Просто друг

Месяц с Таней пролетел, как сон. Каждый её взгляд, каждый смешок врезался в сердце, как узор на стекле. Пацаны ворчали, что я забил на их мяч, но Таня перекрывала всё — двор, пыльные ворота, их шуточки. Она выигрывала с разгромным счётом. Я ещё не касался её руки, но уже был готов отдать ей жизнь, как юный поэт, начитавшийся стихов. Её родители жили в Подмосковье, как я. Это грело — наш роман не оборвётся с летом. Два года её школы, моей учёбы? Пусть. Я был готов, как рыцарь, только без доспехов.

Первые десять дней разлуки свалились, как гром. Таня уехала на море с родителями, нагрянувшими, как летний ливень. Мы гуляли, она смеялась, её ямочка вспыхивала, как звезда. Вдруг наш путь перерезала машина. Я встал перед Таней, сжав кулаки, готовый драться. Из машины вышел худощавый мужик, за ним — женщина с красными губами, миловидная, про таких говорят "Милфа". Не хулиганы. Таня ахнула, кинулась к ним. Её родители. Они уехали несколько лет назад на заработки в Москву и осели там, периодически возвращаясь в родной городок на отдых. Таня скучала по ним, мечтала после школы рвануть в Москву учиться. Это грело — Москва была нашей. Но я бы пошёл за ней и в этот городишко. Не важно где, важно — с ней.

Познакомился с ними. Отец, Иван, смотрел, как шахматист, мать, Ирина, была мягче, но с тенью грусти за красной помадой. Я понял: Тане нужно их время, а я — лишний. Ушёл во двор, чувствуя, как её отсутствие режет сердце.

— Любовь кончилась? — хмыкнул друг, его голос сочился иронией. — Говорили, без шансов.

— С чего вы взяли, что всё кончилось? — я отмахнулся. — К ней родители приехали. Зачем мешать?

— Ты даёшь, — он присвистнул, в глазах мелькнуло восхищение. — К ней каждый подкатывал, а она имени не называла. А тут месяц с тобой!

— Дело в Москве, — встряла Танина подруга, её голос резал, как нож. — Все хотят в Москву.

— Похер на Москву, — я отрезал. — Мы нашли что-то настоящее. Будто я всегда её знал.

Я ушёл домой, слова друзей звенели, как пустые банки. Надо было пообедать и докрасить балкон, наполовину ободранный, как моё сердце без Тани. За столом — её глаза, сияющие, как море, её смех, её грация и сладкий шлейф духов. Она была моим маяком, и я готов был плыть к ней через любые бури.

Дни с Таней были, как тёплый ветер — ласкали, но ускользали. Мы виделись по полдня, пока её родители не забирали вторую половину. За день до её отъезда мы сбежали на весь день, гуляя по пыльным улицам, играя в «вопрос-ответ» — наш ритуал, где души раскрывались, как цветы. Я делился мечтами, страхами, глупыми историями, а она слушала, её глаза, как морская гладь, ловили каждое слово. Я красовался, как мальчишка, а она чуть улыбалась, будто знала, что я уже её. Я хотел нравиться ей больше, чем уже нравился, — до дрожи в сердце.

— Теперь мой вопрос, но скорее просьба, — сказала Таня, её голос, мягкий, как шёлк, дрожал. Она посмотрела на меня

— Давай, я готов, — выпалил я, хотя внутри всё трепетало, как лист на ветру.

— Возьми меня за руку, — тихо, почти шёпотом, сказала она, опустив ресницы.

Месяц мы ходили рядом, но я боялся её коснуться. Она была хрустальной вазой — единственной, бесценной. Одно неверное движение, и всё разлетится. Я гасил порывы, боясь разрушить её мир. Но когда её пальцы скользнули в мою ладонь, разряд тока ударил по венам, до затылка, взорвался мурашками. Я сжал её руку — не сильно, чтобы не спугнуть, но твёрдо, чтобы она знала: я ждал этого вечно. Первая любовь — как первый луч солнца: согревает, слепит, и ты не знаешь, как жить без него. Я видел, как парни вели себя с девчонками — как приматы, хватая за волосы, играя в силу. Таня была не из тех. Мы были магнитами, притянутыми природой, без фальши.

Держась за руки, мы бродили дальше. Я решил: этот день заслуживает большего. Крыша. Там, под звёздами, всё может пойти дальше — может, поцелуй. В 16 лет дальше не заглядываешь, но два года разлуки впереди проверят нас, как огонь — золото. Я знал пару домов, где можно забраться на крышу. Прошлым летом мы с пацанами лазили туда, орали песни. Надеялся, путь открыт. Хотел удивить Таню, показать, что я свой в этом городишке. Повернул не по обычному маршруту.

— Куда идём? На озеро? — её голос звенел любопытством, глаза искрились, как звёзды.

— Сюрприз. Тебе понравится, — я улыбнулся, предвкушая её восторг.

Подошли к девятиэтажке. Я метался между подъездами, ища выход на крышу. Таня шла за мной, её шаги звучали, как мелодия. Я дёргал двери, ища сломанную ручку. Через два подъезда она сказала:

— Четвёртый.

— Что? — я замер, ошарашенный.

— Четвёртый подъезд. Оттуда выход, — уверенно, с лёгкой насмешкой проговорила она, губы изогнулись в улыбке.

Я расхохотался, чувствуя себя дураком. Она знала про крышу! Я видел в ней хрустальную вазу, а она — девчонка с хулиганской искрой, умеющая держать себя в рамках. Забраться на крышу — не преступление, а приключение. Мы взлетели по лестнице, смеясь, как заговорщики, и вывалились на крышу, где ветер пах свободой. Закат был близко, и мы замерли, ожидая, когда небо загорится.

Вид открывался на окраину города, поле, островок деревьев, где когда-то пахари прятались от жары во время работы. Улицы утопали в оранжевом сиянии, будто кто-то разлил мёд по асфальту. Мы нашли местечко — старый вентиляционный короб — и встали рядом, почти касаясь плечами. Таня вдруг вскрикнула:

— Пойдём к краю! — и рванула вперёд, волосы развевались, как флаг.

Я запаниковал:

— Стой, куда?! — почти заорал, бросившись за ней и схватив за руку.

Она не вырвалась, потянула меня за собой. У края крыши город лежал, как на ладони, поле тонуло в золотом мареве. Я стоял за Таней, её волосы, пахнущие цветами и солнцем, коснулись моего лица. Этот аромат — сладкий, с ноткой свободы — въелся в меня навсегда. Закат, крыша, мы — молодые, влюблённые по уши, с целой жизнью впереди. Сердце стучало, как барабан перед боем.

Солнце нырнуло за поле, звёзды зашептали: «Не спешите домой». Таня сказала:

— Давай потанцуем.

Она включила музыку на телефоне — медленный рок, хриплый, как голос поэта. Взяла меня за руку, и мы закружились. Я двигался, как медведь, а она — как кошка, гибкая, уверенная, будто каждый шаг был заучен. Её глаза лучились, зная, что я таю. Мы забыли о времени, о родителях, о разлуке впереди. Только музыка, её тепло, момент, который хотелось запечатлеть навсегда. Устав, мы вернулись к коробу, держась за руки. Небо горело звёздами, а я чувствовал: это начало нашей истории. Большой и интересной истории, которую расскажем детям. А я напишу книгу о чистой и настоящей любви, где всё тянется медленно и красиво как в танце. В самом романтичном и чувственном танце.

Пора было возвращаться. Таня открылась — дерзкой, живой, как искра, — но я заботился, чтобы её родители и бабушка не волновались. С пацанами проще: в 16 лет ты не ребёнок, и родители знают, что удержать тебя — как поймать ветер. Мы двинулись к её дому, вечер ласкал, как тёплая волна. Хотелось кричать от счастья, чтобы звёзды услышали.

Южный вечер, тёмный, как бархат, накрыл город. Фонари бросали тусклые лужи света, где отражались наши шаги. Таня остановилась у магазина, чья витрина сияла желтым цветом, как дешёвая бижутерия с намёком на золото.

— Завтра уезжаю, — её голос, мягкий, как лунный свет, дрогнул. Её голубые глаза, глубокие, как море, поймали мой взгляд.

— Знаю, — я выдохнул, взяв её за обе руки. Голова опустилась, будто боялся её глаз.

— Будешь скучать?

— Уже скучаю, — слова вырвались, как выстрел. Через несколько минут она войдёт в подъезд, я провожу её взглядом до пятого этажа и останусь один. Дворовая братва — шумная, как воробьи, — но без Тани это пустота. Она — мой маяк, мой смысл в этом пыльном городишке.

Собрав волю, я наклонился к её лицу. Она не отшатнулась, её глаза ждали. Мои губы коснулись её щеки — тёплой, мягкой, как лепесток. Мы рассмеялись, как дети, пьяные от момента. Таня обняла меня, её руки обвились вокруг шеи, я погладил её волосы, струящиеся, как река под луной, и хрупкую спину. Этот миг был вечностью, которую я хотел растянуть до конца света.

— Пиши мне, хорошо? — она уткнулась в мою грудь, голос дрожал, как струна. — Хоть точку, если слов нет. Я буду ждать.

— Ты тоже пиши. Звони. Я всегда тебе рад, — я говорил, будто клялся, чувствуя, как её тепло проникает в меня.

Разлука резала, как нож. Мы двинулись к её дому. Я проводил её взглядом до пятого этажа, где её силуэт мелькнул, как звезда, гаснущая на рассвете. Пошёл домой, зная, что бабушка точит топор за опоздание — время перевалило за девять. Дома она кинулась с едой, будто я вернулся с войны. Убедилась, что я в порядке, и села напротив, её глаза, хитрые, как у лиса, начали допрос. Я рассказал про Таню — как её смех и глаза утащили меня в омут, как я потерял счёт времени. Бабушка не ругалась. Она знала, что я гулял с девочкой, знала, с какой. Таня была моим алиби. Поговорив, я ушёл в комнату, взял тетрадь и ручку. Поэзия была моим убежищем, где я выплёскивал всё, что жгло. Хотел описать вечер — закат, крышу, её запах, танец. Но слова не шли. Чувства были слишком большими, чтобы уложить их в строки. Я бросил ручку, лёг на кровать, уставившись в потолок, где тени рисовали её лицо.

Утро ворвалось лучами солнца, пробившими шторы, как стрелы. Написал Тане: «Доброе утро», — и, налив чай, присел у окна. Двор просыпался: пацаны тёрлись у подъезда, старушки тащили сумки, а я смотрел на чужую жизнь. Таня уезжает. Десять дней без неё — как вечность в пустыне. Балкон ждал краски, и я решил утопить тоску в работе. Взял кисть, засохшую, как мои надежды, но вернул краске жизнь. Покрыл половину рамы, вспоминая, как шмякнулся с балкона, глядя на Таню. Улыбка поползла на лицо, тёплая, как её взгляд.

Телефон звякнул. СМС от Тани: «Уезжаем в три. Хочу увидеть тебя». Полдень. Два часа с ней — как два глотка воздуха. «Да, выбегаю», — пальцы дрожали, пока печатал. Переоделся, рванул из дома, будто за мной гналась стая собак. Только в пути я обнаружил зеленую краску на руках, было плевать, некогда мыть руки, важная каждая минута сейчас. Во дворе увидел Таню с родителями, идущих в магазин, нагруженных сумками.

— Здравствуйте! — кивнул Ирине, Таниной маме, и протянул руку Ивану, чей взгляд мог пробить бетон.

— Это ты Влад из Москвы? — Ирина рассмеялась, её красные губы вспыхнули. — Таня нам все уши про тебя прожужжала!

Иван молчал, его глаза шарили по мне, будто искали следы греха, а находили краску. Этот город утопал в грязи, и он ждал, что я — один из местных призраков. Я держал улыбку, хотя внутри всё сжималось. Мы прошлись до магазина. Родители зашли внутрь, а мы с Таней остались, ворованные мгновения горели ярче солнца. Она теребила край платья, голубые глаза, как море, ловили мой взгляд. Волосы струились, ямочка мелькала. Я хотел говорить, но слова тонули в её присутствии.

— Не хочу, чтобы ты уезжала, — вырвалось, как выстрел.

— Я тоже, — она опустила ресницы, голос дрожал. — Но мы будем писать, да?

— Каждый день. Хоть точку, — я улыбнулся, но сердце сжалось.

Она шагнула ближе, её пальцы скользнули в мою ладонь, время замерло. Ток пробежал по венам, как на крыше. Я сжал её руку, боясь, что она растает.

— Вернёшься, и снова на крышу, — я говорил, будто клялся, глядя в её глаза, где видел своё будущее.

— Обязательно, — её ямочка вспыхнула, как маяк.

Родители вышли, и момент лопнул. Иван глянул, будто прикидывая, достоин ли я его дочери. Ирина улыбнулась, её усталые глаза смягчились.

— Пойдём, Танюш, — позвала она.

Мы двинулись к вокзалу. Таня шла рядом, её рука в моей, но я чувствовал, как она ускользает. У платформы, где поезд пыхтел, она повернулась ко мне. Её глаза блестели — солнце или слёзы?

— Пиши, Владик. Не забывай, — она прижалась ко мне, её объятие было коротким, но тёплым, как летний дождь. Я вдохнул её запах — цветы и солнце — и погладил её волосы, мягкие, как шёлк.

— Ты тоже. Я буду ждать, — мой голос дрогнул, но я держался.

Она кивнула, её улыбка была, как последний луч заката. Таня шагнула к родителям, и они поднялись в вагон. Я стоял, пока поезд не тронулся, унося её силуэт в пыльное марево. Сердце сжалось, но я пошёл во двор. Пацаны гоняли мяч, их крики гудели, как рой пчёл. Я влился в игру, пнул мяч с такой силой, будто хотел выместить тоску. Двор жил своей жизнью, а я — своей, пропитанной Таней.

2.

Десять дней без Тани растянулись, как тонкая нить паутины на ветру — хрупкая, но не рвётся. Каждое утро я просыпался с её именем, шепчущимся на губах, а мир вокруг казался бледным, как выцветшая открытка. Переписка была нашим мостом: короткие сообщения, как искры в ночи, — «Как море?», «Думаю о тебе», «Скоро вернусь». Её слова падали на сердце, как лепестки сакуры, напоминая, что она рядом, хоть и за горизонтом. Я красил балкон, мазок за мазком превращая облупившуюся раму в гладкий холст, и каждый слой краски был как слой воспоминаний о ней — о её улыбке, что зажигала двор ярче фонарей.

Дни текли медленно, как капли росы по траве. Я гонял мяч с пацанами, но мысли улетали к Тане — к её волнистым волосам, что танцевали на ветру, к ямочке на щеке, вспыхивающей, когда она смеялась. Вечерами сидел у окна, глядя, как звёзды вышивают узоры на небе, и писал стихи, слова лились, как ручей в апреле, полные трепета и света. Таня отвечала, её буквы на экране были как касания — лёгкие, но оставляющие тепло. «Море шепчет твоё имя», — писала она, и я видел её на песке, с глазами, сияющими, как волны под солнцем.

Бабушка замечала мою отрешённость, но не ворчала — её глаза, мудрые, как старые книги, улыбались, будто она вспоминала свою юность. Я помогал по дому, таскал вёдра, чинил полки, но мысли кружились вокруг Тани, её образа, что жил во мне, как тихая мелодия. Ночью сон приходил урывками, сны были полны её — прогулок, танцев, её рук в моих. Разлука учила терпению, но каждый день приближал встречу, как рассвет разгоняет тени.

Наконец, день возвращения. Я ждал во дворе, сердце колотилось, как барабан перед праздником. Таня появилась, как мираж — лёгкое платье струилось по её фигуре, волосы, тронутые солнцем, сияли, голубые глаза искрились, ловя свет. Она бросилась ко мне, её объятие было тёплым, как полуденный луч, и я вдохнул её аромат — свежий, как морской бриз, с ноткой цветочного луга. Мы стояли, не разжимая рук, слова не нужны были — взгляды говорили всё. Её губы коснулись моих в первом настоящем поцелуе, нежном, как прикосновение облака, и мир расцвёл, как сад после дождя.

— Я скучала, Владик, — её голос, мягкий, как шёлк, дрожал, глаза блестели, будто роса на лепестках. — Каждый день думала о тебе, о нашей крыше, о твоих шутках.

— А я считал минуты, — я улыбнулся, чувствуя, как её тепло растекается по венам. — Без тебя этот двор — просто пыль. Ты вернулась, и всё снова живое.

— Правда? — она чуть склонила голову, ямочка на щеке вспыхнула, как звезда в сумерках. — А я боялась, что ты забудешь, заиграешься с пацанами.

— Забуду тебя? — я сжал её руку, сердце стучало, как волны о берег. — Ты — как песня, что звучит во мне. Никуда от неё не деться.

— Глупый, — она рассмеялась, её смех зазвенел, как колокольчик, и прижалась ближе. — Я привезла тебе море в кармане. Хочешь, покажу?

Она достала маленький камушек, гладкий, как её ладонь, и вложила мне в руку.

— Это тебе, чтобы помнил, — её глаза встретили мои, и в них было всё — море, звёзды, наша юность.

— Я и так не забуду, — я погладил её волосы, мягкие, как пёрышко, чувствуя, как её близость возвращает меня к жизни. — Пошли на крышу? Хочу снова танцевать с тобой.

— Пошли, — она кивнула, и потянув меня устремилась гулять, будто уводя со двора туда, где мы будем только вдвоём.

Разлука сделала нашу любовь сильнее, как ветер закаляет молодое дерево, и я знал: это только начало. Мы двинулись к девятиэтажке, держась за руки, и мир вокруг был наш — юный, влюблённый, бесконечный.

Глядя на звёзды мы болтали и мечтали о будущем, о том как бы хотели обустроить квартиру, какого цвета будет машина. Между делом я пытался выделываться и казаться крутым, но она всё считывала и смеялась каждый раз, когда я выдавал что-то пахабное и дерзкое.

— Я как волк. – понтуясь выдавал фразу – за свою стаю готов рвать любого

— Волчёнок ты мой, расслабься, не надо никого рвать, просто будь рядом, даже если грустно, просто подойди ко мне и станет веселее.

— ну какой же я волчёнок, я же злой и зубастый рррр – рычал я, пока Таня смеялась и дразнила меня.

— нам не страшен серый волк, нам не страшен серый волк! –дразня убегала Таня, а я догонял её и поймав поцеловал превратив дурачество в минуту романтики.

3.

Конец августа накатывал, как грузовик на пьяного. Я знал, что будет: Таня проводит меня на вокзал, я сяду в поезд и 18 часов буду пялиться в окно, думая о ней. А дальше? Год без неё — не жизнь, а медленная смерть. Десять дней разлуки тянулись, как похмелье, а год — это просто пиздец. Мы не из богатых, звонки будут стоить, как бутылка дорогущего виски. Мессенджеры? Какой-то файлообменник — не связь, а насмешка. Я хотел знать каждую её минуту, каждую мелочь, но мир, как всегда, был против.

Мы гуляли по городу, держась за руки. Я читал ей свои матерные стихи, заменяя грубые слова на что-то приличное. Энергия терялась, но она улыбалась. Может, из жалости. Мы болтали без остановки — играли в «вопрос-ответ», несли чушь, открывались, как консервные банки. Когда уставали, садились на лавку с видом на Большую Медведицу.

— Видишь, три точки и квадратик? — спросила Таня, развалившись на лавке, широко расставив ноги.

— Вижу, — буркнул я, почти шёпотом, чтобы не спугнуть вечер.

— У меня на животе такие же. Показать?

— Давай, — сказал я, и кровь ударила в голову.

Она приподняла футболку. Вокруг пупка — квадратик, выше — три точки, как созвездие. Завораживающе и чертовски сексуально. Мой пах взорвался. Пришлось сесть ровнее, чтобы шорты не выдали мой стояк. Пубертат — это когда твой член решает всё за тебя. Я хотел её, но не сейчас. Не так. Хочу семью, чистоту, идеал. Пусть другие трахаются направо и налево — мне нужна Таня. Секс без любви — это просто дрочка с человеком.

Чтобы отвлечься, я подумал о грустном. О том, как уеду. Кровь отлила от паха, но сердце сжалось. Год без неё. Чёрт.

— Я ещё не уехал, а уже скучаю, — сказал я. — Твои родители привезут тебя в Москву на зиму?

— Бывает, но обычно летом, — ответила она.

— Значит, зимой увидимся?

— Если ты приедешь к бабушке, — сказала она с той же надеждой.

— Да плевать, где. Я хочу тебя видеть. Всегда.

Я готов был переехать сюда. Или она ко мне. Но тут вспомнились слова дворовой подруги: «Она с тобой из-за Москвы». Бред. У нас любовь. И точка. Мы сидели, глядя на звёзды. Бабушка уже не ждала меня к восьми. Таня была важнее. Родители её уехали, так что время было наше. Я молился, чтобы этот вечер не кончался.

Последний день начался слишком рано. Я не спал почти. Два часа сна, и я уже паковал шмотки. Мама приехала пару дней назад и допрашивала нас с бабушкой, как я себя вёл. Бабушка — партизан, не сдала, что я шлялся допоздна. Дела по хозяйству я сделал, так что совесть была чиста, а душа — разорвана на куски. Написал Тане смс в восемь утра, думая, что она спит. Ответ пришёл через секунду. Мы договорились встретиться. Я рванул к двери.

— Эй, ты куда? — крикнула мама.

— К девочке побежал, — отрезала бабушка. — Пусть идёт. Дай молодым погулять.

— Чтобы в двенадцать был! На вокзал ехать! Вещи собрал? — догоняла мама.

— Да, мам, собрал. Приду в два, успеем. Поезд в четыре. — Я выскочил на улицу, не дожидаясь ответа.

Город был серым, как свинцовое одеяло. Я почти бежал. Увидел Таню — и рванул к ней, как к последнему шансу. Схватил, сжал так, что кости хрустнули.

— Не хочу уезжать! — выпалил я.

— Надо, Волчёнок, надо, — сказала она, и её глаза блестели, как мокрые камни. Мои тоже покраснели, но я держался. Мужчины не плачут. Хотя внутри всё орало.

Мы стояли, вцепившись друг в друга. Я вдыхал её запах — потрясающий аромат духов, лето, Таня.

— Пиши мне, — прошептала она. — Каждый день.

— Буду, — соврал я. Не потому, что не хотел. Просто знал, что письма не спасут.

Она поцеловала меня. Коротко, но так, что сердце забилось, а миг замер. Потом повернулась и ушла. Не оглянулась. Я смотрел, пока её силуэт не растворился в сером воздухе. Ноги были как ватные. Я поплёлся к бабушке. В груди болело, будто кто-то вырвал кусок мяса. Любовь — это когда тебе больно, но ты всё равно хочешь больше.

Вокзал вонял мочой и дешёвой едой. Поезд опоздал, как будто мир решил добить меня. Я сел у окна, закинул ноги на сиденье. За окном — серые поля, сараи, тоска. В вагоне пахло потом и колбасой. Напротив сидела тётка с лицом, как у картошки, жрала бутерброд и пялилась на меня. Я отвернулся. В кармане был Танин адрес и телефон на мятой бумажке. Я вертел её в руках, пока она не начала рваться. Убрав в сумку бумажку и положив рядом с камнем, который привезла Таня с моря - я продолжил пялиться в окно.

Поезд тащился 18 часов. Я пил тёплую газировку из ларька на какой-то станции. Пейзаж за окном не менялся. Таня осталась там, под Большой Медведицей. Я думал о ней, но её лицо уже расплывалось, как отражение в грязной луже. Может, она найдёт кого-то. Может, я сорвусь и начну бегать за юбками. Но пока я хотел только её. Хотел её руку в своей, её голос, её запах.

Москва встретила шумом и запахом бензина. Впереди год ожиданий, и новая жизнь, где нет меня, а есть мы. Пусть Таня сейчас не рядом, но всегда в сердце.

4.

Первое сентября ударило, как похмелье после дешёвого виски. Я стоял у входа в свой новый дом знаний, а вокруг толпа абитуриентов дымила сигаретами, создавая облако, густое, как их будущее. Солнце светило, будто издеваясь. Говорят, студенческие годы — самые счастливые. Ну, значит, это мой первый день счастья.

Нашёл своих одногруппников и препода. Встал рядом, разглядывая тех, с кем придётся грызть гранит науки. Фриков почти нет — уже плюс. Две девчонки шептались и пялились на меня. Я сделал вид, что не замечаю. Надеюсь, они не про меня. Вариантов рядом — жирдяй, две дурнушки и препод. Не густо. Нас загнали в здание, толпа ломанулась в двери, как на распутье. В кабинете я занял место в углу, подальше от всех. Но эти две подсели рядом.

— Привет, будем вместе учиться? — набросилась одна.

— Привет. Получается, так, — буркнул я, слушая препода. Она бубнила про правила, на которые все забьют.

— Буду рядом с тобой сидеть. Ты мне понравился, — не унималась она.

— Как хочешь. Но у меня девушка есть. Будем дружить. Я Влад. — Протянул руку.

— Катя, — сухо ответила она, пожав руку.

— Света, — влезла её подруга.

— Может, вы вместе будете сидеть? Вы же подруги.

— Так, прекратили в углу! — рявкнула препод. — Уже роман накручивается? Рано ещё, знания сначала получите!

— Там сорок человек сидят, они же слушают, — дерзко бросил я.

— Не язви, я тебя запомнила. Скоро узнаешь мой гнев, — отрезала она и вернулась к лекции про технику безопасности.

Учёба началась, как тягомотина. Скучные лекции, но после — свобода. Первые сигареты, алкоголь рекой. Группа была дружная. Препод, хоть и грозная, быстро нас полюбила. Мы дерзили, но с уважением, а она закрывала глаза на наши косяки. Я стал душой вечеринок. Учёба давалась легко, но тоска по Тане жрала изнутри. Мы почти не общались. За два месяца — двадцать смс, не больше. Но я чувствовал её. В толпе видел её лицо, моргнёшь — и нет ничего. Успехи в новом учебном заведении грели душу, но тоска загоняла в угол. Иногда хотелось запереться дома и думать о ней, пока не задохнусь.