10 000 радостей, 10 000 печалей. Эта драгоценная человеческая жизнь. Часть первая

Однажды мы пришли из школы, а во дворе уже стоял огромный грузовик, и все вещи были упакованы в коробки. Диваны, обеденный стол, даже шторы — всё собрано. Мы сели в машину с нашим чёрным котом по имени Суги и поехали на север. Не было времени попрощаться ни с пляжем, ни с океаном, ни с гольф-полем и прудом с лилиями. Мы просто ехали мимо поворотов на Биллинджел, Мурвиллумба и Твид-Молл.

Приехали в Скаборо уже вечером. Зашли в дом, который я никогда раньше не видел, в городе, где я никогда не был. Грузчики приехали через час, и мы все вместе помогали родителям разгружаться.

Спустя двадцать три года я наконец смог снова побывать в месте своего раннего детства. Лёг на пляже Нью-Брайтон, положил руки на сердце и долго прощался, благодарил и здоровался заново с пляжем — своим давно потерянным другом. В Скаборо тоже есть пляж, но он закрыт от открытого океана островом Мортон. Ему никогда не сравниться с той любовью, которую я испытывал к океану и Нью-Брайтону в детстве.

Много лет спустя отец рассказал мне, что в тот период серьёзно думал о самоубийстве. Но у него были жена и трое сыновей, которые от него зависели, поэтому он отогнал эти мысли и решил просто делать всё, что в его силах.

Мама, хотя и была в ярости и отчаянии, сказала, что останется с ним и будет помогать растить детей. Они решили начать всё заново — ремонтировать дома и перепродавать их, как делали раньше, чтобы постепенно подняться.

«Мы уже делали это однажды — сделаем снова», — сказала она отцу.

Из-за глубокой рецессии банк продал наш дом за половину его стоимости. Родителям сообщили, что после аукциона не осталось вообще никакой разницы — банк вернул только свой капитал. Родители остались с нулем и официальной записью о банкротстве. В сорок два и сорок четыре года они потеряли все свои сбережения — всё, что вложили в дом мечты.

Мама много лет злилась на отца за то, что считала его неправильным управлением деньгами. И хотя правда, что если бы он вёл дела иначе, всё могло сложиться по-другому, но надо быть справедливым: никто тогда не мог предсказать, что проценты взлетят так высоко и так быстро. И никто не мог представить, что банк заберёт и бизнес, и дом, а потом продаст их за полцены.

Это был настоящий кошмар. Теперь, глубоко веря в закон каммы, я смотрю назад и понимаю: это было то, что нам было суждено пережить.

Я тогда не понимал — и до сих пор, честно говоря, не очень понимаю, — как такая экономическая политика могла существовать в такой стране, как Австралия, в начале восьмидесятых и девяностых. Проценты взлетают так высоко и так быстро? Сотни тысяч семей должны были потерять дома и бизнесы.

Позже, во время следующей рецессии в начале девяностых, я видел по телевизору казначея Пола Китинга в дорогом итальянском костюме. Он говорил: «Это та рецессия, которую Австралии нужно было пережить». А сам выглядел прекрасно!

Этот опыт оставил во мне глубокое недоверие к правительствам, банкам и политикам вообще. В мирской жизни я никогда не брал кредитов и не заводил кредитных карт. То, что пережила моя семья, сильно повлияло на то, как я отношусь к деньгам. Сейчас, будучи настоятелем и со-строителем Анандагири, мы начинаем любое строительство только когда большая часть денег уже лежит на счету.

В новом доме в Скаборо я скучал не только по сестре Диане и её волшебной игре на пианино, от которой я раньше просыпался, но и по океану, и по долгим поездкам через дождевые леса северного Нового Южного Уэльса.

Отец в то время вообще перестал слушать музыку — Нил Даймонд и Том Джонс замолчали. Дом был двухэтажный, проигрыватель стоял внизу, и иногда я сам громко ставил пластинки. Как раз в тот год вышел альбом Майкла Джексона «Thriller», и хотя бы зомби могли танцевать в этой серости.

Мы потеряли старых друзей, но, к счастью, мы трое мальчишек остались друг у друга. Кататься на велосипедах по пригородным улицам и купаться в тихой воде залива Мортон, конечно, не шло ни в какое сравнение с открытыми дорогами и океанскими пляжами Ошен-Шорс. Но мы всегда могли пожаловаться друг другу на то, что потеряли. К тому же у нас появилaсь игровая приставка Atari, и мы немало времени проводили дома, играя в Space Invaders и Donkey Kong.

Трой, Крейг и Бретт, 1985

В новую школу мы пришли посреди четверти, да ещё и программа была другая — другой штат. В первый день, когда я один зашёл в класс, некоторые мальчишки увидели мои кожаные сандалии и расхохотались. Один крикнул: «Этот в сандалиях!» Меня никогда раньше не высмеивали, когда я входил в комнату, и это глубоко засело в моей одиннадцатилетней голове.

В старой начальной школе в Маллумбимби — городе хиппи — сандалии носили все дети хиппи и такие, как мы. А здесь, в пригороде, это считалось не круто. У меня тогда была только одна пара нормальной обуви, остальные я перерос. На следующий день я сунул сандалии в портфель и зашёл в класс босиком. Никто не засмеялся.

Через пару недель мама купила мне новые кроссовки на липучках — я сказал, что они нужны для физкультуры. И вдруг я стал первым в классе, у кого появилась самая модная обувь.

К счастью, мне очень понравилась учительница седьмого класса — миссис Николсон. Полная добрая женщина, от которой прямо исходило большое, тёплое сердце. Ей, кажется, нравились остроумные и спорные ребята, и она уважала тех, кто был яркой личностью — настоящих «оззи-ларрикинов». Она многим давала поблажки, но если кто-то переходил грань, то сразу ставила на место. Мы с ней отлично ладили.

Пока отец был без постоянной работы, он устроился временно упаковщиком на склад. Вставал в четыре утра, чтобы успеть на автобус. Видеть, как отец без жалости и нытья берётся за простую тяжёлую работу, чтобы кормить семью, — это было очень важно. Он не сломался и не впал в самоуничижение, просто делал то, что нужно. А когда возвращался домой около четырёх дня, после двенадцати часов отсутствия, всегда тепло здоровался с детьми.

Оглядываясь назад, я благодарен за этот короткий опыт относительной бедности. Думаю, он глубоко во мне закрепил правило: никогда не насмехаться над человеком только потому, что он беден. Если бы наша семья продолжала богатеть, я, возможно, стал бы высокомерным или снисходительным по отношению к тем, у кого меньше денег.

Моё сильное стремление к состраданию и щедрости, которое остаётся со мной всю взрослую жизнь, наверное, отчасти сформировалось именно тогда — когда жизнь в детстве меня хорошенько приструнила. Я верю, что ещё ребёнком дал себе твёрдое внутреннее обещание: никогда зря не добавлять человеку стыда или душевной боли и по возможности всегда помогать тем, кому трудно. Хотя, конечно, склонности характера, принесённые из прошлых жизней, тоже здесь играют роль.

Примерно через полгода отец получил хорошую должность — управляющего автосалоном Holden в Брисбене. Мама, как и обещала, помогла хозяйке продать дом в Скаборо. И мы снова переехали — в новый дом и новую школу.

Хотя отец быстро вернулся к нормальному заработку, они с мамой выбрали довольно необычное жильё. Пять акров земли, фермерский участок на окраине того, что тогда только начинало становиться большим пригородом Логан-Сити, к югу от Брисбена.

Дом принадлежал художнику-хиппи. Нам это было в новинку, но, думаю, они выбрали его отчасти потому, что было дёшево и можно было начать копить на новый собственный дом.

В доме была целая стена из больших раздвижных стеклянных дверей с видом на эвкалипты. Огромный камин с большим медным конусообразным колпаком посреди гостиной.

На втором этаже — маленькая художественная студия с окнами на все четыре стороны. Пол в коридоре был выложен тротуарным кирпичом. Всё это было для меня новым и необычным — раньше я жил только в домах с ковровым покрытием от стены до стены.

Когда шёл дождь, на кухне в нескольких местах текло с потолка, и мама расставляла кастрюли и сковородки. Звуки получались очень музыкальные — капли падали с разной скоростью и издавали разные ноты в зависимости от посуды. Если дождь был сильный и дамба переполнялась, вода иногда заливала кухонный пол!

На участке жили разные животные. Две утки — Генри и Генриетта — иногда заходили на кухню, гадили на пол, и мама их прогоняла. Два чистокровных бирманских кота — Феликс и Тиффани — раньше были домашними, поэтому теперь могли ходить по всему дому (раньше у нас такое не разрешалось). Они с удовольствием носились из одного конца дома в другой.

Были ещё морские свинки и даже бурая корова в дальнем загоне. Если она лежала, я иногда подходил, облокачивался на неё и разговаривал. Имени коровы не помню — странно, ведь она была одна, — зато прекрасно помню имена двух альбиносовых морских свинок: Марго и Джерри. Одиннадцати- и двенадцатилетнему мальчишке все эти питомцы очень нравились!

Самое интересное, что я заметил у родителей в том доме, — они казались счастливее, чем когда-либо. Маме, похоже, действительно нравились и текущая крыша, и гадящие утки, и дерущиеся коты, и переполненная дамба.

Думаю, причин было несколько. Во-первых, они как-то сумели подняться после страшного удара. А во-вторых, рядом не было никого, с кем нужно было бы равняться, — некого «догонять Джонсов».

Мы жили обособленно, соседей почти не видели. Папа уезжал на работу в костюме и галстуке, мама иногда наряжалась в магазин, а дома они ходили в самой удобной, потрёпанной одежде.

Школьный автобус забирал нас прямо у дома и вёз вместе с другими деревенскими ребятами в начальную школу Шейлер-Парк. Тогда это был новый район, и школа казалась вполне средней по достатку. Кататься на велосипеде по просёлочным дорогам здесь было гораздо лучше, чем в Скаборо.

Золотой Берег с его красивыми пляжами находился всего в часе езды, и пляж снова вошёл в нашу жизнь. Почти каждое воскресенье с октября по апрель мы ездили к морю. Пляжи были многолюднее, но солнце и волны никуда не делись. В машине по дороге мы снова слушали радио. Я довольно хорошо помню этот период. Думаю, дело было и в том, что родители были счастливы, и в том, что мы снова жили близко к природе.

Мы прожили в том доме около двух лет — кажется, там я отметил двенадцатый и тринадцатый день рождения. Гостиная была большая, и родители даже устроили там двадцать первый день рождения Джейн. Джейн была очень прилежной и целеустремлённой: училась полный день, подрабатывала и ещё избралась в студенческий союз университета, поэтому мы её почти не видели.

Но, как и всё в жизни, обстоятельства постоянно менялись. Мне очень повезло пережить этот относительно спокойный и счастливый период с одиннадцати до тринадцати лет, потому что следующие годы оказались намного сложнее.

Г Л А В А П Я Т А Я

Трудное взросление: Паршивые моменты (14–17 лет)

Отец вернулся к старым навыкам и спокойно работал управляющим директором нового автосалона — должность была хорошо оплачиваемая. После некоторых поисков он понял, что может попробовать взять ипотеку в строительном обществе и купить дом. Кредит в итоге одобрили, но из-за возраста его нужно было погасить всего за пятнадцать лет, поэтому платежи выходили довольно высокими. Родители серьёзно подумали и решили, что у них особенно нет выбора, если они хотят хоть какую-то финансовую стабильность на старости лет. Они начали смотреть дома, участки и выставочные образцы от застройщиков. В конце концов нашли небольшой участок на краю нового района, рядом с полуакровыми наделами, и строителя, который согласился построить дом в рамках их бюджета.

То, что могло стать довольно светлой историей о том, как родители снова встали на ноги, к сожалению, на несколько лет омрачилось горечью — особенно со стороны мамы. Их новый трёхспальный дом с передним и задним двором был чуть меньше и попроще многих соседних домов и сильно уступал тому четырёхспальному дому с бассейном и видом на океан, который мы потеряли. К тому же после выплат по кредиту и коммуналки денег почти не оставалось. Мама реагировала на это злостью и обидой.

Мне не хочется писать слова, которые плохо характеризуют маму или отца. Как человек я их люблю и как взрослый по-настоящему сочувствую их сильным и слабым сторонам. Не хочу я и выставлять себя в невыгодном свете. Но в автобиографии, которая основана на правде, никуда от этого не деться — эту главу нужно написать.

Во многом я рассказываю свою историю — со всеми её светлыми и тёмными сторонами — именно для того, чтобы показать пример живого человека, который в детстве столкнулся с серьёзными трудностями, но нашёл в себе силы и дисциплину их преодолеть, не позволив им определить всю свою жизнь. Сейчас, когда я пишу эти строки уже счастливым и цельным человеком, ведущим наполненную жизнь, всё то время кажется мне жизнью совсем другого человека или далёкой прошлой жизнью. И всё же это была моя жизнь, поэтому её нужно включить.

Буддийские монахи говорят о важности благодарности и почитания родителей. И действительно, даже в эти трудные годы, которые пришлись на мои «ужасные подростковые», было за что благодарить. Они стали важной частью как истории моих родителей, так и моей собственной. Главное — я вряд ли так рано начал бы искать надёжное внутреннее убежище, если бы не эти сердечные раны, если бы не страдание, которое подтолкнуло — точнее, заставило — искать путь, ведущий к окончанию страданий.

Но прежде чем писать дальше о тех тёмных днях, которые мы переживали с мамой, я хочу напомнить читателю: сорок лет спустя у нас с ней всё очень хорошо. Для меня это большое счастье, что мама до сих пор в моей жизни. К моменту написания этих строк я совсем недавно вернулся из Австралии, где провёл с ней несколько дней.

В свои восемьдесят пять лет, будучи вдовой, она, всё учитывая, держится очень достойно. Анжела — человек с ярко выраженной независимостью, острая как бритва и гордится этим. Она до сих пор водит машину, сама ходит за продуктами и готовит. Помнит свои записи к врачам и расписание автобусов. Когда приезжают её оставшиеся пятеро детей (к сожалению, моя сестра Джейн год назад умерла от опухоли мозга), внуки или правнуки, Анжела тепло их встречает. Она гордится всеми своими детьми и со временем научилась проявлять эту гордость более нежно и открыто. Когда каждый из детей уходил из дома, она по-настоящему поняла, как сильно их любит и как сильно скучает.

Во время последнего приезда мы гуляли с ней по её любимым маршрутам на Твид-Кост в северном Новом Южном Уэльсе — выгуливали золотистого ретривера моей сестры. Несколько раз мой хороший друг из тех мест помогал мне свозить маму в хорошее кафе на обед — я всегда стараюсь это делать, когда приезжаю к ней последние десять лет. Некоторые мои близкие ученики переводят деньги этому другу, чтобы организовать такие выезды. Для меня это маленькое ответное тепло после всех маминых домашних обедов, которыми она меня кормила. Мы также пили капучино и ели вкуснейший австралийский морковный торт.

Анжела благодарна, что у неё ещё есть здоровье, возможность двигаться и ясный ум. Сейчас её самые яркие качества — это благодарность и душевная щедрость. Мы оба прошли долгий путь, и я рад, что ни один из нас не сдался в трудные времена. Пока я был у неё, я видел, как часто звонят остальные братья и сёстры — кажется, общение с детьми теперь для неё самая большая радость.

А теперь вернёмся в 1985 год… Потеряв дом и все сбережения, Анжела пережила огромную утрату. Ей бы очень помогла терапия и тёплый круг друзей, но тогда у неё не было ни того, ни другого. Отец был более стоическим — он просто ушёл с головой в работу и «продолжал идти дальше». А мама, с учётом её собственного тяжёлого детства, чувствовала, что жизнь её сильно обделила. Беды приходили одна за другой. Она застряла в этом состоянии на несколько лет, и это было больно и ей, и всем вокруг. Утрата сильно ударила по её уверенности в себе. Мне казалось, что она сильно раздражена обстоятельствами, но не может найти в себе сил что-то с этим сделать.

У мамы бывали тяжёлые дни, когда она говорила очень резко, особенно с отцом и со мной. В отличие от братьев и отца, я имел привычку огрызаться и оспаривать её слова, что никогда не приветствовалось. Эта привычка была у меня всегда, даже если дело заканчивалось подзатыльником. Возвращаясь из школы, мы никогда не знали, в каком она настроении: будет ли весёлой, тихой и замкнутой или злой и готовой к ссоре.

Было тяжело видеть, как человек постоянно сравнивает себя с другими, хочет большего и обижается на утраченное — это может превратить счастливого человека в очень озлобленного. С одной стороны, действительно многое было потеряно, и жизнь под давлением ипотеки была тяжёлой и однообразной. Но с другой — дом и участок были вполне хорошие, еда всегда была сытная и вкусная, а небольшие выезды по выходным вполне возможны.

Даже предсказуемая и скучная для мамы рутина давала тот вид стабильности, о котором многие только мечтают. Была регулярная зарплата, и мужчина, который её приносил. Были безопасные дороги, хорошая погода и нормальные торговые центры. Наш уровень жизни был выше, чем у большинства людей в мире. И всё равно Анжела была очень несчастна. Иногда мне хотелось вернуться в тот старый дом с текущей крышей, коровой и утками и быть там счастливыми «никем», чем жить на краю нового района и чувствовать себя обиженными из-за несбывшихся желаний.

В довершение всего мама любила смотреть ужасную передачу «Стиль жизни богатых и знаменитых», которая только подливала масла в огонь её обиды. Я эту передачу терпеть не мог. Странно, но уже в тринадцать-четырнадцать лет меня совершенно не впечатляло, сколько у богатых домов и машин. У меня было какое-то врождённое, нутряное отвращение к показухе. Мне гораздо интереснее было бы узнать, хорошие ли они люди и делятся ли богатством. Точно так же я всегда отшатывался от бессмысленного насилия.

Это были середина восьмидесятых — никакого интернета, один телевизор в гостиной. Если не нравится, что показывают, — иди в другую комнату и занимайся своими делами. Когда мама включала «Стиль жизни», а папа — военные фильмы с жестокостью, я уходил к себе в комнату и слушал кассеты. В то время я делил спальню с братом-близнецом Троем. Когда старший брат Джон отдал нам свой старый проигрыватель, я начал слушать винил — часто в наушниках, на полную громкость. Это было хорошим способом убежать от реальности.