10 000 радостей, 10 000 печалей. Эта драгоценная человеческая жизнь. Часть первая

Детство моего отца в Австралии было не таким тяжёлым. Он родился в небольшом городке Иннисфейл в Северном Квинсленде, но вырос в ещё более маленьком городке Инглвуд на юге Квинсленда — в районе разведения скота и табачных плантаций, примерно в 250 километрах западнее Брисбена.

Его мама, Хелен, была австралийкой во втором поколении немецкого происхождения. Ей очень нравился живописный холм Мелтон-Хилл, и она назвала своего первенца в его честь — Мелтон Клендон Хансен. Родился он 31 июля 1937 года. Несмотря на такое солидное имя, все звали его просто Мел. У него была старшая сестра Лесли и две младшие — Дженис и Мэрилин.

С бабушкой по папиной линии я встречался всего несколько раз. Помню, что она была очень красивой женщиной — высокой, стройной, смуглой, с высокими скулами и правильными чертами лица.

Интересно, что мой дед, Лесли Хансен, тоже был военным лётчиком — в Королевских ВВС Австралии. Как и у мамы, у отца отец часто отсутствовал в раннем детстве из-за войны. Дед служил в Дарвине, где серьёзно опасались японского вторжения с севера. Его должность была скорее административной, чем боевой.

Отец рассказывал мне, как они с лучшим другом катались на велосипедах. Родители друга держали греческое кафе, где, по его словам, были самые лучшие шоколадные молочные коктейли. Он ставил ловушки на кроликов и рано утром, до школы, ездил по морозу проверять, что попалось. Кроликов отдавал маме на рагу.

В Австралии, особенно в Квинсленде, кролики считаются опасным инвазивным видом, их даже держать дома запрещено. Меня эти истории всегда ужасали — моё поколение не ходило ловить животных на еду, и я в детстве мог буквально расплакаться, если в фильме погибал зверь.

Отец говорил: «Не понимаю я тебя, приятель. В твоём возрасте я уже кроликов ловил!» А я всегда был чувствительным ребёнком.

Если посмотреть на светлые стороны ранней жизни отца, то, думаю, ему очень помогла природа вокруг Инглвуда. Много солнца, бескрайние просторы, безопасно — мальчишки могли свободно бегать по полям среди коров и кенгуру. Ещё там была запруда, где они купались.

О взаимоотношениях отца с дедом я слышал мало — видимо, это была болезненная тема. Папа говорил, что мама у него была очень хорошая — они с сёстрами прекрасно ладили, — а вот об отце почти не рассказывал.

После возвращения с войны дед стал городским клерком — главным администратором в местном совете. Он любил играть на скачках, слушал трансляции по радио. Когда проигрывал, становился злым и иногда, если мог поймать, жестоко бил отца тростью.

За всю свою жизнь я видел, что жизнь каждого человека — это смесь благословений и проклятий, в зависимости от его каммического багажа. С одной стороны, отец бил сына, с другой — мама и сёстры были тёплыми, любящими и добрыми.

Несмотря на редкие вспышки жестокости, дед заплатил немалые деньги, чтобы отдать сына в лучшую частную школу Квинсленда. Поскольку в их районе не было средней школы, в двенадцать лет Мела отправили в пансион в Брисбене. Скорее всего, это было к лучшему, учитывая обстановку дома, хотя и там не обошлось без порки — телесные наказания в пансионах тогда были в порядке вещей.

Учась в Грамматической школе при англиканской церкви в Восточном Брисбене, отец получил отличное образование. Он жаловался, что порции еды в столовой были одинаковыми для всех. А он был выше большинства мальчиков и очень спортивным — плавал и играл в регби, — поэтому постоянно хотел есть. (Именно поэтому потом всю жизнь у него были очень обильные ужины!)

Он хорошо учился и много запоминал. Даже много лет спустя, когда я был подростком, мы по вечерам всей семьёй смотрели телевизор, и отец правильно отвечал почти на девяносто процентов вопросов в викторинах. Родители часто жаловались на нехватку денег, и меня ужасно раздражало, что он не идёт на передачу «Распродажа века» и не выиграет кучу денег или новую машину! Я был уверен, что он победит, но он говорил, что боится проиграть на всю страну.

В отличие от отца, маме в этом плане повезло меньше. Неудивительно, что вскоре после переезда в Австралию брак её родителей распался. Анжеле было около девяти лет. Наверное, сказалось и то, что они потеряли дом во время войны, и переезд в новую страну, и поиск работы, и психологические травмы отца после войны. Я никогда не видел деда по маминой линии и даже не знаю его имени — мама называла его просто «папа».

Однажды, через несколько месяцев после приезда в Австралию, бабушка сказала четырём дочерям, что они едут на приятные каникулы. Вместо этого она отвезла их в приют Святого Винсента в Нуджи — пригороде Брисбена — и оставила там.

Это был католический сиротский приют, которым управляли сёстры милосердия. Наверное, бабушка надеялась, что монахини будут добры к её детям. К сожалению, они такими не были. Если это и были «каникулы», то каникулы в аду. Сёстры совсем не были милосердными.

Со стороны кажется, что бабушка совершила нечто ужасное. Но, возможно, у неё просто не было другого выхода. Мама не могла рассказать много подробностей — она никогда не спрашивала мать о разводе и о причинах, по которым та оставила их в приюте. Меня поражает, что мама никогда об этом не спрашивала. Когда я спросил её об этом, она ответила, что в те времена дети не смели прямо задавать родителям неудобные вопросы.

Пенсия для одиноких матерей в Австралии только недавно появилась, и многие категории матерей её не получали. Если женщина уходила от мужа, она часто оставалась без помощи. Видимо, одной поднимать четырёх девочек в новой стране было просто невыносимо тяжело.

Когда мама снова увидела свою мать (уже после того, как покинула приют), у Джесси уже был новый муж, и она сменила имя на Патрицию. О прежнем муже больше не говорили.

Мама рассказывала о ледяном холоде без обуви и носков, холодных душах, тонких одеялах и плохой еде с мухами и кусочками краски. Но самое страшное были наказания: порка кожаными ремнями, запирание в холодном тёмном подвале с крысами без еды и воды — иногда на несколько дней. Если кто-то пытался убежать, спускали собак. Это звучит как сюжет ужасного фильма, но, к сожалению, всё это было реальностью.

Позже проводились государственные расследования случаев жестокого обращения с детьми в таких приютах. Было установлено, что в приюте Святого Винсента дети действительно подвергались насилию. В итоге всем, кто жил там в определённые годы, выплатили компенсацию. Мама тоже получила небольшую сумму. Деньги для неё особого значения не имели, но официальное извинение от премьер-министра и признание факта насилия ей помогли в исцелении.

Это была одна из тех трагических ситуаций, когда дети, выросшие в жестокой системе, сами становились воспитателями и повторяли (а иногда и усугубляли) то насилие, которое пережили сами. «Заключённые управляли тюрьмой» — так называют такое межпоколенческое институциональное насилие.

Мама специально не рассказывала нам, своим детям, о том, что пережила в приюте, пока нам не исполнилось около пятнадцати лет. Она не хотела, чтобы её тяжёлое детство омрачило и наше. Я благодарен ей за это.

Из-за опыта насилия от католических монахинь у мамы и телесных наказаний от англиканских братьев в школе у отца, наши родители вообще не пускали нас на уроки религии и в церковь. Конечно, есть много добрых христиан, но мои родители встречались совсем с другими. Они не хотели рисковать. Я был в церкви всего два раза в жизни — на свадьбах. Родители говорили: когда вырастете, сами выберете религию, если захотите. (В итоге это вышло довольно интересно.) При этом мы отмечали Пасху шоколадными яйцами и горячими булочками, а на Рождество ставили ёлку и дарили подарки.

Все дети в той или иной степени наследуют внутренних демонов своих родителей. Нам было видно, что Анжела иногда замыкается в себе, а иногда бывают тяжёлые дни, когда она вдруг срывалась. Мел тоже плохо умел говорить по душам. Если бы это было в более позднее время, мама, наверное, сходила бы к психологу и получила большую помощь. Я очень жалею, что этого не было — и для неё, и для отца, хотя он бы никогда не согласился.

Отсутствие тёплых, любящих отцовских фигур в детстве обоих родителей, побои, чувство брошенности и бессмысленные наказания — всё это сильно на них повлияло. И всё же они стали трудолюбивыми, законопослушными, ответственными и полезными людьми. Они были хорошими людьми — со своими трудностями, как и большинство.

Я часто чувствовал, что в нашем доме довольно холодная атмосфера. Будучи чувствительным ребёнком, я глубоко переживал недостаток тепла и отсутствие глубоких, душевных разговоров с родителями в детстве и юности. Примерно к двадцати пяти годам, когда у меня уже появилась взрослая зрелость, я понял: у моих родителей в подростковом возрасте не было мудрых, тёплых наставников. Они оба выросли в учреждениях, где не было любящих, родительских фигур. Их никто не научил вести душевные разговоры, проявлять эмпатию и глубокую заботу — потому что они сами этого никогда не испытывали. Это был язык, которого они просто не знали. Мои ожидания большей любви и близости, хотя и понятные, были нереалистичными. Они делали всё, что могли, с теми навыками, которые у них были, и сделали гораздо лучше, чем те примеры, которые видели сами.

Ради справедливости нужно сказать, что родители в значительной степени компенсировали свою психологическую «необразованность» тем, что искренне старались устраивать нам приятные семейные поездки. Каждый год — длинные поездки в Брисбен на Королевскую пасхальную выставку, кататься на аттракционах и есть вредную еду. Прогулки по тропическим лесам в национальных парках, еженедельные поездки на пляж во время длинного лета. Папа любил ловить волны с сыновьями, а мама с улыбкой раздавала наше традиционное воскресное «пляжное» меню: горячие бутерброды с чипсами и кетчупом, кока-колу в пластиковых стаканчиках и кремовые булочки на десерт. Мы, может, и не разговаривали глубоко, но мы были семьёй, которая делала вещи вместе. Это был их способ создавать семейное тепло и единство.

Сейчас, оглядываясь назад, я чувствую благодарность за те хорошие части своего воспитания и искренне восхищаюсь, как хорошо мои родители всё держали вместе. Отец приносил каждую зарплату и отдавал маме на хозяйство и планирование бюджета. Мама готовила, убирала дом, стирала, сушила и гладила одежду. По выходным они оба занимались ремонтом дома. В этом плане у нас была стабильность, надёжность, безопасность — то, чего сегодня не хватает миллионам детей. Они были ответственными и добросовестными родителями. Да, с травмами из своего детства, но моральными и надёжными. У них была хорошая трудовая этика, и они были способны на многое — а дети учатся этому, просто наблюдая.

Я читал свидетельства других детей, которые жили в том же приюте, что и моя мама. Многие из них страдают гораздо более серьёзными психологическими проблемами и сильными зависимостями. Я уверен, что маму тоже сильно обижали, но думаю, что тёплые отношения с её собственной матерью в первые девять лет жизни дали ей более крепкий фундамент и большую внутреннюю силу, чем тем детям, которые попали в приют совсем маленькими. Кроме того, ей повезло довольно рано выйти замуж за хорошего, сильного, надёжного и верного человека, который стал для неё серьёзной опорой в жизни.

Когда маме было около пятнадцати лет, после шести лет в приюте, бабушка наконец забрала четырёх дочерей из Святого Винсента. Они стали жить с ней и её новым мужем в Калундре — небольшом рыбацком городке на Солнечном побережье Квинсленда.

Хотя мама научилась читать, писать и считать, аттестата о среднем образовании она так и не получила. Это сильно осложняло жизнь многим, кто выходил из таких учреждений, и многие попадали в замкнутый круг бедности. Но мама была явно очень умной, наблюдательной, любознательной и инициативной девушкой. Это было заметно даже мне в детстве — она прекрасно справлялась с готовкой, уборкой, садом, шитьём, ремонтом дома и многим другим.

В шестнадцать лет она начала учиться на парикмахера, ей это нравилось, но отчим создал проблемы с документами, и ученичество сорвалось. Однако её стойкость быстро помогла — она нашла работу продавщицей в женском бутике на главной улице. Через эту работу она познакомилась с другими девушками своего возраста и узнала о больших возможностях в Брисбене.

В 1957 году, в восемнадцать лет, почувствовав желание расширить горизонты, Анжела переехала из тихого рыбацкого Калундры в Брисбен. Сначала жила в хостеле, потом сняла квартиру с тремя новыми подругами. Быстро нашла работу в бутике на Квин-стрит — главной торговой улице города. Бутик «Marcia Gowns» специализировался на вечерних платьях, платьях для дебютанток и свадебных нарядах. Она работала помощницей и одновременно моделью для клиентов.

С её светлыми волосами, голубыми глазами, тонкой талией и красивой фигурой владельцы быстро разглядели в ней потенциал модели и отправили в школу этикета. Там она училась, какими приборами пользоваться за обедом, носить шёлковые перчатки, держать голову с достоинством, ходить по лестнице на каблуках и многому другому.

Анжеле хотелось большей независимости и новых знакомств. Она заметила стильных билетёрш, которые заходили в то же здание, где она училась этикету. Однажды она нарядилась и пошла к менеджеру кинотеатра «Vogue Theatrette». Он посмотрел на хорошо одетую, воспитанную Анжелу и сразу дал ей работу.

Я спросил маму, почему она хотела стать билетёршей. Она ответила, что в те времена модели, стюардессы и билетёрши считались самой крутой, «своей» компанией. Ей тоже хотелось быть крутой.

Тем временем отец моего отца, Лесли, внезапно умер от кровоизлияния в мозг в пятьдесят два года (в моём нынешнем возрасте!). Просто упал и умер. Кажется, отец в тот момент учился в последнем классе школы. Ещё до смерти дед заранее оплатил сыну обучение на бухгалтера в колледже Брисбена, но, как ни странно, отец так и не пошёл учиться.

Когда я спросил маму, почему папа не продолжил учёбу, она сказала, что он хотел в свободное время пить пиво, играть в снукер и футбол с друзьями — а для этого нужна была зарплата.

Он хорошо учился, хорошо работал и отлично играл в регби. Был дисциплинированным человеком, но просто не хотел больше сидеть в классе. С хорошими оценками из престижной школы он легко устроился клерком в бухгалтерский отдел компании General Motors-Holden в Фортьюд-Вэлли.

Мел также играл за местную команду высшей лиги «Фортитьюд-Вэлли Дайхардс». В те времена даже лучшие игроки получали очень мало и все работали полный день. Тренировки были по вторникам и четвергам, игры — по воскресеньям.

В то время в Брисбене был очень популярный танцевальный зал «Cloudland». Он славился своим пружинящим деревянным полом и был самым большим в стране — мог вместить до тысячи пар. Там выступали и рок-группы — в 1958 году там играл Бадди Холли.

Анжела ходила в «Cloudland» по субботам со своими крутыми подругами-билетёршами, а Мел — с коллегами и ребятами из команды. Это было время джайва, свинга и твиста под звуки саксофонов, труб, электрогитар. Были даже байкеры в кожаных куртках — «боджи», предшественники панков. Их девушек называли «виджи». (Представьте эстетику фильма «Бриолин».) Мои родители никогда не были панками, но очень любили хорошую музыку и танцы.

В одну из субботних вечеров Анжела стояла в стороне с подругой, когда через весь зал к ним направился высокий, стройный, тёмный и очень красивый парень. Подруга начала восторженно шептать: «О боже! Это же Мел Хансен, футболист из «Вэлли»! Он идёт к нам!»

Мама никогда не интересовалась футболом и впервые слышала это имя, но Мел полностью проигнорировал восторженную подругу и пригласил танцевать именно Анжелу. И они танцевали.

Если коротко: было ухаживание, помолвка и свадьба. Мама Мела, Хелен, одобрила Анжелу, а сёстры её просто обожали. После свадьбы отец настоял, чтобы Анжела ушла с работы билетёрши, потому что там была сменная работа.

Когда я спросил маму, как она к этому отнеслась, она ответила: «Ну, в те времена было «любить, чтить и слушаться» — и вся эта ерунда!»

«Но ты его любила?» — спросил я.

«Да, любила».

Мои родители сразу после помолвки, 19 и 21 год

Анжела устроилась продавать ленты и кружева в здании универмага «McWhirters», но вскоре, по её собственным словам, оказалась «босиком и беременной на кухне». Она родила первого сына Джонатана (его звали Джон). Через два года — дочь Дианну, ещё через два — Джейн.

Мел не хотел всю жизнь быть клерком и не хотел возвращаться в школу, поэтому решил открыть своё дело. Вскоре после рождения меня и моего брата-близнеца Троя папа устроился продавцом в автосалон Holden на Золотом Берегу. Родители переехали туда из Брисбена. Мел освоил профессию, они взяли ипотеку, купили дом, по выходным его ремонтировали, потом продали с прибылью. И так несколько раз. Папа работал полный день в автосалоне, мама — полный день растила пятерых детей, и при этом по выходным они вместе занимались ремонтом.

После нескольких таких операций отец накопил достаточно денег, чтобы купить собственный автосалон в маленьком городке Маллумбимби на севере Нового Южного Уэльса. Так появился автосалон «Мел Хансен Холден».

Какое-то время мы жили в маленьком съёмном двухкомнатном доме у железной дороги, пока копили на строительство большого собственного дома. На деньги от бизнеса они построили дом в новом районе Оушен-Шорс. Когда мне было три года, Мел, Анжела и мы шестеро детей переехали в новый дом в Оушен-Шорс.

Мои первые воспоминания о родителях начинаются с того времени, когда папе было тридцать восемь, а маме — тридцать шесть. Они были уже не молодыми, но и не старыми. Старший брат Джон — пятнадцать лет, Дианна — тринадцать, Джейн — одиннадцать, мы с Троем — три года, а младший брат Крейг — полтора года. Представляете: трое подростков и трое малышей под одной крышей одновременно!

Мама очень хотела четвёртого ребёнка после того, как у неё был мертворождённый. Когда она наконец забеременела, оказалось, что это близнецы! Говорят, когда она узнала результат УЗИ, пришла домой, легла в кровать и расплакалась. А папа и старший брат плакали от радости. Позже, принимая раннюю и не очень надёжную версию противозачаточных таблеток, мама забеременела нашим младшим братом Крейгом.

Трой (7), Крейг (5) и Бретт (7)

С тех пор как мы уже упомянули «любить, чтить и слушаться», стоит сказать и про «пока смерть не разлучит нас». Как я уже говорил, у обоих родителей были сложности с общением, поэтому время от времени копилось напряжение, которое выливалось в ссоры. Обычно мама перечисляла отцу все случаи, когда он её подвёл, и говорила, как она из-за этого несчастна. В такие моменты я иногда даже хотел, чтобы они развелись.

Но когда я жаловался, отец спокойно говорил: «Да всё с ней будет нормально через пару дней, приятель. Пройдёт, вот увидишь». И действительно проходило.

Когда все шестеро детей разъехались, родители стали гораздо ближе друг к другу, и я с радостью отмечаю, что с возрастом они стали счастливее. Мама немного научилась психологии и умению разговаривать по душам, смотря ток-шоу вроде «Шоу Фила Донахью», пока гладила бельё. Отец — из фильмов и программ текущих событий.

Сейчас в наших разговорах с восьмидесятипятилетней мамой появилось настоящее тепло и связь. Мы оба за эти годы проделали большой путь. Без стресса от детей и ипотеки родители в старости стали настоящими друзьями. Их речь стала мягче. Они вместе гуляли по пляжу, заботились друг о друге, ходили вместе к врачам и напоминали друг другу про лекарства.

Я стыжусь своей прежней нетерпимости к ним и теперь восхищаюсь той глубокой преданностью, которую они сохраняли друг к другу десятилетиями. Их терпение и способность прощать в долгом браке вызывают уважение. Австралия — огромная страна, дети разъехались в разные стороны из-за работы и своих семей, и Мелу с Анжелой действительно нужно было опираться друг на друга. И они опирались.

Как монах, я обычно приезжал к родителям на неделю раз в два года. Около десяти лет назад по какой-то удивительной синхронистичности я оказался с ними в кабинете врача, когда они получили результаты МРТ. У отца обнаружили неоперабельную злокачественную опухоль в лёгком. В этом не было ничего удивительного — он выкуривал пачку сигарет в день в течение сорока лет и бросил только около шестидесяти.

Врач сказал, что химиотерапия замедлит рост опухоли и даст дополнительное время, но, скорее всего, она снова начнёт расти. Отец прошёл химию, и это действительно дало ему несколько дополнительных лет. Было интересно наблюдать, как он относился к болезни. Он никогда не говорил «рак», а называл это «та штука в моём лёгком».

Мне казалось, что оба родителя находились в отрицании того, что эта опухоль — смертный приговор. Я в тот день в кабинете врача почувствовал сильный удар. Меня раздражало, что они не признают, что папа скоро уйдёт и ему нужно готовиться внутренне. Но их стоицизм и упорство имели и положительный эффект: Мел оставался дома, сам ел, мылся и ходил в туалет почти до самого конца — до последних десяти дней.

Когда его всё-таки перевели в хоспис в километре от дома, он сказал моему брату Крейгу: «Приятель, кажется, я не выберусь».

Брат ответил: «Нет, папа, не выберешься».

Тогда отец сказал: «Больше всего меня огорчает, что я оставляю маму одну». Эта фраза показала глубину его любви и ответственности.

Брат пообещал: «Мы присмотрим за ней, папа». Отец ответил: «Спасибо, приятель».

Через несколько дней после этого разговора мама проснулась среди ночи около часа. Быстро оделась и вышла из дома. Моя старшая сестра Джейн, которая приехала помочь, услышала её и спросила: «Мам, ты куда?»

Анжела ответила: «Иду к твоему отцу».

Джейн хотела отвезти её, но мама сказала, что хочет пойти одна пешком.

Она пришла в хоспис одна, глубокой ночью, села у кровати мужа, тихо взяла его за руку. Через несколько минут он тихо ушёл. Она держала его за руку, когда он сделал последний вдох и покинул этот мир. Она чувствовала, что сдержала свои брачные обеты — «пока смерть не разлучит нас».

Мел был первой любовью Анжелы, а Анжела — первой любовью Мела. Они прожили в браке пятьдесят семь лет.

Когда я разговаривал с мамой несколько дней назад, ей было восемьдесят пять. Она только что успешно прошла обязательный тест на вождение для людей её возраста в Австралии. Просила меня подумать о ней в день экзамена. На тесте она была в браслете, который я ей когда-то благословил. Почти каждый день она выгуливает золотистого ретривера моей сестры Джейн — минимум пять километров. Сама ходит за покупками, готовит и живёт одна, без посторонней помощи. Всё это — предмет её гордости.

Мои родители были «алмазами в необработанном виде». Я буду писать честно и открыто и о хорошем, и о плохом, что было в моём детстве и юности. Но они были алмазами. Анжела остаётся им и по сей день.

Г Л А В А В Т О Р А Я

Ранние годы (3–10 лет)

Я родился 4 июня 1972 года в 5:50 утра в больнице Принцессы Александры в Брисбене, штат Квинсленд. Мои трое старших братьев и сестёр были на восемь–двенадцать лет старше меня. Хотя моё появление не было случайностью — мама очень хотела четвёртого ребёнка после того, как несколько лет назад у неё родился мёртвый малыш, — близнецы точно не входили в планы.

Я, Бретт Мелтон Хансен, появился на свет первым из двух мальчиков, на двадцать минут раньше своего брата Троя Дональда Хансена. До сих пор не понимаю, как близнецы решают, кто выйдет первым в этот мир, но, кажется, Трой обижается на меня за это до сих пор! Моё среднее имя — Мелтон — я получил в честь отца, а среднее имя Троя — в честь лучшего друга отца.

В момент нашего рождения родители жили в Брисбене, но позже переехали на пару часов езды к югу. Они несколько раз меняли дома — ремонтировали их и продавали с прибылью, — пока мы наконец не обосновались в районе Оушен-Шорс, где и начинаются мои первые осознанные воспоминания.

Прежде чем рассказывать о конкретных событиях раннего детства, хочу немного рассказать о том месте, где мы жили. Оушен-Шорс в регионе Байрон на крайнем северо-востоке Нового Южного Уэльса — место довольно интересное. Это был новый жилой район с красивыми широкими гладкими дорогами и отличной ливнёвкой, но в те годы там почти никто не жил! Посреди района находилось поле для гольфа на восемнадцать лунок, совсем рядом с нашим домом.

Когда я катался на трёхколёсном велосипеде (а позже на самокате или BMX), то видел далеко слева дома семей Лум и Кроуфорд, а далеко справа — дом Макдональдов. Большинство участков тогда пустовало, поэтому для маленьких мальчишек это было просто райское и безопасное место для катания на велосипедах. До океана было совсем недалеко, но чтобы добраться до пляжа, нужно было десять минут объезжать вокруг эстуария.