Просто друг

В промозглый ноябрьский вечер, Юля, с которой прощались на пороге школы - позвала на день рождения. Она подрабатывала в чайной своего дяди — крутое место с подушками и комнатами, как в гареме. Но сегодня там была тусовка: громкая музыка, пьяная молодёжь, воздух трещал от энергии.

— И ты здесь? — Катя выросла из ниоткуда, пока я болтал с пацанами.

— Ага. Ты Юлю знаешь?

— Конечно. Она сказала, ты клёвый. Но расстроила, что у тебя девушка. Она тут?

— Нет, в другом городе.

— Любовь на расстоянии? Как романтично, — язвила Катя. — Ничего, я тебя вылечу.

— Я не болею, — отрезал я.

— Посмотрим, — подмигнула она и пошла курить кальян. Я вернулся к разговору про тачки.

Напившись, я, как дурак, позвонил Тане.

— Алло, привет! — радостно ответила она.

— Привет, моя хорошая, — я старался говорить трезво, но язык заплетался.

— Что с голосом? Ты заболел?

— Нет, на дне рождения. Накурено, надышался.

— Ты пьян? — с удивлением спросила она.

Я замялся. Соврать, как школьник, или честно?

— Пьян, — выдавил я с тоской.

Она помолчала пару секунд.

— И как ты? Не плохо?

— Плохо, когда тебя нет.

— Зато другие бабы есть, — резко бросила она.

— Мне похер на них. Только ты нужна.

— Очень надеюсь…

Мы болтали пару минут, но связь оборвалась. Деньги на телефоне кончились. Её голос был как глоток воды в пустыне. Я вернулся на тусовку, но веселье умерло. Разговор с Таней встряхнул, как пощёчина. Я налил полстакана палёного виски, залил колой и жадно глотал. Хотел напиться до чёртиков. Чувства смешались: её голос греет, но я заставил её волноваться. Дерьмо.

— Выпьем? — Катя опять появилась, как чёрт из табакерки.

— Давай. — Я обновил ей стакан и себе. Звякнули бокалы. Я хотел свалить к пацанам, но она схватила меня за руку и притянула. Пыталась поцеловать, но я держал голову высоко. Её рост не позволял дотянуться до губ даже на мысочках.

— Ну ты чего? Всё о своей девушке думаешь? Она же не рядом, какая разница?

— Есть разница. Я её люблю. Не могу предать, — сказал я, выдергивая руку. Не резко, чтобы не раздувать ссору.

— Странный ты. Я к любому пацану подойду, и он будет счастлив. А ты выкабениваешься, — с обидой бросила Катя.

Она ушла тусить. Я остался у стола с выпивкой, вокруг собралась толпа. Мы пили, орали, веселились. Но пол стал мягким, силуэты двоились. Пора было падать. Предки думали, что мы все тут у друзей с ночёвкой. Технически так и было. Я нашёл укромный угол с подушками и рухнул. Вертолёты кружили голову, виски с колой просились наружу. Я держался. Надо просто уснуть.

Катя снова появилась.

— Устал? Воды принести? — спросила с заботой.

— Давай, мне хреново, — промямлил я с пьяной хрипотой.

Она вернулась со стаканом. Я попытался встать, но тело не слушалось. Ещё минута — и вырублюсь. Катя поставила стакан на пол и легла рядом.

— Катя, ё-моё, я же сказал, у меня девушка.

— Она не принесла тебе воды, а я принесла.

— И где она?

— Ты же сказал, она в другом городе.

— Кто, вода?

— Нет, девушка, — засмеялась она.

— Ты тоже воду не принесла.

— Поцелуй — дам воду.

— Тогда умру от жажды, — буркнул я, отодвигаясь.

Она села сверху. Вертолёты ускорились, желудок взбунтовался. Она наклонилась для поцелуя, но виски оказался быстрее. Я вырвался из-под неё и рванул в туалет. Толпа видела, как Катя лезла целоваться, а я побежал блевать. Завтра будут ржать. Вывернув всё, я умылся, доплёлся до своего угла и рухнул на подушку. Кати не было — слава богу. Мир завертелся, и я вырубился.

Утро было как удар молотком. Голова трещала, во рту вкус, будто я лизал пепельницу. Солнце резало глаза через щели в шторах. В чайной воняло перегаром и пролитым пивом. Кто-то храпел в соседней комнате. Я встал, ноги дрожали, как у новорождённого оленя. На столе валялись пустые бутылки и окурки. Праздник кончился, осталась только грязь.

Я нашёл свою куртку, проверил карманы. Телефон, мятая бумажка с адресом Тани и камешек с моря — всё на месте. Вышел на улицу. Москва была холодной и серой, как моя душа. Я думал о Тане. Её голос вчера был как нож — резал, но напомнил, что она есть. Я хотел написать ей, но баланс был нулевой. Чёрт. Любовь на расстоянии — это сложно. Всё равно верю в нас.

Плёлся домой, ноябрьский холод и тоску. Впереди лекции, тусовки, Катя, которая не отстанет. Но в груди сидела Таня. Её запах, её созвездие на животе, её голос. Я не знал, как дожить до зимы. Может, она уже забыла меня. Может, я сам сорвусь. Но пока я держался за неё, как за последнюю бутылку в баре. Жизнь на расстоянии — это когда ты пьян, влюблён и всё равно чувствуешь себя пустым.

5.

Сообщение от Тани обрушилось, как гром среди тишины: она приедет на зимние каникулы в Москву. Сердце рванулось, словно вырвавшаяся птица, и я вдохнул глубже — лёгкие наполнились свежим ветром, мысли обрели ясность. Новый виток нашей истории, ещё одно звено в цепи, что тянется через месяцы разлуки. Её приезд совпал с концертом в училище перед Новым годом — моей расплатой за дерзость первого сентября и вечные опоздания. Препод вынесла приговор: подготовь выступление — и я прощён. Узнав про Таню, я почувствовал, как камень с души падает — разум озарился, чистый, как небо после ливня.

Подготовка шла сама собой. Репетиции на сцене училища, где эхо подхватывало мои слова, и во дворе с пацанами — один бил битбокс, я выговаривал фристайл или отшлифованные строки, будто разбрасывая искры. Таня, после пяти месяцев тишины, увидит меня другим. Когда мы встретились, сигареты были мне чужды, алкоголь — запретной землёй с нераскрытыми тайнами. Теперь одежда висела шире, копируя гетто-легенд, а в походке и словах проступила уличная дерзость. Надеялся, она не испугается, не сбежит. Но под этой маской я остался собой — ранимым, жаждущим любви, мечтающим о доме, где нас ждут. Эта мода на широкие джинсы уйдёт — я ещё юноша, и жизнь должна идти в ритме лет.

Дни до встречи отсчитывались, как капли в пустой бочке. Я ждал миг, когда наши руки сплетутся, губы сольются в поцелуе, и я вдохну её аромат, взлетев на седьмое небо, где время тает. Приехал на Курский вокзал заранее, сжимая белые розы в прозрачной плёнке — бутоны клонились под морозом, пакет покрывала изморозь. Стоял на платформе, выискивая Ивана или Ирину — они тоже должны были встречать Таню. Не увидев никого, ждал, пока холод пробирал до костей. Локомотив выполз из-за поворота, ползя медленно, будто дразня. Сердце сжалось, внутри разгорелся жар, согревая мёрзнущее тело. Поезд подползал, платформа ожила людьми, и я знал: скоро снег растает под теплом объятий.

Толпа ринулась вдоль вагонов. Я шёл за нужным, вглядываясь в окна, но Тани не было видно. Встал у выхода, и тут появился Иван, заняв место рядом. Он не сразу заметил меня с цветами. Дверь открылась, и Таня вылетела, как стрела, вцепившись в меня. Мы обнялись крепко, мир вокруг исчез — её запах, улыбка, глаза цвета моря, ямочка на щеке. Идиллия длилась, пока Иван не кашлянул:

— Ну, я тоже не последний в твоей жизни, привет, дочь, — он обнял Таню по-отцовски, поцеловав в лоб.

Мы двинулись к вокзалу. Тане нужно было отдохнуть после дороги, а путь из Подмосковья до меня — два часа на электричке. Решили оставить её вещи у отца и провести день вместе. Я кивнул Ивану:

— Дядь Вань, не тревожьтесь, я рядом. К сроку привезу её, куда скажете.

— Смотри мне, я за дочь горой… — его голос был твёрд, как гранит.

— Пап, хватит, — Таня улыбнулась, одёрнув его, и мы пошли к метро.

Оставив сумки, договорились: вечером вернусь сюда, а утром заберу её на концерт. День пролетел ярко — я возил Таню по Москве, показывая её огни, пока силы держались. С наступлением темноты двинулись к месту встречи с Иваном. Идя вдоль тротуара у сигаретного завода, заметил белый снег у забора — чистый холст. Отпустив её руку, стал вытаптывать сердце. Таня засмеялась, как ребёнок, умоляя вернуться:

— Снег промочит тебе ноги!

— Плевать, — я закончил, и мы стояли, ловя снежинки ресницами, обнимаясь, согревая друг друга. Смотрели на почти ровное сердце и пытались остановить мгновение.

Наутро пропустил пары, заскочил в парикмахерскую — сделали крутую стрижку. Привёз Таню в училище, познакомил с друзьями — шалопаями, попросив присмотреть за ней, пока я за кулисами. План: после выступления игнорировать правила и сесть рядом. Зал заполнялся студентами и родителями, учителя следили за порядком. Танцы, новогодние песни, стихи — всё шло своим ходом. До моего выхода — минуты. Я бормотал текст, когда сзади возникла Катя.

Её образ резал взгляд — высокая, с кожей, будто выточенной из слоновой кости, тёмные волосы струились, как ночной поток, скрывая суть. Зелёные глаза, с кошачьей хитринкой, следили за мной, обещая тайны. Распахнутая кожанка обтягивала фигуру, джинсы подчёркивали шаги, но в ней жила грация, что спорила с её прошлым — слухи шептались о дворовых тусовках, где она научилась плести сети из слов. Улыбка была тёплой, как угли, и холодной, как иней, — маска змеи, что вьётся, предлагая запретный плод, сладкий, но с ядом.

— Волнуешься? — её голос лился, как мёд с перцем.

— Опять ты? — я усмехнулся, отстраняясь.

— Не опять, а снова, — поправила она, пальцы скользнули по моей руке. — Твоя девушка там? Не дури, мы же друзья.

— Дружбы нет, если один хочет больше, — я отрезал, и она ушла в зал, оставив тень сомнений.

Плевать. Сосредоточился. Проигрыш гремел, я нашёл Танины глаза — чуть не сбился. Выступление вышло жарким, я передал микрофон ведущей и спустился в зал под овации. Шёл к Тане, но Катя преградила путь, пытаясь обнять. Я увернулся, пожав руку:

— Кто это? — голос Тани полоснул, как ветер с клинком, глаза сузились.

— Прилипала с первого дня, не отстаёт, — буркнул я. — Она мне ни к чему, я ждал только тебя.

Таня молчала, но обида в её взгляде жгла, как мороз. Попытался взять руку — она сжала кулаки, отстраняясь. Нервы натянулись, захотелось закурить.

— Уедем? — предложил я.

— А концерт? — её голос дрогнул.

— Всё сделал. Останемся, если хочешь, но вижу — тебе не до того.

— Ты прав, уедем.

В электричке из Королёва я оправдывался, как провинившийся щенок, хотя вины не чувствовал. Катю стоило отшить жёстче, но я не ждал её упорства. Почему я, когда вокруг парни круче? Моё сердце — Танино.

Это была наша первая ссора. От напряжения я понял: больше не хочу ссор. Никогда.

Мы вышли из электрички, и холодный воздух Москвы ударил в лицо, как пощёчина. Таня шла молча, её шаги были резкими, глаза опущены, а руки сжаты в кулаки, будто она держала в них всю свою обиду. Я шёл рядом, чувствуя, как расстояние между нами растёт, хотя мы были плечом к плечу. Наконец, у парка, где деревья стояли, как стражи в зимнем плаще, я остановил её, взяв за локоть — мягко, чтобы не спугнуть.

— Таня, подожди. Не уходи так. Я вижу, как это жжёт тебя внутри, но клянусь, Катя — никто. Она вьётся, как плющ по стене, но я отталкиваю её каждый раз. Ты — моя единственная.

Она повернулась, её голубые глаза, обычно сияющие, как летнее небо, теперь были затянуты облаками грусти. Ямочка на щеке мелькнула, но не от улыбки — от лёгкой дрожи губ.

— Почему она так близко? — её голос был тихим, как шорох листьев, но в нём сквозила боль. — Я видела, как она смотрит на тебя, как касается. А ты… ты улыбнулся.

— Это не улыбка, это маска, чтобы отшить, не обидев, — я шагнул ближе, чувствуя, как её тепло пробивается сквозь холод. — Она предлагает плод, что манит, но я знаю — он горький. Мои мысли только о тебе. О твоих глазах, что светят мне путь, о твоей улыбке, что делает мир ярче. Я ждал тебя пять месяцев, и ни одна Катя не сдвинет меня с места. Ты — моя звезда, Таня. Без тебя — тьма.

Она замолчала, её пальцы, холодные, как снег, наконец разжались и коснулись моей ладони. Её взгляд смягчился, облака рассеялись, и в глазах блеснул лучик — то ли слеза, то ли искра доверия.

— Я верю тебе, Владик, — прошептала она, шагнув в мои объятия. — Но не давай ей шанса. Ты — мой, а я — твоя. Давай не позволим ничему встать между нами.

Мы стояли под деревьями, обнимаясь, и её тепло растеклось по мне, как солнечный свет по замерзшему озеру. Поцелуй был нежным, как первый снег, — он стёр обиду, оставив только любовь. Ссора ушла, как тень перед рассветом, и мы пошли дальше, держась за руки, зная, что наша связь крепче любой бури. Это был урок — первая трещина, что сделала нас сильнее, как дерево, что корнями уходит глубже после шторма.

6.

Каникулы подходили к концу. Послезавтра у Тани поезд домой, и эта мысль жгла, как самогон. Вечером, провожая Таню к родителям, они вдруг выдали: «Останься с ней на сутки». Мы с благодарностью приняли это предложение, сердца колотились в унисон. На следующий день я после пар рванул домой, закидал рюкзак шмотками и помчался к своей судьбе. Иван, её отец, уже не смотрел на меня, как на врага народа, даже начал доверять. Мелкая победа, но грела душу. Я влился в их семью — обычный пацан со двора, пропахший табаком и дешёвым дезодорантом, в широких штанах и бесформенном худи. Может, хотели для медалистки Тани парня в пиджаке, но приняли меня с душой, а не с баблом. Это важнее их снобских грез.

В электричке до Подольска мы с Таней держались за руки, как бобры в спячке. Её запах — шампунь и что-то тёплое — били по башке, и кровь утекала вниз, где мой «маяк» уже маячил, как дурак. Молодой организм — это проклятье. Два года до 18, до секса, — долгая каторга. Хотел её, но не так, не в потной спешке. Хотел чистоты.

Дома я стеснялся, как школьник перед учителем. Уселись ужинать. Иван травил байки, Ирина улыбалась, и запах домашней еды душил ностальгию. После ужина все закурили, кроме меня. Таня шепнула:

— Чего не куришь?

— Не могу при родителях, — буркнул я.

— Папа в 13 начал, расслабься, — хихикнула она.

Иван перебил:

— Чего шепчетесь? Влад, курить стесняешься?

Тишина повисла, как в гробу. Потом они заржали и подвинули пепельницу. Я неловко затянулся, выдыхая дым под стол, чтобы не задымить Таню. Иван посерьёзнел:

— Бросай, пока не поздно. Гордимся, что Таня не курит, не пьёт. Не начнёт же? — уставился на меня.

Я опешил, но выдавил с улыбкой:

— Нет, не допущу. И сам завяжу, дрянь это.

Затушив бычок, я махнул Тане на второй этаж — подальше от смога. Она включила фильм, и мы рухнули на подушки, обнявшись. Мир исчез, осталась комната с покатым деревом на потолке. Таня надела мою голубую рубашку, которую я носил в школе и взял с собой на всякий случай — три верхние пуговицы расстёгнуты, бежевый лифчик мелькал, сливался с кожей. Мой «маяк» встал, как солдат на посту. Я дёргался, поправляя шорты, но проще было не шевелиться. Её глаза были в фильме, а я боялся, что бугорок в паху выдаст меня.

Родители постучали, и авторитет Ивана убил мой стояк за секунду. Ноги затекли, я сменил позу. Ирина пошутила:

— Принимайте душ, по очереди, и спать.

— Я первый! — рявкнул и рванул в ванну. Холодная вода была спасением от голода льва перед куском мяса. Таня была рядом, и это убивало.

Вернулся — на полу лежало моё ложе с ватным матрацем. Таня ушла в душ. Я остался с родителями. Неловкость молчания разорвал Иван:

— Ты классный, как я в молодости. Только я был наглее. Девки это любят.

— Вань, не городи, он Таню любит, — оборвала Ирина.

— Пацан есть пацан, делюсь опытом, — хмыкнул он.

Мы разговорились. Я про себя, они про детство Тани. Она вернулась в пижаме, легла рядом с родителями. Мой «маяк» ожил, и я укрылся одеялом. Чёрт, это пытка. Тайна секса жгла мозг, логика улетучилась, оставив животное желание. Смотрел в телевизор, отвернулся от неё и уснул.

Утро пахло сыростью и концом. Таня уезжала домой, а я оставался. Камень на плечах стал тяжелее. Мы поехали проводить Таню на вокзал. В электричке до Москвы молчали, её рука в моей дрожала, как лист на ветру. Вокзал гудел — вонь бензина, мокрый асфальт, толпа. Поезд ждал, чтобы утащить её прочь. Я стоял с её сумкой, Таня смотрела на меня, зрачки блестели от слёз, которые она сдерживала. Иван с Ириной отошли, давая нам минуту.

Я обнял её, притянув так, что её рёбра впились мне в грудь. Её запах — шампунь, лёгкий пот, моя рубашка — ударил в нос, и я чуть не зарычал. Хотел её прямо тут, но не в этой грязи.

— Не хочу отпускать, — хрипло выдавил я, голос сорвался.

— Надо, Волчёнок, — шепнула она, и слеза скатилась по щеке. Я поймал её пальцем, притянул её лицо и поцеловал. Её губы были солёными, тёплыми, и я пил их, как последний глоток. Сердце колотилось, она дрожала в моих руках — это был крик, мольба, всё, что не мог сказать.

Она отстранилась, её глаза — два колодца боли.

— Пиши, хоть точку — сказала она, голос дрожал.

— Буду, — сказал я.

Поезд свистнул. Её пальцы скользнули по моей руке, как уходящее тепло. Она шагнула к вагону, обернулась — слёзы текли открыто, рвали меня на куски. Я остался на платформе, глядя, как её силуэт растворяется в окне. Сердце сжалось, как кулак, и я понял: новые пять месяцев — это не время. Это смерть по кускам.

7.

Дни тянулись, как сыр в жару, — липкие, тёплые, с душком разлуки. Новая страница нашей с Таней истории, ещё одно звено в этой цепи, что нас связывала. Соцсети уже появились, сообщения сыпались, как песок из дырявого мешка, и наша связь только крепла. Я писал ей стихи — корявые, но от сердца, а она толкала меня на подвиги. Мы договорились: это лето — наше, проведём его на море, ловя закаты и рассветы, добавим в нашу историю пару ярких пятен. Танины родители видели, как мы прилипли друг к другу, и только хотели, чтобы их девочка была счастлива.

Курский вокзал. Поезд. Тошное ожидание. До встречи — считанные часы. Таня должна была сесть в наш вагон по пути, и дальше к морю вместе. Но на границе всё пошло к чёрту. Тогда она была чёткой, как лезвие, — граница между двумя братскими странами, мать их. Мы облажались с доверенностью. Мне, дураку, не хватило бумажки, чтобы выехать из России без опекуна.

Полночь. Локомотив встал перед последним рубежом. Вагоны заполнили пограничники в погонах и камуфляже. Овчарки шныряли, вынюхивая что-то у пассажиров. Я клевал носом, еле соображая, что происходит.

— Куда едешь? — пограничник листал мой паспорт, будто искал там смысл жизни.

— К девушке. На море, — пробормотал я, потирая сонные глаза.

— А родители где?

— Дома. Зачем мне родители? Мне семнадцать, я работаю, сам на море накопил.

— Без опекуна или доверенности ты никуда не едешь, — отрезал он, захлопнул паспорт и ушёл. Иван, кинулся за ним, размахивая руками, пытаясь что-то втолковать этому каменному вояке.

Через пару минут Иван вернулся.

— Ириш, езжай дальше, встречай Таню. Мы с Владом догоним позже.

— Нет, вы езжайте. Я позвоню маме, она меня через границу провезёт. Не парьтесь, я справлюсь.

— Мы за тебя отвечаем, — буркнул Иван, нахмурив брови.

— Дядь Вань, у меня борода уже растёт. Я справлюсь. Езжайте, — отрезал я и рванул к выходу.

Слезая по трапу, я заметил ещё несколько человек, которых тоже высадили. Плана не было. Голова гудела, хотелось спать и решить всё утром. У вокзала ко мне подвалил пузатый мужик с кавказской внешностью и южным акцентом.

— Куда едешь, братишка?

— В Крым, — бросил я, чтобы отвязался. Знаю я этих вокзальных шакалов.

— В Крым не повезу, но на ту сторону перекину. Тебя не пустили, да? — не отставал пузан.

— Не пустили. Мне семнадцать.

— Вай, а к кому едешь?

— К девушке. На море.

— Любовь — дело такое. Я сам был молодой, влюблённый. Однажды полстраны на товарняке проехал ради девчонки, — его слова задели что-то внутри, и я решил выслушать. Но тут зазвонил телефон. Мама. Уже в курсе, что меня высадили.

— Почему не позвонил?! — её крик рвал динамик.

— Поздно уже, ночь на дворе.

— Какая разница? Где ты? Почему один?

— Мам, я взрослый, разберусь. Утром поеду в Москву, билет уже взял, — соврал я. — Сейчас в отель, переночую и выезжаю.

Ложь во благо. Если бы она узнала, что я задумал, её бы инфаркт хватил.

— Ты поел? — смягчилась она.

— Ещё нет, куплю что-нибудь. Утром позвоню, — я отключился, пожелав ей спокойной ночи.

— Так как ты можешь помочь? — вернулся я к таксисту.

— Приедем к границе, выйдешь, пройдёшь пешком через посадку. На той стороне мой коллега встретит, отвезёт к вокзалу. Может, догонишь свой поезд, — уверенно сказал он.

— Сколько это стоит?

— За топливо отвезу, а коллеге дашь тысячу — и в расчёте. Хочу помочь, чисто по-человечески.

Я закурил, попросил десять минут на подумать. С одной стороны — шальная пуля на границе, с другой — тоска по Тане и нашему морю. Сердце колотилось.

— Ты раньше так делал?

— Два-три рейса в день. Кого-то ловят, кто-то проскакивает. Ночь, погранцы спят, пара срочников на патруле, и всё. Граница дырявая, от кого её защищать? — хохотнул он.

— Ладно, по коням. Будет весело, — выдавил я, дрожа от страха.

Мы сели в машину. По пути он трещал про свою молодость, как гонял на товарняках с щебнем и углём от Белгорода до Владикавказа. Занимательно, черт возьми. Я даже немного расслабился, хотя руки всё ещё тряслись. Дорога потемнела, но впереди загорелись фонари — граница. Пот выступил на висках.

— Не дрейфь. Даже если заметят, подними руки и скажи, что тебе семнадцать. Стрелять не будут. Да и патронов у срочников, небось, нет, — подбодрил таксист. — Слушай внимательно. Вон посадка. Идёшь через неё. Не беги, не суетись, просто шагай. Пройдёшь поле до следующей посадки, потом вдоль неё, но внутрь не лезь — там ветки, напорешься в темноте. Как поле кончится и перейдёшь лесополосу — ты на той стороне. Прокрадись к биотуалетам. Без резких движений. Понял?

— Понял. Спасибо, — я пожал ему руку и вылез из машины.

— Ни пуха! — крикнул он вслед.

Я шагнул в лесополосу. Ночь была чёрной, как деготь, только луна выхватывала куски травы да ветки, что хрустели под ногами. Сердце стучало так, что казалось, его услышат за километр. Я шёл, как велели, — медленно, без суеты, хотя внутри всё орало: "Беги!" Поле тянулось бесконечно, каждый шорох заставлял замирать. Где-то вдали залаяла собака, и я чуть не обделался. Но шёл дальше, вдоль границы леса, пока не добрался до следующей лесополосы.

Я уже не так трясся. Мысль, что я делаю безумство ради любви, заряжала. Я представлял, как вхожу в вагон, как Танины родители пялятся на меня с изумлением, как я плюхаюсь на своё место, откуда меня выгнал пограничник — просто мужик, делающий свою работу, которому плевать на чувства, если у тебя нет денег. Луна светила, Большая Медведица указывала путь.