Просто друг

У границы сердце снова сжалось, кровь закипела. Самые опасные пятьсот метров были впереди. Надо было прошмыгнуть, как мышь, к биотуалетам, где, надеюсь, ждал таксист. Я присел в посадке, чтобы оглядеться. Ветерок качал пшеницу, за холмом мигал фонарь — то ли движется, то ли мне мерещится от усталости. Я шёл медленно, следя за огоньком. Ещё шаг — и я на той стороне. Ждать нечего, фонарь просто фонарь. Осталось пять минут. Я выбрался из посадки, хрустя ветками, и двинулся к точке. Сердце колотило, хотелось курить, но дым мог меня выдать.

— Стой, кто идёт! — рявкнули сзади. Я вскинул руки, вспомнив слова таксиста.

— Мне семнадцать! Не стреляйте! — крикнул я и, обессилев, рухнул на колени. Терять было нечего. Опустил руки, чтобы достать сигарету.

— Подними руки! — снова рявкнули. Я успел вытащить сигарету, чиркнул зажигалкой и, затянувшись, поднял руки с пачкой и зажигалкой.

— Нормально ты гуляешь. Кто такой? Откуда? — пограничник направил на меня автомат, второй светил фонарём в лицо.

— Ребят, меня с поезда высадили, опекуна не было. Еду к девушке, она ждёт на море.

— Герой-любовник, блять, — сплюнул пограничник, опуская автомат. Луч фонаря перестал жечь глаза.

Мы зашли в какое-то здание. Мне велели открыть рюкзак и показать документы. Ничего интересного — пара трусов, футболки, шорты, тетрадь с ручкой.

— Что с тобой делать? — спросил один.

— Отпустить, что ещё, — я выдавил истерическую улыбку. Трое в кабинете заржали.

— Простой, как три копейки. Ты нарушил границу, несовершеннолетний. Мы обязаны тебя задержать, а там как пойдёт.

— Ну, молодой, горячий, ошибся. С кем не бывает? Вам же тоже недавно разрешили сигареты покупать, должны понять.

— Бабки есть? — резко оборвал один из них.

— Есть, на море зарабатывал весь год, — я вытащил кошелёк, где лежало на пару недель у моря.

— Маловато, — он перелистал купюры, намекая, что я припрятал ещё. Но всё было там.

— Всё, что есть. Даже на дорогу до города не осталось, — сказал я с грустью, но знал, что найду способ выбраться, если отпустят.

Погранец кинул на стол мой паспорт, сунув туда две тысячи, и молча кивнул своим, чтобы я валил. Меня вывели на улицу.

— Мы чуть не шмальнули, когда ты руки опустил. Думали, за оружием тянешься, а ты закурил. Мы офигели от твоей наглости, — сказал один.

— Я сам офигел. Не каждый день на границе ловят. Так у вас всё-таки патроны есть?

— Конечно, и право стрелять — сначала в воздух, потом на поражение. Если б ломанулся — недалеко бы убежал. Ладно, бывай. Вон твой таксист ждёт, — он кивнул на красную «девятку» у биотуалетов.

Вот почему таксист не взял денег. Тут всё схвачено. Я натянул улыбку и пошёл к машине. Водила, худой, с сигаретой в зубах, молча открыл дверь.

— Догоним поезд? — спросил я, запрыгивая.

— Если не улетел, то да, — буркнул он, заводя мотор.

Мы рванули по узкой дороге вдоль путей, что блестели под фонарями. Я пялился в окно, выискивая состав. В груди всё сжималось — страх, надежда, эта чёртова юность, что гнала меня вперёд. Через полчаса мы заметили поезд на каком-то захудалом полустанке. Он стоял, будто ждал.

— Беги, пацан, — сказал водила, тормозя. — Тысячу потом отдашь, если догонишь.

Я выскочил и понёсся к вагонам. Ноги горели, лёгкие рвало, но я бежал, как псих. Вагон был где-то впереди. Я орал её имя, плевать, кто услышит. Поезд дёрнулся, зашипел, готовясь тронуться. Я влетел в последний вагон, цепляясь за поручни, и пробежал через тамбур, пока проводница вопила.

Я ввалился, потный, задыхающийся, грязный но живой. Родители Тани, которые явно не ожидали увидеть меня обомлели.

— Ты псих, — сказала Ирина, обнимая меня так, будто я вернулся с того света. Ты как вообще тут оказался?

— Ради Тани — хоть через сто границ, — выдохнул я.

Поезд тронулся, унося нас к морю. Эта ночь, этот бег, этот страх — они врезались в нашу историю. И чёрт возьми, оно того стоило.

Утром наш поезд приполз в пыльный городишко. На платформе ждала Таня. Пока состав тащился, растягивая ожидание, я пытался оттереть грязь с ног, что бегали ночью по полям через границу. В поезде не было ни воды, ни мыла, чтобы привести себя в порядок. Да и плевать. Таня заметила меня в окне, и её улыбка — та самая, ради которой я полез в эту авантюру, — ударила, как ток. Я ожил.

— Влад, тебя мама к телефону! — эта фраза хлестанула, как гром.

— Да, мам, всё нормально, я снова в поезде, — выпалил я, запыхавшись от стресса, не дав ей даже поздороваться.

— Как ты там оказался?

— Мам, тебе лучше не знать. Жив, цел, поел, — я ухмыльнулся, глядя на Таню через стекло.

— Через границу, что ли, бежал? — хохотнула она.

— Ага, конечно, — я бросил правду с иронией, зная, что она не поверит. Пусть думает, что мы откупились ещё в поезде, а не что на меня целились из автомата. — Всё, мам, мы в городе, Таню вижу, потом созвонимся.

Я кинул телефон Ивану, рванул дверь тамбура и ломанулся к Тане. Новая встреча. Те же духи, что сводили с ума, поцелуй — сладкий, как мёд, и взгляд Ивана, который прожигал мне спину, пока он ждал своей очереди обнять дочь.

В вагоне я выложил всё про ночь. Родители Тани вставили свои пять копеек:

— Грязный, потный, запыхавшийся, вваливается и кидает рюкзак на полку, — рассказывала Ирина, качая головой. — Мы офигели, думали, кто-то занял твоё место. А это наш Влад. Бестолковый, псих... — она ругалась, но улыбалась.

Через пару часов мы увидели линию горизонта. Море ждало впереди, обещая закаты и рассветы, о которых мы с Таней мечтали. Денег не осталось — всё ушло на границе, но дома был заначка. На неё и будем жить. Что скажу маме? Придумаю. Всегда придумываю.

Море пахло солью и свободой. Предки Тани сняли какую-то дыру у старухи, что сдавала комнаты за копейки. Комната была тесной, с облупленной краской на стенах и скрипучими кроватями, но нам было плевать. Окно выходило на море, и это всё, что имело значение. Утром мы бродили по берегу, босиком, пока песок не начинал жечь пятки. Таня смеялась, когда волны лизали её ноги, и её волосы трепал ветер, как в дешёвом фильме про любовь. Я смотрел на неё и думал: ради этого стоило бежать через границу, ради этого стоило рисковать.

Вечерами мы сидели на камнях, глядя, как солнце тонет в воде, окрашивая небо в багровый и золотой. Я курил, она прижималась ко мне, и её кожа пахла солью и солнцем. Мы почти не говорили — слова были лишними. Просто сидели, пока ночь не накрывала нас, как одеяло, и звёзды не начинали мигать над головой. Иногда она пела что-то тихо, под нос, и её голос сливался с шумом волн. Я не знал, что это за мелодия, но она въедалась в мозг, как запах её духов.

Однажды мы напились дешёвого вина, что купили у местного деда. Сидели на пляже, хохотали, как идиоты, и кидали камни в воду, споря, чей дальше улетит. Она выиграла, и я притворился, что злюсь, а потом повалил её на песок, и мы целовались, пока не задохнулись. Песок лип к коже, но нам было всё равно. Это было наше море, наше лето, наша чёртова юность.

Днём мы гуляли по рынку, где торговали всяким хламом — от ракушек до поддельных очков. Таня примерила дурацкую шляпу, и я сказал, что она похожа на пирата. Она ткнула меня локтем, но смеялась так, что я чуть не влюбился заново. Денег хватало только на хлеб, сыр и пару бутылок пива, но мы растягивали их, как богачи. Ели на пляже, глядя, как чайки орут и дерутся за объедки.

— Ты правда пробежал границу ради меня? — спросила она как-то ночью, когда мы лежали на матрасе в нашей комнатушке, слушая, как море дышит за окном.

— А ты сомневалась? — я повернулся к ней, её глаза блестели в темноте.

— Псих, — прошептала она, но её губы нашли мои, и это был лучший ответ.

Каждый закат, каждый рассвет с ней — они врезались в меня, как пули, но такие, от которых не умираешь, а живёшь. Я знал, что эта история — наша, с Таней, — будет со мной всегда, даже когда море останется только в памяти, а песок вытряхнется из кроссовок. Чёрт возьми, оно того стоило.

Одной ночью мы стащили бутылку дешёвого портвейна у местного деда, что торговал всем подряд и сбежали, пока предки спали. Сидели на нашей скале, пили прямо из горла, и Таня рассказывала, как в детстве боялась моря, думая, что оно проглотит её. Я слушал, затягиваясь сигаретой, и думал, что это море могло бы проглотить меня, но я бы не сопротивлялся, если б она была рядом. Мы говорили о ерунде — о звёздах, о том, как пахнет соль, о том, что будет, когда нам стукнет восемнадцать. Она прижалась ко мне, её волосы щекотали шею, и я чувствовал, как её сердце бьётся в такт с моим.

— Давай, как раньше, поиграем в вопрос-ответ? — прошептал я, боясь спугнуть эту хрупкую тишину, что связывала нас.

— Тогда ты начинай, — ответила Таня, вжимаясь в меня ещё сильнее, будто хотела раствориться.

— Извини, если грубо прозвучит, но правда интересно. Можешь не отвечать, если не хочешь.

— Это не по правилам, — она пихнула меня локтем и чмокнула в щеку. — Сказал «А», говори и «Б».

— Ладно… Скажи, ты думала, как пройдёт наша первая ночь? — я почувствовал, как жар ударил в лицо, кровь хлынула к щекам.

— Думала, — она улыбнулась, её голубые глаза сверкнули под луной. — У девчонок всё розовое, знаешь, как в сказке. Но когда этот момент настанет, мы не знаем. Главное — чтоб нам было по восемнадцать. Ты готов ждать?

— Это уже твой вопрос? — хохотнул я, пытаясь скрыть, как меня колотит.

— Пусть будет да. Отвечай быстро! — она повалила меня на спину и уселась сверху. Такого раньше не было. Дыхание перехватило, а в паху всё сжалось от напряжения.

— Конечно, готов ждать! — почти крикнул я, поднимаясь, чтобы поцеловать её. Её пальцы запутались в моих волосах, и волна мурашек пробила от макушки до пят и обратно. Время исчезло. Сердце стучало в висках, в ушах, в шее, которую она начала целовать. Это было самое сильное возбуждение за всю нашу с Таней историю. Её кожа — мягкая, как лепестки роз, с тем же сладким, тонким ароматом, что сводил меня с ума. Она подняла глаза, и её взгляд — прищуренный, блестящий — будто пустил меня в её мысли. Я увидел там нашу первую ночь, как она её представляла: не торопливую, не грязную, а настоящую, как эти волны внизу.

— теперь мой вопрос. Но он про сильно далёкое будущее, тут важна честность. Я понимаю, что как бы мы не любили друг друга, но рано или поздно может наступить момент, когда мы захотим чего-то нового. Нельзя ведь всю жизнь есть одни и те же пельмени –покраснев от стыда я договорил и убрал глаза, думая о том, что зря спросил…

—ты про измены? -уточнила Таня

—как раз хотел бы избежать этого, ведь это предательство.

—я думала об этом. И знаешь, каждый человек живет так как хочет и каждая ячейка общества строит свою жизнь как хочет. Поэтому, я считаю будет честно для нас обоих говорить об этом. В мире изобилия и разнообразия может появиться мысль, пусть шуточная или минутная слабость, но будет, я согласна. Давай когда этот момент настанет – то ты или я будем честны друг с другом и не будем обманывать.

Мы снова поцеловались, а моё сердце сжалось представив её с другим мужчиной. Я был бы готов убить того, кто коснётся её.

На скале были только мы. Каждую ночь мы сбегали сюда от шумной толпы отдыхающих, от их пьяных воплей и дешёвых песен. Здесь мы могли обниматься, целоваться, быть собой. Всё впереди, вся жизнь впереди, и она наша. Я был готов ждать, пока звёзды не сложатся в слова «она готова». Мне не нужен был случайный секс на вписках, хоть пацаны и ржали надо мной, называя монахом. Я видел тот знаменитый ролик, где толпа малолеток устроила оргию на пьянке. Не возбудило. Вместо того чтобы передёрнуть, я думал, что там рассадник заразы и моральный упадок. Я не ханжа. Громкие тусы, утопающие в алкоголе, хулиганский вайб — всё это было моим. Но я держал баланс. Хотел жить по совести, не теряя себя.

Мы просидели на скале пока из-за солнца не потускнели звёзды. Утром море было спокойным, как стекло, и мы с Таней бродили по берегу, пока песок не начинал жечь пятки. Она собирала ракушки, будто они были сокровищами, и смеялась, когда я швырял камни в воду, хвастаясь, что доброшу до горизонта. Её смех был как вино — лёгкий, пьянящий, и я ловил себя на том, что пялюсь на неё, как дурак. Она замечала, щурилась и кидала в меня песком. Я делал вид, что злюсь, а потом ловил её, и мы валились на берег, хохоча, пока волны не подбирались к нам.

Дни на море были как сон, который не хочется просыпать. Мы жили без денег, но с полными карманами моментов. Ели хлеб с сыром, пили тёплое пиво, смеялись, когда чайки орали над нами. Каждый закат был как картина, которую мы писали вместе, и каждый рассвет — как обещание, что эта история не кончится. Я смотрел на Таню, на её голубые глаза, на её кожу, что пахла розами и солью, и знал: это лето, этот берег, эта девчонка — они мои навсегда.

Первый звоночек.

1.

Я шёл по улице Щипок, утопая в воспоминаниях, и снова наткнулся на тот бар. Надо повторить тот крафт и рвануть в город, где мы с Таней строили наше гнёздышко, веря, что будущее будет ясным, как небо над морем. Официант заметил меня на входе и подскочил:

— Повторить крафт для гурманов? — подколол он с ухмылкой.

— Ага, как угадал?

— От такого пива не отказываются. Оно реально для тех, кто шарит.

— Тогда тащи. И сможешь в бутылку с собой налить?

— Сделаем, — отрезал он и свалил за двери, что хлопали в обе стороны, как в салуне.

Я плюхнулся на то же место. Бар гудел от клерков, жующих обед и бубнящих про транзакции, отчёты и прочую чушь, которая сегодня казалась мне чужой, как марсианский язык. Официант вернулся с бокалом и тарелкой мелко нарезанной рыбки.

— Угощение от бара. Надеюсь, на рыбу аллергии нет? — спросил он.

— Даже если б была, я б сожрал. Халява же, — мы заржали, стукнулись кулаками, и я запил сухость во рту глотком пива. Пусть день пахнет юностью. Вкус рыбы ударил в память, как молния, — тот вечер, когда мы с корешем, едва стукнуло по восемнадцать, пошли в бар, чтобы глушить пиво, жрать закуску и трепаться по душам.

Мы с ним сдружились в училище, с первого дня стали как братья. Каждая тусовка без нас не тусовка. Я зажигал, а он подкидывал дров в этот огонь своей энергией. Тёзки, да ещё и похожи, будто родственники: чёрные глаза, только он в очках, близорукий, мой близкий друг. Худощавый, жилистый, но с дурацкой щетиной, что росла проплешинами, — бороду он не мог себе позволить, брился наголо. А я отпускал свою, чтоб казаться старше и не тратить утра на станок. В том баре мы тогда долго не засиделись — ценник кусался. Выпили по бокалу, закусили рыбкой и свалили пить полторашку светлого во дворе, как привыкли. Когда я съехался с Таней, всё перевернулось. Семья стала на первом месте, остальное — фон.

Бокал пустел, а я заряжался на новый маршрут. Полчаса в метро, потом ещё полчаса в автобусе — и я там, где нахлынут новые флешбэки. Махнул официанту, показывая, что нужен счёт. Он без слов притащил кожаную книжечку с чеком и пакет с бутылкой моего топлива. Я двинулся навстречу, глянул сумму, сунул бабки «без сдачи», поблагодарил и вывалился на улицу. Новое состояние. Мир стал ярче, ноги ватные, но вели к метро. Я смотрел на суетливую толпу сквозь красные очки, губы сами растягивались в улыбке. Я не с ними, я где-то в прошлом. Лёгкость и эйфория пёрли изнутри, а предвкушение увидеть места, где я не был десять лет, подгоняло. Но быстрее поезда не поедешь. Оставалось только нырять в воспоминания, видя в девчонке у дверей метро, что склонила голову и стучала по телефону, Таню. Тогда, следя за ней, я разрывался от ревности, злости и одиночества. А теперь — просто улыбка. Если б мне той холодной весной сказали, что я буду ехать здесь же и лыбиться, я б дал в морду. Тогда хотелось драки, но больше всего — с самим собой. Я не мог смириться, что всё катится к чёрту и обратной дороги нет.

Автобус, как и тогда, торчал у выхода из метро, загружаясь людьми. Я зашёл, увидел те же фиолетовые шторы, тот же ряд, где мы с Таней ехали молча — я вонял перегаром, а она теребила ремешок сумки и кусала губы. Я сел на то же место у края, но какой-то мужик потеснил меня, заняв свободное. Переместился к окну, открыл бутылку пива и предложил ему глотнуть. Он вежливо отказался. Я уточнил, не против ли он, если я хлебну рядом. Он кивнул, и, как только автобус тронулся, я опрокинул бутылку, сделав пару глотков.

Через полчаса мы въехали в Подольск. Я пялился в окно, разглядывая всё подряд, листая воспоминания, как старые фотки. Это и было целью — вернуться в прошлое. Машину времени не изобрели, но топливо в пластиковой бутылке помогало чувствовать те дни. Я вышел раньше, чтобы пройтись пешком до нашего с Таней дома. Двадцать минут ходу — ерунда. День свободен, спешить некуда. Я шёл, и каждый шаг будил что-то внутри, как будто я снова тот пацан, который верил, что любовь может всё.

2.

Мы сняли комнату в двушке, где по соседству жил Саня — коренастый, жизнерадостный мужик, от которого пахло провинцией. Настоящей, где люди улыбаются без подвоха, помогают без корысти и не держат нож за спиной, когда обнимают. Он влился в нашу жизнь, стал частью семьи. Когда я с Таней цапался, Саня, как чёртов психолог, разводил нас по углам, оставаясь честным, без лишней лести. Мы часто выбирались на природу, гоняли на его «четвёрке», орали песни, пока глотки не сипели. У него была девчонка в Брянске, он любил её и держал верность, как я Тане в наши долгие разлуки. Это и сблизило нас — два идиота, верящих в любовь, несмотря на расстояния.

Я вкалывал поваром на фудкорте в гипермаркете, кормил голодную толпу, что вечно толкалась локтями. Зарплата — не ахти, но начало всегда такое: голодное, зато живое. Приходилось подрабатывать где попало. Однажды починил кран дома и понял: в новом районе я могу сделать это сто раз и поднять деньжат для нас с Таней. Написал объявление, и мы с ней пошли расклеивать его по подъездам. Она не сидела дома, не полировала ногти, пока я таскаю бабки. Поддерживала, была рядом. Мы часто ругались из-за того, что она хотела работать, но я запрещал — институт и так жрал её время. Лучше пусть учится, а я разберусь. Обеспечу.

Год в нашем гнёздышке. Работа без выходных выжала меня, как лимон. Отдел кадров припёр, заставил взять отпуск — по закону, мол, положено. Я не сопротивлялся. Денег хватит, а если что — починить кран всегда успею. Таня видела, как я рву жилы, и только подталкивала: отдыхай, мол. Первую неделю я валялся дома, глушил пиво и рубился в комп. Осталась ещё неделя. Одним вечером, когда я побеждал виртуальных врагов, а Таня смотрела сериал раздался звонок телефона. Позвонил Влад, мой братишка-тёзка.

— Братан, здарова! Как ты? — его голос ударил, как глоток холодного пива.

— Сколько зим! В порядке, в отпуске, откисаю за компом. Ты как?

— Я тоже в отпуске, тачку взял, куча новостей. Ты в Подольске?

— Ага, там же. Помнишь, как мы с тобой мои шмотки таскали, а в электричке докопались до малолеток, что орали на весь вагон? — я заржал, вспомнив, как мы чуть не влетели в разборку с толпой сопляков. Сила слова и мой дар убеждения нас тогда выручили. Влад, конечно, боец, дай только повод, а там разберёмся, кто прав.

— Если мы оба в отпуске, давай я приеду, затусим, как раньше! — надавил он.

— Ща у Тани уточню. Давай, шути уже про подкаблучника, — подколол я сам себя, повернулся к Тане и закрыл трубку рукой. — Танюш, можно Влад заедет? Посидим, поболтаем о прошлом? — я состроил котячие глаза.

— Пусть едет твой друг! — улыбнулась она.

— Давай, когда будешь? — спросил я Влада.

— Я не один, со своей. Ты не против? И Таня?

— Он с девушкой будет, ты как? — напрягся я, думая, что Таня может зажаться из-за чужих.

— Конечно, может, подругу себе заведу, — одобрила она.

— Выезжаем, жди! — Влад бросил трубку.

Я кинул телефон на стол и сказал Тане, что к нам едут гости. Она вскочила, начала готовиться к вечеринке. Гости у нас не часто бывают, так что я рванул в магаз за жратвой и бухлом.

Влад приехал, когда я с пакетами пёрся домой. Увидел их серый седан, парящий во дворе. Сначала прошёл мимо, не признал, но Влад засвистел и крикнул: «Дай телефон с камерой позвонить!» — старая шутка из юности. Мы не были гопниками, но любили подколоть прохожих: те сначала пугались, а потом ржали и обзывали нас придурками.

— Старик, рад тебя видеть! Это Даша, моя девчонка, я про неё рассказывал.

— Ага, помню. Наконец-то познакомились! Пойдём домой, есть о чём потрепаться, — я потряс пакетом, где звенели бутылки.

Мы поднялись, познакомились и сели за стол. Таня уже нарезала закуски. Болтали, ржали. Таня с Дашей нашли общий язык, и мы с Владом свалили на балкон курить, зависая в разговорах о прошлом, пока девчонки не загоняли нас обратно.

— А поехали в сауну, — пьяным голосом выдал Влад. — Попаримся, отрезвеем, в холодном бассейне искупаемся. За бабки не парьтесь, я плачу, премию дали, гуляем!

— Если девчата не против, то погнали. Вы как? — я глянул на них. Они одобрительно кивнули, зашептались и ушли подбирать купальники из Таниной коллекции.

— Братан, у тебя такая классная девка, — Влад наклонился, понизил голос. — Если б не ты, мой братишка, я б её охмурил.

— Да я тебе охмурю, моя она. У тебя Даша, тоже красавица.

— Дашка моя, да, люблю её. Но, знаешь, «встречка всегда ровнее», — промямлил он пьяно. — Давай за наших девчонок выпьем. Чтоб всегда были такими красотками, согласен?

Мы звякнули стаканами и выпили. Таня с Дашей выплыли из комнаты — сигнал к сборам. Мы схватили бутылки с бухлом, запивку, и я вызвал такси. Потасканный Логан, кривыми дорогами, подкатил через пять минут. Мы вышли, я открыл задние двери, а сам плюхнулся на переднее сиденье.

— В сауну, ближайшую, — бросил я.

— Понял, — буркнул таксист и вдавил газ.

На наше счастье, зал с бассейном был свободен. Мы заказали закусок, ввалились внутрь и расселись за огромным деревянным столом, окружённым белыми кожаными диванами, что пахли дешёвым моющим средством. Я с Владом пошёл разогревать парилку, по пути тыкая все выключатели и переключая каналы на здоровенной плазме, пока девчонки раскладывали жратву. Вечеринка набрала новый оборот. Мы пили, орали знакомые песни, танцевали, как идиоты, забывшие, что такое стыд. В парилке шутили, ржали, но девчонки не выносили жару, так что чаще всего мы с Владом торчали там вдвоём, потные, с пивом в руках.

— Братан, я не могу, твоя Танюха — королева красоты, как тебе повезло, — не унимался Влад. Ревность рвала меня на куски, но я держался. Пьяный бред, ничего такого, просто хвалит. Но в его голосе, как и на кухне, сквозило что-то, от чего внутри всё сжималось.

— Спасибо, приятно, что заценил, — процедил я сквозь зубы и предложил выпить, лишь бы сменить тему.

Мы вывалились из парилки. Девчонки хихикали, обсуждая что-то своё. Увидев нас, они отвлеклись, налили бокалы. Даша подняла тост:

— Всё, что происходит в этой сауне, остаётся в этой сауне.