Просто друг

Владимир Альянов

Просто друг

Глава

Эта история — старая, как миллионы разбитых сердец, что гниют в барах и подворотнях. Персонажи — просто тени, слепленные из воспоминаний, но они всё ещё могут заставить твою душу корчиться, будто от удара током, когда ты вспомнишь ту первую любовь. О любви пишут книги, слагают стихи, орут песни в прокуренных забегаловках. Ей жертвуют жизнь, но, чёрт возьми, как редко встретишь того, от одной мысли о ком кожа покрывается мурашками, а сердце — трещинами. Большинство из нас просто пьёт, чтобы забыть, как это было, и продолжает шататься по этой гребаной жизни, надеясь, что однажды снова почувствует этот ток.

Сказка ложь – да в ней намёк …

— Вы же созваниваетесь каждый день по часу, — я трясу детализацией звонков перед её лицом, пытаясь поверить в её слова. Хочу, чтобы она показала неопровержимое доказательство, что это правда разговоры о работе. Может, проект какой-то? Или повышение? Но нет, всё та же заезженная пластинка про «друга и коллегу».

Она заплакала, резко развернулась и бросилась в ванную. Как обычно, включила воду. Я пошел следом. Через длинный коридор смотрел на закрытую дверь. Свет сочился ровным прямоугольником вокруг створки двери, и мне вдруг показалось, что я вижу сквозь неё. Таня сидит на краю ванны, подпирая голову руками, намокшие от слёз волосы прилипли к вискам. Вода льётся в раковину, смешиваясь с её слезами, и уходит в слив. В руке — ярко зелёный телефон, мой подарок на её день рождения. А сейчас в нём, похоже, строится новая ячейка общества. Скорее всего, опять созвонились. Ярость вспыхнула в груди, хотелось ворваться, выхватить трубку и испепелить того гада на другом конце линии.

8:55. Поезд метро должен был двадцать три минуты везти меня по тёмным, сырым тоннелям, но сегодня — особый день. 15 июня врезалось в мою память сильнее, чем собственный день рождения. Мир поделился на «до» и «после». Странно, ведь это просто дата в календаре, как любая другая. Но сегодня я не хочу заниматься будничными делами. Могу я, в конце концов, уделить время себе?

Выйдя из метро на станции Добрынинская, я направился в ближайший магазин за сигаретами и водой. На торце дома, в двух шагах от выхода, был магазинчик с простым названием «Продукты 24». Он будто перенёс меня в юность: атмосфера, продавщица в синем халате. Не консультант, не менеджер — обычная продавщица. Ярко-красные губы скрывали жёлтые, местами гнилые зубы с пятнами помады. Её зовут Галя. Точно, на бейдже было написано зеленым маркером — Галина. Я подошёл к кассе, заваленной жвачками, шоколадками и конфетами в двух огромных витринах. Галина сидела там, разгадывая судоку. Я облокотился на стойку и покашлял, чтобы привлечь её внимание.

— Здрасте, — Галина подняла голову, убирая очки на рыжие кудрявые волосы с сединой, и посмотрела на меня.

— Добрый день, Галина! Сказали, тут работают красивые девушки и продают вкусную воду. Девушку вижу, а вот воду — нет. Не подскажете, где она?

— Ох, господи, спасибо, приятно! — Галина оживилась и указала на воду неподалёку.

— Ноль пять холодной, с лимоном, пожалуйста. И пачку красного «Мальборо».

— Паспорт покажете, молодой человек?

— Вот, пожалуйста. Вы, кстати, младше меня, — я ехидно улыбнулся.

— Ой, перестаньте! — Галина покраснела, не переставая улыбаться, выдала сдачу, и мы, пожелав друг другу хорошего дня, завершили сделку.

День обещал быть хорошим. Телефон — только для музыки. Соцсети, люди, родственники — всё на беззвучке. Только полёт мыслей и ностальгический экстаз. Никаких веществ, только природная способность уходить в воспоминания так глубоко, что мир меняет облик. Запах, вкус, звук — мощные триггеры памяти. Особенно запах. Он сильнее всего будит воспоминания, потому что миндалевидное тело в мозгу, отвечающее за них, расположено близко к дыхательным путям. Природа так задумала, чтобы мы не травились всяким дерьмом.

Летний полдень заставлял меня улыбаться. Солнце пробивалось сквозь красные круглые очки, обнимая теплом. Ветерок с Москвы-реки едва касался кожи, но приятно остужал. Почти пританцовывая, я шёл по Кремлёвскому мосту к Добрынинской. Хотелось прогуляться по старому городу, и я решил двинуть на улицу Щипок. Маленькая, красивая улочка, увешанная историями, в основном выдуманными. Даже нет точной версии, откуда взялось это название. Щипок.

Меня будто ущипнуло новое воспоминание. Я увидел бар, где однажды для нашего отдела продаж устраивали дегустацию пива. Я теперь не любитель выпивки, но те напитки я бы попробовал снова. Тогда крафтовое пиво только входило в моду, считалось признаком вкуса, а не к склонности к мужеложству. Загляну на минутку. Так начинаются лучшие истории. Время обеда, перекушу, выпью бокал крафта и пойду дальше.

Бар не изменился: те же деревянные стулья, бармен-пузан в бандане и джинсовой жилетке с нашивками, в футболке «Арии». Она явно пережила не один фестиваль, где панки и рокеры слэмятся в грязи, упиваясь до синих соплей. Я уселся на потёртый диванчик у стены, взял меню и пробежался по нему глазами. Вдруг появился официант:

— Уже выбрали?

— Не шарю в крафте, но принесите что-то популярное для гурманов. И бургер. Официант кивнул и ушёл.

Когда он принёс пиво, я жадно сделал несколько глотков. Газы ударили в нос, глаза заслезились.

— Ну как? — спросил официант с неподдельным интересом.

— Недурно, — выдохнул я, отпуская газы. — Послевкусие раскрывается, даже через нос.

Он заржал, мы дали друг другу «краба». Я попросил ускорить бургер — голод плюс крафт могли сделать день эпичным.

— Понял, бро, ускорим. Может, пока картошки принести? Вдруг мясо ещё жарится.

— Да-да, буду благодарен!

— Минуту!

Официант вернулся через сорок секунд с тарелкой фри, посыпая её солью из солонки, которую схватил с барной стойки. Держал тарелку двумя пальцами, как в лучших ресторанах.

— Ещё горячая, только из фритюра. Бургер через четыре минуты.

— Лучший! — я поднял бокал, одобрительно кивнул и сделал ещё пару глотков.

Пиво начало действовать. Лицо будто обрызгали заморозкой — онемело, но горело. Захотелось курить. Я взял одну сигарету, бросил пачку на стол, чтобы официант не волновался, и вышел. Дым усиливал опьянение. Я смотрел на перекрёсток, на толпу, бегущую на обед. Бар скоро заполнится, надо доедать и двигать дальше.

На столе уже всё было готово. Я быстро справился с бургером и пивом, оставил щедрые чаевые и вышел. Под лёгким шафе двинул к улице Щипок. Район знакомый, пара сотен метров через старый город домов построек начала XIX и XX веков которые растворяли меня в воспоминаниях.

Улица Щипок

Я шёл по старым улицам, в наушниках — песни из плейлиста десятилетней давности. Про грусть, расставания, любовь. Всё те же. Хорошо, что я не знаю перевода иностранных треков — их тоска и надрыв переносили меня на пять лет назад, когда я стоял здесь же, следя за Таней. Сыщик-следопыт, мать его. Музыка задавала настроение, голоса в песнях звучали так, будто пели про мою боль. Может, там поётся про другое, но мне плевать. Важна волна, что уносит в прошлое.

Ранняя весна. Три месяца я пил без просыху, заливая боль от кризиса в отношениях. Первые признаки были банальны до тошноты. Цветы, мягкие игрушки, подаренные невпопад. Таня говорила — на день рождения, но он был две недели назад. Приезды домой раньше времени. Мол, автобусы поменяли расписание. Но я знал: она приезжала с кем-то на машине. Мы жили в новом районе, я изучил тайминги каждого автобуса. Её слова не складывались в правду, но я хотел верить. Любил её. С такой силой, что совершал подвиги — если это можно так назвать. Переступал через себя, через принципы. Расскажу всё, в деталях, но позже. Сейчас — про улицу Щипок.

У голубого здания начала XX века я ждал, когда Таня выйдет с работы. Бутылка бурбона, выпитая до того, гудела в венах. Я хотел конфликта. Дуэли, как у Грибоедова с Шереметьевым или Пушкина с Дантесом, где всё из-за ревности. Пусть я не выиграю, но готов был пасть с честью. Таня вышла и пошла к метро. Ни встречи, ни дуэли. Я следовал за ней, не выдавая себя. Тёмно-синее пальто, чуть потёртое на локтях, обрисовывало её хрупкую фигуру. Рыжеватые волосы выбивались из-под шарфа, укрывавшего голову, и ловили свет фонарей. Её духи — сладкий, почти приторный шлейф — кружили голову, как при нашей первой встрече. Она шла уверенно, но её пальцы нервно теребили ремешок сумки, выдавая тревогу. Может, я накрутил, и она верна? Мы держались в десяти метрах друг от друга.

У входа в метро я замедлил шаг, закурил. Она не должна меня видеть, пока не доберёмся до дома. Сыщик-следопыт, я или как? Вдруг они встретятся. На Добрынинской мы зашли с разницей в пару минут, спускались по эскалатору и мне было хорошо видно её в линии из людей. Я прятался за столбами, чтобы не потерять её из виду и не быть обнаруженным. Радовался, что она не встретилась с этим гадом, но чувствовал его присутствие, когда она доставала телефон и спешно что-то писала. Её тонкие пальцы, с аккуратным французским маникюром, мелькали по экрану, а губы чуть сжимались — будто она боялась, что кто-то заметит. Надеялся, что это мне, проверял свой телефон — пусто. Одиночество накрыло, как мокрый снег.

В вагоне метро мы были на расстоянии. Она не замечала меня, уткнувшись в телефон, её лицо освещал экран, подчёркивая голубые глаза — глубокие, как океан, но холодные, отстранённые.

— Как ты? — написал я, глядя на неё.

— Всё хорошо, еду домой, только зашла в метро, — ответила через секунды, но телефон убрала через пару минут. Писала и мне, и ему.

Гнев вспыхнул. Хотелось сорвать слежку, вырвать телефон, позвонить на тот неподписанный номер и назначить дуэль.

— Я рядом. Очень рядом, — написал я, следя за её реакцией.

Она прочитала, её брови дрогнули, но ответа не последовало. Телефон исчез в сумке почти сразу. Мы ехали, я смотрел на неё. Голубые глаза сводили с ума, как и прежде. Она была моей музой, двигателем, толкавшим к действиям. Сотни строк в её честь, миллионы слов в черновиках, тысячи дней с мыслью, что наша жизнь расписана на века. И всё это — под угрозой из-за какого-то мудака. Злость кипела, толкала на безумие. Хотелось упасть на колени, просить прощения за всё, что сделал не так, за обиды, за ошибки. Первая любовь живёт вечно, но разрывает сердце. Может поэтому воспоминания о ней такие долгие и мощные.

Наша станция. Я осторожничал — вдруг она предупредит своего хахаля, и дуэли не будет. Выйдя из метро, Таня пошла к автобусу. Я за ней. Она заметила меня, и села у окна. Я — рядом.

— Говорил же, что рядом, — сказал я.

— Ты маньяк. Следишь за мной? Я же говорила, ты накручиваешь. И опять пьяный! Сколько можно пить?! — Таня отвернулась к окну. Её голос дрожал от раздражения, но глаза, мельком взглянувшие на меня, выдавали тень вины и усталости. Её пальцы сжали ремешок сумки так, что костяшки побелели.

— Мне тяжело. Ты мне изменяешь. Пока не могу доказать, поэтому приехал встретить.

— Зачем? Что хотел увидеть?

— Как ты садишься в машину к этому уроду.

— Он не урод! — выпалила она, защищая его. Её щёки вспыхнули, но тут же побледнели, будто она сама испугалась своих слов.

Ярость хлестнула. Проглотил её, уставился вперёд. Всю дорогу вёл диалог внутри себя — тот, что должен был быть с ней. Как дошло до того, что я три месяца тону в бурбоне? Облизывал сухие, потрескавшиеся губы, чувствуя запах алкоголя от себя. Медленно моргал, борясь с усталостью и качкой автобуса. Почему она не стеснялась приносить домой цветы и игрушки? Не хотела обидеть его, но вонзила нож в меня. Если выбрала его, уходи. Зачем возвращаться в нашу постель? Он старше, умнее, богаче, красивее. Но знает, что Таня не одна. Забери её, гад, оставьте меня, мне хочется жить, а не существовать. Веревка на шее с каждым днем стягивалась всё сильнее, а я ничего не делал, пусть…

Мы вышли на конечной и шли рядом. Просто молчали и шли. Я попытался взять её руку, она не стала одёргивать её, но и не держалась. Просто терпела мои порывы. Почувствовав это просто отпустил и сбавил шаг идя чуть позади нее.

Дома она сняла пальто, её движения были резкими, будто она сбрасывала с себя не только одежду, но и мой взгляд. Сразу ушла в ванную, включила воду. Я зашёл на кухню, взял бокал, вылил в него остатки бурбона, выпил глоток и просто стоял, уставившись в стену. Не знал, что делать. Спать? Пить дальше? Говорить? Сесть за комп или уйти? Идея пойти за новой бутылкой показалась лучшей. Допил бокал, стал одеваться. Таня окликнула из ванной:

— Ты куда?

— Гулять. По бабам, — бросил я, желая задеть, и хлопнул дверью. Не стал запирать. Сама закроет.

Холодный мартовский воздух напомнил, что по венам течёт бурбон, а не кровь. Шёл по ледяной корке тротуара, смотрел, как фонари отражаются в ней, как свет в окнах рисует чужие жизни. Где-то — романтический вечер: лепестки роз на полу, шампанское в бокалах, свечи. Любовь, страсть, новая жизнь. Или просто секс. У нас были такие вечера, но последние три месяца, с этими сраными цветами и игрушками, мир стал серым. В магазине я — завсегдатай. Беру яблочный сок, бурбон, пачку сигарет. Кассир смотрит, будто хочет спросить, что стряслось. С каждой бутылкой огонь в моих глазах тускнеет. Но я не стал бы делиться. Замыкаешься — и слова не лезут. Проще буркнуть: «Всё ок».

Дома дверь была не заперта. Таня в розовом плюшевом халате пилила ногти, смотрела сериал, развалившись на кровати. Её влажные волосы липли к плечам, голубые глаза, устремлённые в экран, казались пустыми, но в них мелькала тень — то ли вины, то ли тоски. Она не обернулась, не сказала ни слова, только её пальцы, сжимавшие пилочку, слегка дрогнули. Я сел на пол в кухне, открыл новую бутылку и продолжил напиваться. Бурбон обжигал горло, но не заглушал боль. Мысли путались, тело тяжелело. Я провалился в сон прямо на полу, сжимая пустой бокал.

Позже, сквозь пьяный туман, я почувствовал, как что-то мягкое коснулось моей головы. Таня, тихо ступая, подложила подушку под мою щеку. Её пальцы, холодные, но осторожные, погладили мои волосы. Она укрыла меня звёздным пледом — тем самым, что лежал на нашем диване, пахнущим её духами и нашими прошлыми ночами. Я не шевелился, но слышал её дыхание — тяжёлое, с лёгким всхлипом. Она постояла рядом, будто хотела что-то сказать, но молча ушла. Дверь кухни тихо щёлкнула. Я остался на полу, укутанный пледом, с её запахом и своей болью.

Глава

Первая

.

1.

Я рос обычным пацаном, балансируя между дерзостью и мечтами. Не герой боевиков, но и не тень в углу. Дружил с теми, чьи души звучали в унисон с моей, а с остальными здоровался, не вглядываясь в лица. Конфликты гасил словами, но если задира лез с кулаками, я сбрасывал маску цивилизации, бил себя в грудь, как юный воин, и кидался в бой, чтобы одним ударом отправить противника в пыль. Девчонки вились вокруг, как бабочки у фонаря, — харизма и острый язык творили чудеса. Худощавый, с прямой осанкой, я смотрел на мир чёрными глазами из-под густых бровей, чёлка спадала набок, добавляя мальчишеского обаяния.

Последний год школы был, как прощальная песня перед поварским училищем. Два года учёбы, чтобы стать поваром — ремесло, что не сулило богатства, но и голодать не заставит. Май распахнул окна, и молодёжь, как стая воробьёв, высыпала во дворы, звеня смехом и свободой.

За месяц до выпускного я решил узнать поближе Юлю, одноклассницу из параллели. Её анимешное лицо с коротким каре, раскосые глаза и улыбка, широкая, как солнечный луч, будоражили. Её энергия манила, как искра в ночи. Мы сбегали в зоопарк, где её смех звенел, как колокольчик, а на концерте ко Дню Победы наши губы слились в поцелуе — таком жарком, что в 16 лет он прожёг каждую клетку тела. Не любовь из старых фильмов, но занавес страсти чуть приоткрылся. Потом всё угасло — встречи в школе, пара слов в аське, и пшик. Две недели ярких искр, и занавес. Всем спасибо, все свободны.

Я не рвал на себе волосы. Девчонки были, но ни одна не цепляла. Юля была не той. В их глазах скользила фальшь, отталкивающая, как запах дешёвого лака. Я знал, кто они, с кем тусуются, но не копал глубже. Мне было уютнее внутри себя, чем в гудящей толпе. Но иногда я врывался в тусовку, становился её сердцем, и мы неслись по волнам молодости — музыка на всю, безумие, жизнь! Дома ждал разнос за нравы, но мне было плевать — мы жили здесь и сейчас, в вихре свободы.

Последний день школы. У ворот, пропахших мелом и юностью, я обнял Юлю за плечи:

— Соскучишься — пиши, — подмигнул, бросая взгляд, полный мальчишеской дерзости, и рванул к друзьям.

— А если не соскучусь? — её голос, лёгкий, как летний ветер, догнал меня с улыбкой.

— Тогда не пиши! Обнял, до встречи! — я обернулся, послав воздушный поцелуй, как герой дешёвого романа.

Мы не стали парой, но две недели искр сделали нас друзьями. Нашли общее, но для любви этого было мало. Без слёз, без драм — поцеловались, поняли, что не то, и разбежались с улыбками. В 16 лет это редкость. Обычно подростки тонут в страданиях, смакуя обиды. Мы были взрослее. Наши разговоры — не о сплетнях, а о чём-то большем, будто мы примеряли взрослую жизнь, не понимая её до конца. Истина рождалась в диалогах, где слова текли, как река, неспешно и глубоко.

Мама объявила, что еду к бабушке на лето. Круто — там друзья, будет весело. Выезд 12 июня. Хватило времени попрощаться с пацанами и закинуть шмотки в рюкзак. С Юлей не пересеклись — она уехала куда-то, но обещала встретиться в Королёве, где проходила наша юность.

Поезд, пёстрый, как лоскутное одеяло, с синими и зелёными вагонами, нёс нас с мамой в город, где жила бабушка и мои друзья детства. Когда-то мы пытались там осесть, но судьба утянула в Подмосковье. Первый день — болтовня с бабушкой, она наметила фронт работ по хозяйству. Мама дала строгие наказы:

— Долго не гулять, в восемь дома, понял? — они с бабушкой впились в меня взглядами, пока я пил чай, мечтая рвануть к пацанам.

— Ладно, — буркнул я, проглотив горький вкус обещания. Как держать слово, когда вечером город засыпает, а звёзды шепчут: «Погуляй ещё»? Я не бандит, но в крови бурлила хулиганская искра. На юге ночь падает быстро — в девять тьма, и небо, усыпанное звёздами, манит к приключениям.

Через два дня мама уехала. Проводив её на вокзал, я вернулся во двор. Пацаны гоняли мяч между турником и деревьями — самодельные ворота, сто метров пыльного поля. Игра кипела, как летний полдень. Я нырял за мячом, раздирая локти и колени до крови, смешанной с песком. Стоя на воротах, заметил двух девчонок, вошедших во двор. Новые лица, как свежий ветер. Залип, пропустил мяч. Сокомандник рявкнул:

— Ты чё, уснул?!

— Кто эти девчонки? — кивнул на угол дома, где они болтали с нашей дворовой подругой, чей смех звенел, как битое стекло.

— Таня, отличница. Без шансов, брат, она недотрога, — хмыкнул он.

— Похер, — я вылез из ворот и пошёл к ней.

За десять метров вспомнил, что выгляжу, как после драки в грязи — потный, в пыли. Вытер лоб рукавом, подошёл, выпалил с мальчишеской дерзостью:

— Привет, Таня. Я Влад. Давай дружить?

Подруги захихикали, как стайка воробьёв. Таня протянула тонкую руку. Её салатовое платье струилось по хрупкой фигуре, белые чулки до середины голени подчёркивали стройные ноги, чёрные балетки блестели, ловя солнечные блики. Голубые глаза, сияющие, как море в полдень, и улыбка с ямочкой на щеке ударили, как молния. Сердце заколотилось, дрожь пробежала по телу, и я взлетел на седьмое небо, где живёт чистое счастье. Впервые такое.

— Давай. Я Таня, — её голос, мягкий, как летний бриз, обволакивал, но в глазах мелькнула искра — интерес или насмешка?

— Погуляем вечером? Когда я не буду, как свинья из лужи, — я улыбнулся, пряча, как её взгляд меня плавит.

— Приду во двор, — она чуть склонила голову, волнистые волосы качнулись, как занавес перед сценой. — Но сейчас бежать надо.

— Жду! — выпалил я, провожая её взглядом, пока она растворялась в солнечном мареве.

— Не придёт, — хмыкнула подруга с моего двора, которая подошла ко мне пока я провожал Таню и её свиту взглядом. Её голос сочился ехидством.

— Будет грустно. Кажется, влюбился. Она… как звезда, которую не поймать, — пробормотал я, чувствуя, как сердце всё ещё колотится.

— Ну, посмотрим, романтик, — она закатила глаза.

— Где она живёт? Как найти?

— Соседний квартал. Может, покажу.

Дома, за обедом, Таня не выходила из головы. Её образ — голубые глаза, ямочка, лёгкое платье — горел в мозгу, как маяк в ночи. Бабушка велела покрасить балкон её хрущёвки, где краска облупилась, как старая кожа. Я взялся за дело, счищая выцветшую зелень. Вечер подкрадывался, как кот. Рванул во двор. Пацаны играли в карты, но Тани не было. Сел ждать, и вдруг — её силуэт, лёгкий, как облако, в том же платье, что обнимало её, как вторая кожа. Бросил карты, ринулся к ней:

— Таня, как рад тебя видеть! Будешь в карты?

— Я тоже рада, — она улыбнулась, опустив ресницы, её голос, мягкий, как шёлк, дрожал от стеснения. — Буду.

Сел напротив, чтобы пить её глазами. Её пальцы с французским маникюром неуклюже теребили карты, волосы струились, обрамляя лицо, где улыбка сияла, как утреннее солнце. Я играл паршиво, но её смех, звонкий, как серебряные монеты, брошенные на мостовую, был наградой. Не подкидывал ей карты, не закидывал, когда мог, — её радость зажигала меня. Когда тьма накрыла двор, вспомнил про восемь часов. Таня — отличница, ей домой рано. Хорошие девочки не гуляют под звёздами, шепчущими «останься».

— Пойдём, прогуляемся? Доведу до дома.

Она кивнула, её глаза блеснули. Двор гудел, а я строил свою жизнь — с ней. Я мечтал о настоящей любви, не о фальшивке, где мужики бегают за молоденькими, а жёны жалеют о несбывшемся. Нет. Я хотел любви, такой чистой, что ради неё ломаешь себя. Таня была той самой. Её желания — мои законы, даже если придётся себя разорвать.

Пока шли к её дому, я сыпал шутками, рассказывал байки, иногда с крепким словцом.

— Можно без мата? — Таня прервала, её брови нахмурились, но голос, мягкий, как бархат, хранил тепло.

Я замер, стыд обжёг. Перешёл на чистые слова, и пошло легко. С той минуты следил за языком, а если срывался, опускал голову, как провинившийся школьник, молча прося прощения. Когда подошли к дому, её улыбка, с ямочкой, вспыхнула, как звезда, и погасла. Договорились встретиться завтра.

На следующий день проснулся рано. Бабушка уехала по делам, а мне предстояло красить балкон. Вооружился кистями, начал снаружи, чтобы не изгваздаться. Старые рамы я покрывал сочным цветом, вдыхая в них жизнь. Страх высоты щекотал нервы. Вдруг увидел Таню — она шла мимо, в лёгком платье, волосы танцевали на ветру, голубые глаза ловили солнце. Её пальцы крутили телефон — привычка, выдающая беспокойство. Я замер, забыв, что вишу на балконе. Полка, за которую я держался - выехала, я рухнул внутрь, раскидав банки и кисти. Поднялся, глянул в окно — Таня удалялась, её силуэт таял в утреннем свете. Сгрёб бардак, бросил краску и рванул во двор, где её звезда уже зажгла мою.