем ларьке две плитки шоколада. План, выношенный в курилке за гаражами, был прост и гениален: «случайно» столкнуться с девочками у школьных ворот и, краснея, вручить им шоколад со словами: «Держи, ты сегодня хорошо выглядишь» или что-то в этом духе. Реализация оказалась катастрофой. Лена, увидев протянутую ей Витей помятую, уже чуть подтаявшую от жары в кармане плитку, смерила его взглядом, в котором смешались ледяное презрение, жалость и легкий испуг. Казалось, она боялась, что сама фактура этого дешевого шоколада, побывавшего в руках такого парня, может оставить несмываемое пятно на ее идеальной, накрахмаленной блузке.

– Спасибо, не надо, – произнесла она таким тоном, каким, вероятно, отказываются от яда, и, взяв Таню под руку, развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.

Они остались стоять посреди пыльного школьного двора, с двумя дурацкими шоколадками в потных ладонях, под прицелом любопытных и насмешливых взглядов одноклассников, чувствуя себя не просто неудачниками, а какими-то инопланетянами, случайно забредшими в чужой, прекрасно отлаженный мир. Социальный разлом прошел по ним, как нож по маслу. Они были для этих девочек не потенциальными парнями, не ровней, а просто частью пейзажа – шумной, неопрятной, немного опасной и абсолютно неинтересной. Эта неудача ранила глубоко, но, парадоксальным образом, не рождала желания измениться, «подтянуться», стать лучше. Напротив, она с жестокой ясностью указывала им их место. И место это было не здесь.

Их настоящая жизнь, жизнь со смыслом, адреналином и своими, честными законами, протекала не в классах и не в унизительных попытках вписаться в чужой круг, а в особых, межсекторных пространствах. В этих «ничьих» землях, на стыке официальной и подпольной картографии их города. Они были гражданами этой, нигде не обозначенной республики, и ее география была четко выверена.

Школьные туалеты. Эти кафельные камеры были не просто уборными, а клубами, штабами, дипломатическими салонами. Здесь, в облаках едкого табачного дыма, под приглушенный гул спускаемой воды, они прятались на переменах, чтобы обсудить планы на вечер, поделиться новостями из «Катакомб», решить, у кого остались деньги на пиво. Учителя, порой дежурившие в коридорах, в большей своей части обходили эти места стороной, и эта маленькая победа над системой была сладка.

Лестничные клетки их подъездов. Особенно ценился пролет между четвертым и пятым этажом – достаточно высоко, чтобы их не беспокоили, и достаточно далеко от своей собственной квартиры, чтобы можно было сделать вид, что ты только что вышел. Они сидели на холодных бетонных ступенях, слушая через один наушник, вставленный попеременно в уши, новые треки, скачанные только что появившемся интернете, и смотрели в окно на угасающий вечер. Здесь решались судьбы, строились планы, делились последними сигаретами.

Задний двор школы после окончания уроков. Они пережидали здесь, пока не разойдется основная масса учеников – эти стайки аккуратных, прилежных ребят, спешащих домой на кружки и к репетиторам. Стоять и наблюдать за этим потоком «благонадежных» было странным удовольствием – чувствовать себя не частью стада, а сторонним наблюдателем, волком, выжидающим в засаде.

Путь от школы до «Катакомб». Этот быстрый маршрут был не просто переходом из точки А в точку Б. Это был ритуал очищения, коридор, ведущий из одного измерения в другое. Они шли гурьбой, занимая собой весь тротуар, громко переругиваясь, смеясь, сплевывая шелуху от семечек под ноги редким прохожим. С них постепенно спадала липкая, невидимая плена школьной обязаловки, предрассудков и условностей. К моменту, когда они подходили к той самой, неприметной двери, ведущей в подземелье, они уже были другими – не учениками, а обитателями «Катакомб».

И, наконец, сами «Катакомбы» – конечный пункт, святая святых, утроба, порождавшая их новое «я». Здесь, в гуле процессоров и вонючем мареве, их ценности – виртуозность в игре, крутизна, умение постоять за себя – были единственной истиной. Здесь они были не изгоями, а своими. Здесь они были кем-то.

Школа стала лишь размытым пятном на карте их жизни, которое стиралось, едва они переступали порог компьютерного клуба. Все важное, все, что имело вес и значение, происходило в этих межсекторных пространствах, в географии их отчуждения. И их паспортами были не заслуженные оценки и не одобрение учителей, а замызганные пачки «Беломора» в кармане куртки, твердая рука в виртуальной перестрелке и знание, что настоящий друг – это тот, кто поделится с тобой последней затяжкой, прикроет в драке и не бросит, когда из карманов торчит лишь ветер. Все остальное было иллюзией, навязанной им извне.

***

Бывают потери, которые случаются мгновенно, с грохотом и болью, как падение с дерева, когда кость хрустнула и все понятно. А бывают – тихие, ползучие, как сырость по стенам заброшенного дома. Сперва просто проступает пятно, потом штукатурка пучится, а через год обваливается целый пласт, обнажая гнилую сердцевину. Возвращение Сергея было именно таким – не событием, а процессом распада, который случился задолго до того, как они это осознали.

Сергей был не просто другом. Он был архитектором и соучастником целой эпохи их жизни, как им казалось. Той, что осталась по ту сторону невидимого, но прочного барьера под названием «до». До первого сигаретного дыма, глубоко втянутого в легкие. До первой пьяной рвоты за гаражами. До первого ощущения, что мир – это враждебная крепость, которую нужно не покорять, а обходить стороной. Вместе с Сергеем они строили эту эпоху из подручного материала: из старых покрышек, которые служили им то крепостью, то космическим кораблем; из стеклышек, разложенных на солнце в надежде выжечь огнем тайное послание; из абрикосовых косточек, закопанных в дальнем углу двора с твердой верой, что к утру вырастет дерево. Он был частью химического состава их дружбы, тем катализатором, который превращал скучный свинец будней в золото приключений. А потом его не стало. Не из-за ссоры или драки. Просто однажды его отец, нашел работу получше, и они, как перекати-поле, сорвались с насиженного места и укатили в Томск. Для Васи и Вити Томск был не городом на карте, а метафорой абсолютной дали, сибирской Антарктидой, местом, куда ссылают и откуда не возвращаются. От него остались редкие, сиротские открытки с видами незнакомых улиц и смутное, ноющее чувство пустоты, которая со временем затянулась, как зарастает тропинка в поле, – сначала было заметно, куда она вела, а потом и след простыл.

И вот, спустя несколько лет, он вернулся. Не громко, не с парадом, а тихо, как призрак, материализовавшийся на углу их улицы в самый заурядный, пасмурный день. Они столкнулись с ним у ларька, этого храма их повседневных мелких нужд, где покупали сигареты, жвачку для показной бравады и самые дешевые чипсы со вкусом салями, который не имел к ней никакого отношения. Сергей вышел, и разница была не в том, что он вырос или голос стал грубее. Разница была в дерзости. Куртка на нем была такая же, как у всех – небогатая, с того же рынка. Но сидела она на нем иначе: не мешком, а четко по фигуре, капюшон отстрочен, молнии – тяжелые, ходят туго. И кроссовки – обычные китайские, но чистые, будто он не шагал по пыльной земле, а шел поверх нее.

В руках он сжимал не пакет с семечками, а бутылку пива. Но суть была не в этом. Суть была в том, как он двигался. Его привычная сутулость, готовность отскочить от брошенного камня или окрика, исчезла. Он шел прямо, напористо, почти нагло, будто место под ногами теперь принадлежало только ему.

Его всегда живой, насмешливый взгляд теперь скрывали простые затемненные очки. За стеклами ничего нельзя было разглядеть, только смутное отражение того, кто на него смотрит. Это был уже не просто Сергей. Это была новая, пересобранная версия. Версия, которая больше не читала старых шуток и не понимала прежних правил.

– Серега? – голос Вити прозвучал сдавленно, почти шепотом, полным той же неуверенности, с какой он когда-то звал его, прячась в темном подвале.

Тот замедлил шаг. Повернул голову. Поворот был плавным, отточенным, как у манекена в витрине. На его губах играла не улыбка узнавания, не тот озорной, радостный оскал, каким он встречал их когда-то, а нечто вроде вежливого, отстраненного любопытства, с каким рассматривают старую, выцветшую фотографию, на которой с трудом узнаешь себя в нелепом детском наряде.

– Пацаны. Привет.

Они стояли, разделенные бездной в два метра шириной, но казалось, что это пропасть в несколько световых лет. Молчание висело между ними, густое, тягучее, как патока. Вася пытался найти в его лице, в овале, ставшем резче, в скулах, выступивших вперед, хоть что-то знакомое, родное – ту самую смешную родинку над губой, которую они в шутку называли «мухой», шрам на левой брови, оставшийся после прошлых драк. Но его взгляд упрямо соскальзывал на безупречный, лишенный складок крой его куртки, на холодный, отталкивающий блеск гаджета в его руке, на часы с хромированным браслетом, туго сидящие на запястье.

– Как ты? – выдавил наконец Вася, и его собственный голос показался ему писклявым, незрелым, голосом все того же щекастого пацана, каким он был три года назад.

– Нормально, – ответил Сергей, и это «нормально» прозвучало как «отлично», «превосходно», но сказанное с такой утомительной, брезгливой небрежностью, будто это было нечто само собой разумеющееся, как восход солнца или смена времен года. – Живем-поживаем.

– Ты… надолго? – не сдавался Витя, цепляясь за призрак прошлого, как утопающий за соломинку, его пальцы нервно теребили зажигалку в кармане.

– Ага. Родители решили вернутся. На «Верхах» теперь хату взяли. Так что, видимо, да.

«На «Верхах». Эти два слова прозвучали как финальный, оглушительный аккорд, после которого в зале воцаряется гробовая тишина. «Верха» были не просто другим районом, другим почтовым индексом. Это была иная социальная планета, с иной гравитацией. Там появляться чужим не приветствовалось.

Сзади к Сергею подошли двое. Такие же «оправленные», отполированные, с такими же отстраненными, сканирующими взглядами, которые скользнули по Васю и Витю, быстренько оценили степень угрозы (нулевую) и степень интереса (такую же нулевую) и вернулись к Сергею. Один что-то бросил ему сквозь зубы, короткое, неразборчивое слово, другой нетерпеливо переминался с ноги на ногу, поглядывая на часы. Сергей кивнул им, едва заметным движением головы, давая понять, что ситуация под контролем и вот-вот будет исчерпана.

– Ладно, пацаны, у нас дела. Мы погнали. Счастливо!

Он повернулся и ушел. Не как друг, забегающий на пять минут, чтобы схватить пачку сигарет и поделиться новостью, а как чиновник, закрывающий ненужный, затянувшийся прием. Его спутники бросили на Васю и Витю последние, короткие, уничижительные взгляды – быструю, окончательную оценку биологического мусора – и последовали за ним. Их смех, донесшийся из-за угла, был громким, самоуверенным, но каким-то кастовым, предназначенным только для своих, отгороженным от всего остального мира звуконепроницаемой стеной денег и безразличия.

Разрыв был абсолютным, окончательным и беспощадным в своей простоте. Он не игнорировал их – игнорируют того, кто хотя бы существует в твоем поле зрения, кто может быть потенциальной помехой или раздражителем. Он их не видел. Они стали для него частью пейзажа, неотличимой деталью серого, убогого городского фона, вроде треснувшей плитки на тротуаре или облезлой рекламы на заборе. Случайные встречи – у киоска, на автобусной остановке, в переходе – были для Васи и Вити краткими, болезненными уроками в искусстве быть невидимым. Он проходил мимо, и его взгляд, если он вообще на секунду останавливался на них, был пустым, скользящим, как взгляд человека в переполненном лифте, бессмысленно уставленный в табличку с этажами. Холодный, едва заметный кивок, не задерживающийся ни на миллисекунду, и он уже позади, его прямая, неуязвимая спина – последний, неоспоримый аргумент, ставящий жирную точку в многолетней истории их дружбы.

Их компании просто не смешивались. Не потому, что кто-то был лучше или хуже, а потому, что они были как разные химические элементы, которые, соединяясь, не давали реакции, а лишь мутный осадок. Вася и его ребята были стихией двора: их общение строилось на выстреливающих как пробка шутках, на давно сложившемся ритме, где каждый жест, каждая насмешка были понятны без слов. Их разговоры текли по проверенным руслам – о старых фильмах, о бессмысленном и прекрасном времяпрепровождении, смысл которого был не в действии, а в самом факте присутствия друг друга.

Сергей же теперь принадлежал к другой стихии. Вася видел это по тому, как он изменился. Его юмор стал другим – более отточенным, циничным, отсылающим к шуткам и историям, неизвестным Васе и его компании. Их общие воспоминания, когда-то скреплявшие их как братьев, теперь будто выцвели. Попытка Васи оживить их новой шуткой натыкалась на вежливую, но отстраненную улыбку Сергея – он уже жил в другом настоящем.

Именно в этом и заключалась вся горечь. Не в том, что Сергей занял другое положение, а в том, что он стал другим человеком, который говорит на чуждом языке. Им стало не о чем говорить. Их диалоги превратились в короткие, неловкие обмены фразами, в которых сквозила мучительная вежливость двух бывших близких людей, вдруг осознавших, что все общие темы исчерпаны, а новые – не появляются. Раньше между ними проходила невидимая нить понимания, а теперь – прозрачная, но неодолимая стена из разного опыта, разных интересов и разных кругов общения, которые отказались сливаться в один.

Вася смотрел иногда из окна своей комнаты на огни того района, где теперь жил Сергей. Они мерцали, как далекие, холодные звезды. И он с болезненной, пронзительной ясностью понимал, что его друг не просто переехал. Он улетел на другую орбиту, в иную систему связей и разговоров, откуда не было возврата. И гравитация той, иной жизни, того нового круга, что обступил Сергея, была так сильна, что разорвала их общее прошлое, как паутину.

***

Интермедиа

Конец июля во Владивостоке – это не просто летний месяц. Это состояние вселенной, когда Японское море, кажется, решает испариться и пролиться обратно на город разом. Воздух становится густым, соленым и тяжелым, как бульон. Дышать им – все равно что пить теплую воду. Город, прилепившийся к скалистым бокам сопок, в такую погоду теряет четкие очертания. Бетонные коробки, стеклянные фасады новостроек и ржавые крыши старых кварталов расплываются в единую серо-зеленую массу, подернутую дымкой. А дождь… Он не идет. Он висит. Сплошной, плотной стеной, сквозь которую мир видится, как сквозь грязное аквариумное стекло.

Именно в этот аквариум и угодил Вася. Василий Николаевич Петров, сорока пяти лет от роду, менеджер регионального филиала довольно крупной компании, импортирующей запчасти и оборудование из стран Азии. В его голове стучала одна-единственная, паническая мысль: «Успеть!» В промокшей насквозь кожаной сумке, которую он, как щит, прижимал к груди, лежала судьба контейнера. Не просто контейнера – целого плавучего острова сокровищ: триста семьдесят японских «умных» унитазов с сенсорными панелями, подогревом сиденья, встроенными динамиками для создания «акустического комфорта» и функциями, названия которых он даже выговорить не мог. И еще пятьсот корейских массажеров для шеи и спины, напоминающих то ли спрутов, то ли детали от фантастического робота. Каждый день простоя этого великолепия на складе временного хранения стоил его компании кругленькую сумму, а отсутствие одной-единственной, дурацкой справки от таможенного инспектора грозило задержкой еще на сутки. «Растаможить», – мысленно выругался он, спотыкаясь о разбитую плитку. Слово-то какое – будто тебя самого собираются размочить, размазать, лишить формы. Чувствовал он себя именно так.

Он выбежал на площадь перед зданием мэрии – огромное, вымощенное плиткой пространство, которое всегда казалось ему вопиюще пустым. Пятнадцать, нет, уже все шестнадцать лет назад, на красочных проектах, которые он тогда листал в местной газете «Владивосток» здесь красовалась многоуровневая парковка. Мечта для вечно задыхающегося от машин центра! Они тогда в университете с Саней, своим тогдашним одногруппником, пили дешевое пиво, обсуждая, как это все изменит город. Но город изменился иначе. Вместо парковки вырос холодный, стерильно-зеркальный небоскреб, в окнах которого сейчас тускло отражались свинцовые тучи. А весь транспорт, как проклятый, продолжил стихийно цепляться к обочинам, создавая хаотичный, дышущий клаксонами лабиринт. Его собственную, идеально вымытую вчера иномарку, символ достигнутого статуса и, как он считал, разумной жизни, он с трудом впихнул в полузаконную щель между остановкой и торговым центром, сунув под «дворники» записку с номером телефона. Теперь его костюм впитал влагу, как губка, и тянул вниз, а туфли ручной работы хлюпали с таким видом, будто наслаждались своим падением с элегантного олимпа в эту владивостокскую грязь, сдобренную морской солью и вечной пылью стройплощадок.

«Вот она, кульминация карьеры, – с горькой иронией подумал он, перепрыгивая через бурный ручей, сбегавший с тротуара. – В сорок пять – спринтерский забег в отглаженных брюках, с папкой бумаг вместо эстафетной палочки. Мечтал о яхте, о контрактах, о том, чтобы бороздить моря, как когда-то в юности, чувствуя ветер свободы. А вместо этого – борозжу коридоры таможенных терминалов, а на волны любуюсь только на мониторе компьютера, да и то в виде графиков поставок».

Спуск по улице Семеновской был всегда крутым, а в дождь – откровенно опасным. Брусчатка, красивая и историчная, превращалась в каток. Вася замедлил шаг, цепляясь взглядом за вывески, за мокрые стены домов, за людей, жмущихся под козырьками. Он искал точку опоры, физическую и ментальную. Взгляд его автоматически скользнул влево, в ту сторону, где за частоколом кранов и серыми силуэтами судов угадывался порт. Там, в этой вечной движухе, в гудках теплоходов и запахе машинного масла, прошла его молодость. Они с пацанами, тогда вечно голодные, но горящие амбициями парни, простаивали часами на причалах, курили дешевые сигареты, строили планы. Грезили своим делом, какой-нибудь мастерской, а Вася – офисом в центре, важными переговорами, галстуком. Портовый ветер тогда казался им ветром странствий и возможностей. Теперь этот ветер лишь нес влажную прохладу и запах разложившейся где-то водоросли. Возможности реализовались, странствия свелись к командировкам, а порт стал просто элементом пейзажа за окном.

На перекрестке, где Семеновская упиралась в одну из бесчисленных, вечно загруженных артерий, он замер, ожидая зеленого света. И в этот момент, сквозь пелену дождя и поток машин, он увидел. Сначала – просто движение, суету. Потом – детали. Группу людей, непохожую на безликую толпу. Это было маленькое, мобильное, шумное сообщество. Трое детей – девочка лет десяти, пытавшаяся укрыться дождевиком, и два мальчугана помладше, которые, напротив, с азартом шлепали по лужам в ярких резиновых сапогах-динозаврах. И двое еще совсем малышей: один – в сложной конструкции коляски-трансформера, другой – на руках у женщины.

Женщина. Это слово не совсем подходило. Это была скорее крепость, воплощенная в человеческом облике. Крупная, широкая в кости, с лицом, на котором читалась не усталость (хотя, несомненно, она была), а спокойная, практическая, почти воинственная собранность. Русые волосы, заплетенные в тугую, небрежную косу, лежали тяжелым жгутом на плече. Она одной рукой ловко управлялась с коляской, другой – держала за капюшон дождевика самого непоседливого мальчишку, не повышая голоса, что-то говоря ему. И он слушался.

А чуть поодаль, у открытого павильона с кричащей вывеской «ШАУРМА №1» стоял мужчина. Он что-то заказывал, перекрикивая шум дождя и гул двигателей. И в его осанке, в том, как он, чуть склонив голову, слушал что-то продавца, в знакомом жесте руки – Вася узнал Сергея. Не сразу. Узнавание пришло волной, отозвавшись где-то глубоко в подкорке, задолго до того, как сознание сложило детали в целое.

Сергей. Но не тот Сергей, которого он хранил в памяти – худощавый, порывистый, с горящими глазами фанатика какой-нибудь новой идеи. Этот был плотнее, основательнее. Рабочие потертые штаны, темная куртка-«бомбер», насквозь мокрая в районе плеч. Стрижка «под ноль», открывавшая сильный, немного уставший лоб. И самое главное – выражение лица. Оно было спокойным, даже мирным. Он что-то сказал продавцу, и тот ответил шуткой. Сергей рассмеялся. Это был не сдержанный смех делового человека, а громкий, открытый, грудной хохот. Смех человека, который здесь, сейчас, в этом хаосе мокрого перекрестка, запаха жареного мяса и детских криков, чувствует себя абсолютно на своем месте. Он обернулся, крикнул что-то жене. Не имя, не слово – просто короткий, гортанный возглас, понятный только им двоим. Женщина обернулась, и на ее серьезном лице расплылась улыбка – быстрая, светлая, полная такого глубокого понимания и молчаливого диалога, что Васе, стоящему в двадцати метрах в своем мокром одиночестве, стало физически неловко, будто он подглядывает за чем-то слишком личным, слишком настоящим.