10 000 радостей, 10 000 печалей. Эта драгоценная человеческая жизнь. Часть первая

Моя готовность взяться за огромный проект — строительство буддийского монастыря с нуля, хотя у меня не было никакого опыта в строительстве, инженерии или управлении проектами, — несомненно, была сформирована бесчисленными часами наблюдения за тем, как родители строили, создавали и ремонтировали дома на протяжении всего моего детства. Благодаря их примеру я научился верить, что смогу разобраться по ходу дела и всегда могу обратиться за советом к более опытным специалистам, когда это нужно.

Одним из того, что нас с мамой объединяло, была общая любовь к красоте природы. Она часто брала меня с собой в магазины садоводства, зная, что из всех детей я больше всего это оценю, и водила всю семью на прогулки по лесу в местных национальных парках. Если на каком-то кусте расцветал особенно красивый цветок, она звала меня посмотреть вместе.

Я считаю, что эти ранние переживания во многом повлияли на мой энтузиазм, когда я взялся за проект восстановления леса при создании лесного монастыря Анандагири. Интересно также отметить, что здесь, в Анандагири, цветущих деревьев и кустарников гораздо больше, чем я видел в других лесных монастырях.

Сегодня я очень счастлив, что у меня тёплые и любящие отношения с мамой, мы часто ведём содержательные разговоры. Мы нечасто видимся лично, но регулярно созваниваемся, и она дважды приезжала ко мне в монастырь в Таиланд. Иногда мне даже удавалось немного наставлять её и помогать ей расти. Она часто говорит, что любит меня и гордится мной, и я от всего сердца отвечаю ей тем же. Точно так же в последние десять лет жизни отца, когда бы я ни говорил с ним по телефону, он всегда заканчивал разговор одними и теми же словами: «Я люблю тебя. Я горжусь тобой и очень по тебе скучаю».

Анжела подносит пищу в Анандагири Форест Монастырь, 2019

Г Л А В А Т Р Е Т Ь Я

Первые признаки (3–10 лет)

Конечно, между жизнью обычного австралийского мальчика из среднего класса, не имеющего никакого отношения к религии, и жизнью буддийского монаха в лесах Таиланда — огромная дистанция и физически, и культурно. Но оглядываясь назад, я вижу, что уже в детстве было немало знаков, которые намекали на буддийскую практику в прошлых жизнях и на мою будущую жизнь отречения и медитации. Вот несколько из них за первые десять лет этой жизни.

Увлечение кувшинками

Настоящие лотосы в Австралии не растут, но водяные лилии в прудах и озёрах встречаются часто. В четыре-пять лет я, в отличие от большинства детей, мог подолгу стоять и смотреть на фиолетовые водяные лилии в прудах на поле для гольфа возле нашего дома. Я полностью погружался в это зрелище, поражаясь тому, как листья и цветы вырастают из воды и при этом остаются совершенно сухими. Меня также очень сильно завораживал их тонкий, нежный аромат.

Образ лотоса — символа чистоты, который поднимается над грязью и водой, оставаясь нетронутым ими, — очень часто используется в буддийских текстах. Возможно, в прошлой жизни я уже сталкивался с этим символом и проникся им, поэтому в этом детстве мой ум так сильно и так радостно тянулся к этим цветам.

Ни отец, ни братья этого моего восхищения не разделяли, поэтому обычно я, отдуваясь, догонял их бегом.

Австралийская водяная лилия

Сложное созерцание

Однажды, когда мне было около шести лет, я остался один на школьной площадке и со мной произошло странное переживание. Я полностью погрузился в какую-то глубокую мысль — такое созерцание, которое привело к твёрдой убеждённости. Трудно объяснить, но я попробую.

Я искренне верил, что уже умер, и моя душа, настоящее «я», сейчас медленно плывёт вверх в очень долгом путешествии на небеса — путешествии длиною в целую человеческую жизнь. Пока истинное «я» медленно поднималось, я просто наблюдал за этим маленьким мальчиком на площадке, который жил своей жизнью — жизнью, которая на самом деле была лишь воспоминанием уже прожитой жизни. И это воспоминание будет продолжаться, а я буду просто смотреть на него со стороны, без всякого реального участия. У меня было ощущение: «Этот маленький мальчик — не я, то, что я вижу, — просто воспоминания». Я знал, что мне нужно просто проживать момент за моментом, и это займёт много времени, но в конце концов настоящее «я» достигнет небес, когда это воспоминание жизни, которое я наблюдаю, закончится.

Неудивительно, что я не смог объяснить учительнице, почему опоздал на урок, кроме как сказать, что мне нужно было немного побыть одному. В первом классе я даже написал короткий рассказ об этом переживании для школьного задания. Там я описывал, как на самом деле уже нахожусь в пути на небеса, а то, что я переживаю — это просто воспоминание прожитой жизни. К рассказу я нарисовал картинку: труп, который парит вверх посреди неба. Учительница, миссис Кэвени, даже прочитала мой рассказ вслух всему классу. Кажется, она была католичкой, и образ того, как я поднимаюсь на небеса, её тронул.

Конечно, эта вера в то, что я уже мёртв и просто наблюдаю воспоминание своей жизни, пока поднимаюсь на небеса, тогда не имела никакого смысла. Но с точки зрения глубины для шестилетнего ребёнка в этом есть интересные моменты. Размышления о том, жив ли я по-настоящему в настоящем моменте или просто переживаю воспоминание жизни, говорят о созерцательном и склонном к вопросам складе ума даже в таком раннем возрасте.

Из-за этого переживания — нахождения в промежуточном состоянии (подъём на небеса) в ожидании будущей жизни (на небесах), при одновременном переживании воспоминания уже прожитой жизни (маленький мальчик на площадке) — у меня сформировалась твёрдая убеждённость в существовании высших миров и жизни после смерти. Возможно, у меня уже тогда была скрытая система убеждений о множестве жизней, протянутых во времени и в разных сферах существования. Особенно интересно, что это происходило в совершенно нерелигиозной семье.

Страшный осознанный сон

Примерно в шесть лет мне приснился чрезвычайно яркий кошмар. Я до сих пор помню его очень отчётливо и теперь думаю, что это могло быть чем-то вроде созерцательной медитации, произошедшей во сне. Во сне я был ребёнком и лежал один в своей кровати. Начался ветер — я могу описать его только как «дыхание смерти». Он был злым, неумолимым и уничтожал всё на своём пути. Под его порывами вырывало с корнем деревья, уносило всю траву, потом сорвало крышу и стены нашего дома. Небо стало ужасного тёмно-фиолетового цвета, а земля превратилась в безжизненную коричневую пыль.

Я был совершенно один и в ужасе в этом пустом, мёртвом мире. Потом ко мне начало приближаться существо — скелет в тёмно-фиолетовом плаще. Я слышал, как его костяные ноги хрустят по земле и камням. Я проснулся с криком и плачем, ещё до того, как он дошёл до меня, и побежал в гостиную, где родители смотрели вечерний фильм. Они успокаивали меня: «Это просто сон… просто сон» — и дали кусочек шоколада. Я очень боялся снова засыпать.

Будда описывает обусловленный мир, в котором мы живём, как «царство смерти». Он говорит, что уже самим фактом рождения мы идём рука об руку со смертью, потому что всё обусловленное возникает и затем исчезает. Этот сон был, похоже, зрительной метафорой этого учения — со страшным призрачным существом, похожим на жнеца смерти, архетипом смерти (возможно, воплощением Мары — существа в буддийской космологии, чьё имя буквально означает «приносящий смерть»).

Оглядываясь назад, такой сон в таком раннем возрасте говорит о том, что я, вероятно, уже раньше размышлял над этими темами и был с ними знаком. Возможно, его появление было результатом прошлых обетов и решимости помнить о непостоянстве обусловленного мира во всех будущих жизнях, чтобы продолжать благородный путь к ниббане и не поддаваться иллюзиям и отвлечениям преходящего мира.

Любознательность и спорливость

В пять-шесть лет во время семейных поездок на машине по выходным я часто засыпал родителей вопросами обо всём на свете. Дело доходило до того, что отец запрещал мне задавать дальнейшие вопросы до конца поездки, на что я сразу спрашивал: «А почему? Почему я больше не могу задавать вопросы?»

Иногда я ещё и огрызался, если ответ меня не устраивал. То же самое было в школе с учителями. Во всех моих табелях писали, что я умный, но мешаю на уроках. Маленьким мальчиком я очень внимательно слушал на занятиях, потому что мне правда хотелось понять, как и почему всё устроено. У меня также было много вопросов о более глубоком смысле и цели жизни.

Недоумение по поводу Бога

Как было принято в то время в австралийских государственных школах, с семи лет я ходил на еженедельные уроки христианского вероучения. Милая пожилая женщина, которая вела эти уроки, дала мне Библию и объяснила, что некто по имени «Бог» сотворил всю вселенную и отдал своего единственного сына Иисуса, чтобы тот умер за мои грехи.

Это меня сильно озадачило, но я искренне хотел понять, о чём она говорит. Поэтому однажды, когда папа пришёл с работы, я спросил: «Пап, если Бог создал мир и меня, и я мальчик, то почему Иисус — единственный сын Бога? А я разве не считаюсь? Разве я тоже не сын Бога?» Отец ответил: «Бог тебя не создавал, приятель. Это мы с мамой тебя сделали».

Я продолжал: «Если Бог создал мир, то почему в Африке есть бедные люди? Почему Он не может сделать так, чтобы всем было хорошо?»

На это отец сказал несколько грубых слов в адрес христианства и добавил: «Тебе не нужен этот груз вины в жизни, приятель». После этого разговора он написал письмо директрисе с просьбой освободить его детей от уроков религии.

С тех пор мы, трое мальчиков Хансенов, во время уроков религии ходили в библиотеку вместе с одной девочкой-индуисткой и одной девочкой-свидетельницей Иеговы. Вместо ответов на вопросы о любви, жизни и вселенной я с удовольствием читал «Чарли и шоколадную фабрику» и другие книги Роальда Даля. Хотя я помню, что чувствовал себя раздираемым: мне нравилась доброта этой милой пожилой леди, и мне правда хотелось знать, существует ли Бог. Даже в таком возрасте во мне была сильная жажда и тоска по более глубокому смыслу жизни.

Осознание огромного пустого пространства

Мне было около пяти лет, когда мой старший брат Джон окончил школу, ушёл из дома и пошёл в армию. Старшая сестра Дианна ещё жила дома и заканчивала школу. У неё уже были временные права, и ей разрешалось водить машину без сопровождения, если на заднем стекле была ученическая табличка «P». У нас был белый пикап (в Австралии его называют «ют») и универсал Toyota Cressida.

Иногда Дианна ездила на пляж с Джейн и брала с собой младших братьев. Мы трое сидели в кузове пикапа, наслаждаясь солнцем и ветром в волосах. Приехав на пляж, все шли купаться, а потом Дианна и Джейн начинали загорать.

Мы с Троем и Крейгом обычно дольше оставались в воде, потом строили замки из песка, иногда боролись. Ополоснувшись, мы ложились на солнце. Тогда ещё мало знали об опасности рака кожи — мы мазали только носы цинковой мазью, и всё. По моде того времени девушки старались сильно загореть, поэтому мои сёстры загорали топлес: сначала на спине, потом на животе, потом на боку. Для нас, энергичных мальчишек, это казалось вечностью. Помню, сначала я радовался, потом сильно скучал, потом начинал ерзать. Но как только я сдавался и принимал, что мы застряли здесь, пока сёстры полностью не «зажарятся», происходило нечто удивительное.

Прислушиваясь к звукам волн Тихого океана, накатывающих на берег, я замечал, как много слоёв звуков существует в этом огромном пространстве: грохот больших волн, плеск маленьких, шум откатывающихся волн — одни совсем близко, другие подальше, третьи очень далеко. Когда я полностью погружался в слушание всех этих волн, ум в какой-то момент находил осознавание, которое могло слышать всё это беспристрастно — просто осознавать весь этот шум и движение. И тогда вдруг осознавание огромного пространства становилось главным переживанием ума. Скука и беспокойство уходили, и ум становился по-настоящему спокойным.

Когда Дианна наконец говорила: «Всё, пора домой!» — я чувствовал странное умиротворение и не хотел много разговаривать. Сейчас, оглядываясь назад, я вижу в этих переживаниях начало своей медитативной практики в этой жизни. Осознавание «пространственного элемента» — пятого элемента в буддийских текстах, в котором проявляются четыре других элемента, — вероятно, было моим первым объектом медитации. Возможно, я уже практиковал что-то подобное в прошлых жизнях.

Более сорока лет спустя я до сих пор ярко помню эти переживания. Не могу сказать точно, сколько раз это было — может, один, а может, несколько, — но знаю, что происходило это только в этом возрасте. Когда я стал подростком с более сложными мыслями и эмоциями, такое больше не повторялось. В любом случае, я считаю, что безопасная, просторная и невероятно красивая природа в раннем детстве помогла мне сохранить здравомыслие и внутреннюю опору перед лицом будущих трудностей.

Пляж Нью-Брайтон, 2024

Первая статуя Будды

Я до сих пор помню, когда впервые в этой жизни увидел статую Будды. Мне было девять лет. Мама повезла нас в гости к своему младшему сводному брату на Золотой Берег. Дядя Терри был парализован — он прыгнул с лодки, не зная, что там мелко, ударился головой о дно и сломал шею. Он передвигался в инвалидной коляске, и за ним ухаживала женщина по имени Энн.

На кухонной стойке у него стояла белая керамическая статуя человека в одеяниях, с очень длинными мочками ушей и шишкой на голове, сидящего в позе полного лотоса. Мама залюбовалась статуей и спросила Энн, что это. Та ответила, что это статуя Будды. Мама спросила, буддистка ли она, и Энн ответила утвердительно. В 1981 году буддистов в Австралии было очень мало, а мода на массовое производство статуй Будды началась гораздо позже.

Через несколько лет после этого по телевизору шёл популярный сериал «Обезьяна» про обезьяньего бога и китайского буддийского монаха, которые путешествуют в Индию за священными текстами. (Долгое время после этого сериала я думал, что Будда был китайцем!) Время от времени, глядя этот сериал, я вспоминал ту первую статую Будды. Я до сих пор отлично помню, как она выглядела — она точно оставила сильное впечатление.

Просьба стать вегетарианцем

Когда мне было около десяти лет, меня вдруг очень глубоко осенило: «баранина», которую мы едим — это мясо ягнёнка, «говядина» — это корова, а «свинина» — это свинья. Курица и рыба были понятны и раньше, но когда всё это соединилось у меня в голове в десять лет, меня охватила тяжёлая грусть и ощущение какой-то несправедливости. Меня ужаснуло, что мы едим столько животных!

Я так сильно это переживал, что однажды за ужином спросил у мамы, можно ли мне стать вегетарианцем. Она ответила: «Нет, у меня нет времени готовить для тебя отдельные блюда!» Однако вскоре она начала заменять один ужин в неделю на вегетарианский. Фирменным вегетарианским блюдом мамы стал пирог со шпинатом и сыром фета в тесте фило с свежим салатом. Всем он нравился. Вместе с запечёнными бобами на тостах по воскресеньям у меня получалось два вегетарианских ужина в неделю.

Уверен, что в 1982 году в региональной Австралии было немного десятилетних мальчишек, которые просили маму разрешить им стать вегетарианцами! Это тоже может указывать на какую-то прошлую знакомость с вегетарианством. Позже я действительно стал вегетарианцем — в день, когда ушёл из дома в семнадцать лет, — и оставался строгим вегетарианцем пять лет. Уже будучи послушником и практикуя одноразовое питание в день, я начал есть небольшое количество мяса.

Постоянное ощущение, что я не на своём месте

В детстве я часто и очень сильно ощущал, что нахожусь просто не в том месте. Лучше всего это описывается словами «я родился не там, где нужно». Я никогда никому об этом не рассказывал, потому что сам не понимал, где же тогда «то самое место». Я боялся, что меня сочтут глупым, если я попробую описать своё внутреннее смятение, поэтому держал это в себе. Но бывало, что я смотрел за столом на лица родителей и братьев с сёстрами и думал про себя: «Кто вы вообще такие?!» Они не были плохими людьми, но почему-то казались мне очень чужими, и я чувствовал себя среди них совершенно не на своём месте.

По поводу того, чему нас учили в школе, у меня тоже постоянно шло внутреннее изыскание: «Зачем мне это знать? Как это вообще полезно или важно?» Было глубокое ощущение, что образование, которое я получаю, — просто не то, что нужно. Оно казалось мне пустой тратой времени. Из-за этого я не мог полностью отдаться учёбе — я ей не доверял и не видел в ней ценности.

Я постоянно держался на уровне твёрдых «четвёрок» и «пятёрок с минусом», хотя все учителя в один голос говорили, что я мог бы учиться гораздо лучше. При этом я сам не понимал, какое образование было бы мне «правильным». Это внутреннее ощущение, что я «не на своём месте», было очень болезненным — как будто проклятие. Со временем оно не ослабевало, а только усиливалось.

Однако сейчас, оглядываясь назад, я вижу пользу в этом болезненном внутреннем конфликте. Именно он заставлял меня искать более глубокий смысл жизни — что-то по-настоящему «правильное» для меня. Этот конфликт также удерживал меня от того, чтобы полностью отдаться бесполезному пути или застрять в непродуктивной ситуации.

Только много лет спустя, во время моей первой поездки в Таиланд, это ощущение «не на своём месте», которое я носил с детства, наконец исчезло. Теперь, после десятилетий медитации и жизни в Азии, я склонен верить, что в нескольких последних жизнях я жил в Азии буддистом. Если это так, то это объясняет то чувство чужеродности и неправильности места, которое я испытывал в детстве и юности в Австралии. Позже, в подростковом возрасте, появились и другие признаки, но о них я расскажу в следующих главах.

Г Л А В А Ч Е Т В Ё Р Т А Я

Мир перевернулся с ног на голову (11–13 лет)

Десять тысяч радостей, десять тысяч печалей — пришло время рассказать о некоторых из этих печалей. Когда мне было одиннадцать лет, с нашей семьёй случилось очень тяжёлое горе, и наша жизнь изменилась навсегда. Целая цепь неудачных событий привела к огромному финансовому краху.

Примерно в 1980 году отец решил продать и свой автосалон, и наш дом, чтобы построить новый, большой и красивый — с бассейном и видом на Тихий океан. Это был наш дом в Ошен-Шорс. Ещё он заказал постройку рыболовного траулера — хотел полностью сменить род занятий. У него был хороший друг, который уже ушёл в рыболовство, и отец думал, что такая жизнь даст больше свободы, чем офис с кучей подчинённых.

Чтобы начать эти два больших дела, он взял ипотеку. Видимо, потому что раньше бизнес у него всегда шёл успешно, а с ремонтом и строительством домов он уже имел хороший опыт, отец с оптимизмом думал, что всё пройдёт по плану. Но не прошло.

Дом строился дольше, чем рассчитывали, и траулер тоже. Отец остался без дохода и при этом ещё долго платил аренду — дольше, чем планировал. Если бы были только эти две задержки, наверное, всё бы обошлось. Но в Австралии тогда резко подскочила инфляция, власти сильно ужесточили денежную политику, проценты по кредитам взлетели, и началась глубокая рецессия.

Наша семья попала в этот идеальный шторм. К тому моменту мы уже переехали в новый красивый дом с потрясающим видом на море, бизнес отца работал, но проценты по кредиту всё росли и росли. За каких-то два года официальная ставка поднялась больше чем на четыре процентных пункта — это означало почти пятидесятипроцентное увеличение платежей. Дохода от рыбалки уже не хватало, чтобы покрывать эти огромные проценты. Если я правильно помню, сначала кредит был под двенадцать процентов — уже очень высоко для ипотеки, — а перед самым изъятием дома ставка дошла до невероятных восемнадцати.

Мне было одиннадцать, когда мы вернулись с похорон бабушки Джесси в Калундре — она умерла от воспаления лёгких. Под дверью лежало официальное письмо от банка. В нём сообщалось, что траулер отца забрали. Его уже перегнали в другой порт и скоро выставят на аукцион, чтобы покрыть долг по дому.

Отец остался совсем без дохода. Впервые в жизни ему пришлось встать на пособие по безработице. А пока траулер стоял без присмотра в другом порту, воры сняли дорогое радарное оборудование, которое уже не покрывала страховка. В итоге на аукционе лодку продали намного дешевле её настоящей стоимости.

Вскоре пришло ещё одно жестокое письмо — банк забирал наш дом. На сборы дали месяц.

Бретт, Трой, Мел, Диана, Джон, Анжела, Крейг и Джейн, 1985

К тому времени Диана уже училась и работала медсестрой в Сиднее, Джейн училась на журналиста в университете в Квинсленде, а Джон давно жил отдельно. Так что этот удар приняли на себя только родители, Мел, Анжела и мы трое младших — Бретт, Трой и Крейг.

Мама каким-то образом нашла нам съёмный дом в Скаборо — пригороде Редклиффа в Квинсленде, примерно три часа езды на север от Ошен-Шорс. Отец через старого приятеля по футболу устроился на подработку.

Нам почти не дали времени на сборы. Родители просто сказали, что через несколько дней мы переезжаем и меняем школу.

Несмотря на всю тяжесть, мы ни разу не остались без нормальной еды. Но новой одежды и обуви не было, никаких развлечений тоже. Мама перестала печь десерты, а родители почти перестали разговаривать с детьми. Мы, конечно, чувствовали, что что-то не так, но до конца поняли масштаб беды только тогда, когда дом забрали. И всё равно родители всегда умудрялись держать над нами крышу.

Для родителей это было, конечно, невыносимо больно. Отец когда-то владел несколькими успешными местными бизнесами, даже был президентом гольф-клуба в Ошен-Шорс. Мама раз в неделю играла в теннис с местными дамами. Были ужины, рестораны, вечеринки — вся нормальная светская жизнь. А теперь они решили просто исчезнуть, никому ничего не объясняя.

Они чувствовали, что другого выхода нет, но это разрывало им сердце. Они потеряли бизнес и дом своей мечты. Это была не только финансовая катастрофа, но и настоящая смерть эго. Им хотелось спрятаться там, где их никто не знает.

Мама строго-настрого запретила нам рассказывать кому-либо, что мы уезжаем и почему. Это добавило нам лишней травмы. Получалось, будто с нами — и с семьёй, и с каждым из нас — вдруг стало что-то стыдное и неправильное, поэтому мы должны были мгновенно исчезнуть без всяких объяснений. Меня заставили почувствовать, что мы — позор.

Поэтому мы не получили ни сочувствия, ни добрых слов от друзей и учителей, не смогли нормально попрощаться. У меня после этого осталась какая-то безымянная стыдливость, которую трудно описать. Она долго подтачивала мою уверенность в себе и самооценку (хотя были и другие причины).

При этом я понимаю родителей: им не хотелось дополнительного унижения — объяснять всем, что произошло. Они были слишком потрясены и растеряны. Им нужно было убежать, спрятаться и зализывать раны, как раненым зверям.

Я часто думал, почему никто из их друзей (по крайней мере, насколько я знаю) даже не позвонил и не зашёл в те дни. В маленьких городках все всё про всех знают. Люди наверняка сразу узнали, что у отца забрали траулер. Наверное, родители уже какое-то время тихо отходили от своего круга, но настоящие друзья всё равно должны были проявиться. Грустно, что в такой тяжёлый момент у них не оказалось по-настоящему близких людей.

Только недавно мама рассказала мне некоторые особенно тяжёлые подробности. У них даже не было денег на грузчиков и на залог за новый дом. Но мама всё равно всё устроила. Сначала она договорилась с грузчиками, что заплатит им своей пианолой. Они согласились и перевезли нас в Квинсленд.

А по залогу она договорилась с хозяйкой (та жила в другом штате и продавала дом), что будет показывать его покупателям в любое время дня и ночи и держать дом в чистоте. К счастью, добрая хозяйка согласилась — и мы въехали без всякого залога!