Пепельная клятва

У дальней стены грота захрипел раненый.

Тимур лежал на боку, подтянув колени к животу. Лицо старика за ночь осунулось, кожа приобрела мертвенный серовато-желтый оттенок. Левое плечо, откуда Лия вчера в темноте вырезала застрявший обсидиановый наконечник, было туго спелёнато остатками её аптечного полотна. Рану удалось промыть спиртом и прижечь раскалённым на углях лезвием ножа, но чернота отравленного минерала успела проникнуть в волокна: дыхание наставника было частым, свистящим, из пересохшего рта вырывался слабый стон.

Его левая рука лежала на камнях без движения. Кисть была пуста.

Обсидиановые чётки — те самые бусины, которыми старик мерно щелкал все дни пути, отбивая такт чужого маршрута, — вчера рассыпались по карнизу перед рухнувшим мостом. Пальцы Тимура во сне судорожно подрагивали, пытаясь перебрать пустоту, сжимая лишь сырой щебень.

Лия поднялась на ноги.

Колени заныли, в пояснице отозвалась тупая тяжесть от долгого сидения на камнях, но она заставила себя выпрямиться. Привычка лекаря взяла верх над усталостью: сначала оценка потерь, потом решения.

Она подошла к единственной уцелевшей лошади.

Гнедой мерин Артура стоял, понурив голову, привязанный к железному костылю. Бока зверя впали, шерсть свалялась от пота и речной сырости. Серая кобыла со всеми припасами вчера сорвалась в водоворот вместе с половиной моста.

Всё их имущество теперь умещалось на седле мерина: карабин Артура, три патрона в патронташе, короткий тесак, половина жестяной фляги с водой и три черствых овсяных лепёшки в холщовом мешочке. И её подсумок. Тяжёлый, холодный обсидиановый сердечник с клеймом спецуправления лежал на дне, прижатый к бедру.

Артур повернул голову на звук её шагов. Взгляд его был цепким, колючим, не допускающим жалости ни к себе, ни к другим.

— Проснулась, — не спросил, а констатировал он.

— Как нога? — Лия остановилась в двух шагах, глядя на его окровавленную повязку.

— До свадьбы заживёт, если не начнётся гангрена. — Артур сплюнул под ноги горькую слюну. — Твой наставник до полудня не встанет. Жар поднимается. Обсидиановый налёт на фасциях — дрянная штука, я видел таких в полевых госпиталях. Мышцы гниют изнутри, если не выжигать калёным железом каждую неделю.

— Я вычистила рану до чистой крови, — ровно ответила Лия. — Если не будет заражения от сырости, плечо выдержит дорогу. Куда мы идём?

Артур вытащил из кармана плоскую карту дорожного ведомства — замусоленную, с обтрёпанными углами, расчерченную тушью на квадраты три года назад. Развернул её на плоском валуне, прижав углы гильзами.

— Мост разрушен, — палец Артура в перчатке без пальцев упёрся в синюю ломаную линию Чёрной воды. — Фабиан Рот остался на северном берегу. Чтобы переправиться к нам, ему придётся возвращаться до нижнего брода тридцать миль. Это даёт нам сутки форы. Но прямого выхода на северное плато больше нет.

Он прочертил ногтем дугу, уводящую на юго-запад:

— Мы уходим в глушь. Через перевал Волчьих зубьев — в Верхние топи. Там нет дорог, нет почтовых станций, нет телеграфных столбов. Сплошной болотный торфяник и сосновый стланик на сорок лиг вокруг. Лошадь придётся вести под уздцы, старика привяжем к луке седла. Через неделю выйдем к заброшенным смолокурням Озёрного края. Там затеряемся среди лесорубов.

Лия смотрела на его палец.

Топи. Болота. Землянки без печей, сырой мох, коренья, страх перед каждым шорохом и бесконечное, слепое ожидание дозора.

— И сколько мы будем там сидеть? — спросила она.

— Сколько потребуется, — отрезал Артур. — Пока Дарнелл не свернёт поисковую операцию. Год. Два. Пока о Сером Яре не забудут в столице.

— О нём не забудут, — раздался сзади слабый, надтреснутый голос.

Тимур открыл глаза. Старик с трудом, опираясь на здоровый правый локоть, приподнялся на попоне. Его губы потрескались до крови, щёки горели нездоровым, лихорадочным румянцем, но взгляд — мутный, воспалённый — был прикован к карте:

— В топях... вы сгниёте за две недели, Ворон. Девочка не вынесет болотной лихорадки. Её каналы... закроются навсегда от сырости.

Старик судорожно вдохнул, пережидая приступ боли в пробитом плече:

— Нужно идти к Храму Затишья. Это на восток. Всего три перехода по старой монастырской тропе. Там каменные стены. Там братья, которые помнят древние уставы... Они примут нас. Они дадут Лии покой и защиту от трибунала.

Артур даже не обернулся к старику:

— Твой монастырь — каменный мешок с одним входом. Если Рот перекроет ущелье у ворот, нас оттуда выкурят за два дня голодом. Топи безопаснее.

— В монастыре — благодать! — в голосе Тимура прорезалась глухая, упрямая ярость. — Там её исцелят! Ты ведёшь её на погибель, наёмник!

Они говорили так, словно её не было рядом.

Два уставших, израненных мужчины. Один привык решать проблемы тактическим отходом в непроходимую глушь, стирая себя из списков живых. Второй — прятать под замок, накрывать монастырским саваном и называть беспамятство исцелением. Для обоих она оставалась объектом: грузом, который нужно доставить в безопасное место, чтобы снять с себя ответственность.

Лия сделала шаг вперёд и накрыла ладонью расстеленную на камне карту.

Её пальцы в белом бинте легли точно на пересечение дорог.

— Мы не пойдём в топи, — сказала она.

Артур медленно поднял глаза. В его взгляде не было злобы — лишь холодное недоумение офицера, чей приказ только что проигнорировали:

— Что ты сказала?

— И в монастырь мы тоже не пойдём, — Лия повернула голову к наставнику.

Тимур замер, его рот остался полуоткрытым.

— Лия, дитя моё... — начал он, но она оборвала его коротким, рубящим жестом левой руки:

— Хватит звать меня дитём, Тимур. Дети сгорели в Сером Яре. А я выжила.

Она перевела дыхание. Воздух в лёгких казался колючим, холодным, но внутри грудной клетки проснулась та самая ясность, которая всегда приходила к ней в амбулатории перед сложной операцией, когда вокруг кричали и паниковали родственники больного.

— Посмотрите на факты, — Лия упёрлась кулаком здоровой руки в камень. — Не на ваши страхи, а на то, что произошло за последние пять дней. Первое: под фундаментом моего дома лежал обсидиановый сердечник с заводским номером. Не амулет. Не монастырская святыня. Прибор третьей серии спецуправления.

Она взглянула на Артура:

— Второе: на развилке офицер Галл приказал уничтожить свидетелей, но доставить меня живой и в сознании. Третье: Фабиан Рот ждал нас на мосту Чёрной воды со штурмовыми щитами, рассчитанными на огневую дугу. И у него были болты с личной подписью Дарнелла.

Она перевела взгляд с Артура на Тимура:

— Вы оба предлагаете мне бежать. Один — в болото, другой — в келью. Но куда бы мы ни пошли, нас встречают заранее. Засада на мосту была поставлена не случайно. Они знали, сколько миль в день делает наш отряд. Они знали, к какому броду мы выйдем.

— У них сигнальные башни на вершинах... — глухо проговорил Артур, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

— Сигнальные башни не видят сквозь базальтовые козырьки, Ворон, — Лия наклонилась к карте. — Кто-то передавал направление. Но даже если забыть об этом: что изменится, если мы зароемся в мох на Верхних топях? Дарнелл перестанет искать?

— Ему надоест тратить казённое золото на прочёсывание ста квадратных миль трясины, — ответил наёмник.

— Не надоест. — Лия выпрямилась во весь рост. — Потому что Серый Яр был не случайностью. Это было полевое испытание. Они привезли резонатор, вмонтировали его в известняк и ударили по моим каналам импульсом, чтобы посмотреть, сколько кремнезёма сможет расплавить кровь рода Драго. Они сожгли тридцать человек ради калибровки своей машины!

Её голос не сорвался на крик. Он звучал низко, сухо, с той беспощадной анатомической точностью, от которой у слушателя холодеет затылок:

— Если я спрячусь в болотах, они построят второй такой камень. Найдут другого мага. Сожгут ещё одну слободу. А потом, через год или два, когда эта сеть покроет всё королевство, они придут за мной в мои топи. И у меня не будет сил даже на то, чтобы пережечь болт на ошейнике. Я не хочу бегать до старости, оглядываясь на каждую сороку. Я хочу знать, кто отдал приказ сжечь мой дом.

Тимур тяжело задышал, сжимая кулак здоровой руки:

— Лия... это гордыня. Греховная, слепая гордыня! Ты ищешь мести...

— Я ищу виновных, Тимур! — отрезала она, глядя старику в лицо. — Месть — это когда бьют вслепую по площадям, как это сделали они. А я хочу видеть документы. И я знаю, где они лежат.

Она перевела палец на край карты. Туда, где среди скалистых фьордов северного побережья чернел жирный кружок с якорным знаком:

— Нортпорт.

В гроте повисла тишина. Лишь вода внизу продолжала дробить базальтовые уступы.

Артур медленно выпрямился, оторвавшись от скалы. Его брови сошлись на переносице, серые глаза в упор сканировали её лицо:

— Нортпорт — это безумие, травница. Город забит дозорными гильдий. На въезде — карантинные заставы с арканами и химическими индикаторами. Там сидит комендатура Магистрата. За мою голову объявлена награда, твоё лицо описано в каждом циркуляре, а старик еле держится на ногах. Сунуться туда сейчас — всё равно что добровольно зайти на эшафот.

— На дорожной станции ты сам назвал Нортпорт, — напомнила Лия. — Ты сказал: там сидят вольные гильдии, которые не подчиняются Ордену. Там есть независимый порт и чёрный рынок минералов. Ты знаешь город?

Артур помолчал две секунды. Желваки на его скулах натянулись:

— Знаю. Я служил там три года при приёмке обсидиановых партий.

— В Нортпорте есть закрытый реестр поставок? Списки партий, которые спецуправление заказывает в обход королевской казны?

— Есть, — нехотя ответил он. — В таможенном архиве Нижней гавани. Под двойным ключом гильдии шкиперов и комендатуры. Туда не пускают людей с улицы.

— Ты сможешь войти туда?

— Я знаю человека, который держит ключи от нижних подвалов архива, — Артур прищурился. — Келсо Марр. Старый интендант, мы вместе вытаскивали обозы из снежных заносов десять лет назад. Он не любит Орден и любит чистое серебро. Но чтобы добраться до него, нужно пройти через ворота.

— Мы пройдём через ворота, — твердо сказала Лия. — У меня есть лекарские грамоты. Их можно переписать на другое имя, печати уездного лекаря у меня в сумке целы. Мы зайдём как травники с раненым дедом. Твоё лицо прикроем повязкой, скажем — ожог серным паром на руднике. Город большой, в порту всегда грязь и давка.

Она повернулась к наёмнику всем корпусом:

— Мы идём в Нортпорт не прятаться, Ворон. Мы идём за реестром. Мы найдём номер этого сердечника, выясним, кто его проектировал и куда ведут остальные нити. А когда у нас будут доказательства — мы решим, кому их отдать. Магистрату, вольным гильдиям или напечатать в виде листовок и раскидать по всем площадям королевства. Но я больше не сделаю ни шагу в сторону глухих нор.

Артур смотрел на неё долго. Очень долго.

В его взгляде что-то сдвинулось. Исчезло снисходительное превосходство опытного волка над испуганной овцой. Перед ним стояла женщина с сожжёнными руками, в грязном, пропитанном кровью платье, но в её осанке было больше стали, чем во всём зачистном дивизионе Фабиана Рота. Она не истерила, не требовала невозможного. Она выстроила цепочку причин и следствий, просчитала риски и выбрала бой вместо медленного удушья.

Инженер победил наёмника.

— Это будет стоить дорого, — произнёс Артур тихо. — Чтобы обойти каньон и выйти к северному тракту на Нортпорт, придётся подняться к ледникам. Три дня без горячей воды, на сухарях. Лошадь одна, поклажу понесём на себе. Если рана старика откроется на высоте — мы не сможем его спустить.

— Я буду держать его на ногах, — сказала Лия. — У меня есть высушенный корень копытня и спирт. Он дойдёт.

Артур медленно кивнул:

— Хорошо. План принят. Сначала архив Нортпорта. Дальше — по обстановке.

Он наклонился, свернул карту в тугую трубку и сунул её в кожаный чехол на поясе.

— Лия! — раздался хриплый, сдавленный крик с земли.

Тимур попытался сесть, но слабость снова бросила его на попону. Лицо старика исказилось. Впервые за все годы, что Лия знала его, в глазах наставника не было ни благости, ни скорби, ни напускного монастырского смирения.

Там полыхнула неприкрытая, злая ярость.

Челюсти старика мелко тряслись, седая борода встопорщилась, а взгляд вперился в Лию с такой ненавистью, словно она только что вонзила ему нож между лопаток. Его пальцы судорожно скрючились, царапая щебень там, где раньше лежали чётки.

— Ты не смеешь... — прохрипел Тимур, захлёбываясь кашлем. — Девчонка... Ты ничего не понимаешь! Ты не имеешь права решать! Твоя сила... она принадлежит не тебе!

Лия посмотрела на него сверху вниз.

Она не отвела взгляда. Не сжалась, как сжималась в детстве под его окриками. Внутри неё не шевельнулось даже жалости — осталась лишь холодная, спокойная дистанция лекаря, констатирующего необратимые изменения в тканях больного.

— Моя сила убила людей в моей слободе, Тимур, — тихо сказала она. — И если за это придётся платить, я заплачу сама. Своей головой, а не твоими молитвами.

Она повернулась к Артуру:

— Седлай коня, Ворон. Я перевяжу старика и наберу воды из расщелины. Выходим через четверть часа.

Артур коротко кивнул и зашагал к гнедому мерину.

Лия опустилась на колени рядом с наставником, доставая из сумки чистую льняную ветошь. Старик отвернул лицо к каменной стене, тяжело и прерывисто дыша, не желая встречаться с ней глазами.

Глава 8

Артур

Старая сервисная ветка связи поднималась по осыпному склону под углом в двадцать градусов.

Это была не дорога в обычном понимании: здесь никогда не ходили купеческие обозы и не звенели колокольчики почтовых возков. Тридцать лет назад сапёры пробили в сланце узкую технологическую полку шириной в пять футов, чтобы уложить в скальную штробу первую медную жилу сигнальной сети и закрепить на чугунных анкерах ретрансляционные трубы. С тех пор мох затянул дренажные канавы, часть подпорных стенок сползла в овраги, но твердое каменное основание держало шаг.

Артур вел гнедого под уздцы.

Правая нога горела. При каждом шаге в разорванной четырехглавой мышце бедра отзывался тупой, дергающий спазм: повязка из серой рубахи заскорузла от сукровицы и терла края раны при каждом сгибе колена. Но куда хуже мышцы вела себя грудина. Под ключицей, в толще забитого обсидианом рубца, застрял глухой, давящий комок. Сердце Артура работало неровно: пять ровных ударов, затем длинная, проваливающаяся пауза и тяжелый, натужный толчок в каротидный синус, от которого к вискам приливала горячая муть.

Он не сбавлял шага. На сервисных тропах ритм ходьбы — это половина выживания: собьешь дыхание на подъеме, и через сотню шагов колени начнут биться о щебень.

На спине гнедого лежал Тимур.

Старика пришлось привязать к седлу сыромятными ремнями, пропустив их под брюхом коня и закрепив за переднюю и заднюю луки. Наставник бредил с полудня. Лихорадка от отравленного обсидианового болта красила его щеки в темно-вишневый цвет, голова бессильно моталась в такт шагам мерина, а спекшиеся губы шептали обрывки покаянных псалмов и имена братьев из приората Святого Затишья. Левая рука старика, туго прибинтованная к груди, оставалась неподвижной. Пальцы правой иногда дергались, пытаясь нащупать рассыпанные в каньоне четки, но хватали лишь воздух.

Лия шла справа от мерина, положив здоровую левую руку на повод у самых удил.

За три дня перехода ее шаг изменился. Исчезла неуверенная осторожность беглянки, боявшейся оступиться в темноте. Травница шла ровно, экономно ставя стопу на внешний край подошвы, как ходят горцы, привыкшие беречь голеностоп на скользком сланце. Лицо ее под слоем дорожной пыли казалось серым, губы потрескались от сухого верхового ветра, но подбородок держался прямо. Правая рука, перехваченная чистым полотном от запястья до локтя, висела на широкой косынке через шею.

Она молчала три часа подряд. Это было правильное молчание — не обиженное, не испуганное, а то глухое, сосредоточенное молчание человека, который мысленно считает каждый шаг и бережет объем легких.

Около четырех часов пополудни сервисная полка вывела их к расширению скального карниза.

Здесь когда-то стоял промежуточный ревизионный пост: полуразрушенный каменный блиндаж, сложенный из дикого базальта на известковом растворе, с плоской дерновой крышей. Дверь давно сгнила, оставив лишь ржавые железные крючья в притолоке, но три стены уцелели, прикрывая площадку от холодного ветра, тянувшего со стороны ледников. Рядом из трещины в монолите сочился тонкий, прозрачный ручей, падавший в естественную каменную чашу.

Артур остановил мерина у полукруглого проема.

— Привал, — бросил он, выпуская повод из онемевших пальцев. — Сорок минут. Дальше начнется скальный прижим, там до заката встать будет негде.

Лия не стала спорить. Она подошла к чаше с водой, опустилась на колени и зачерпнула ледяную влагу сложенной ладонью. Пила медленно, маленькими глотками, смачивая пересохшие связки, затем плеснула воду в лицо, смывая серую минеральную пыль со скул и век.

Артур отвязал ремни, державшие Тимура, и помог старику сползти на расстеленную у стены попону. Наставник застонал, не открывая глаз, и свернулся на боку.

— Пульс у него плотный, — произнесла Лия, прижав пальцы к шее старика под седой бородой. — Но жар не спадает. Нужен настой коры ивы, чтобы разжижить кровь и сбить температуру. Здесь по расщелинам растет низкорослый тальник. Я наберу.

Она поднялась, собираясь шагнуть к осыпи, но Артур перегородил ей выход плечом.

— Сядь, — сказал он.

Лия замерла. В ее взгляде мелькнуло знакомое напряжение:

— Ему нужны лекарства, Ворон. Если начнется отек легких, мы повезем в Нортпорт труп.

— Он выдержит еще два часа до ночлега, — Артур оперся здоровой ногой о дверной косяк. — А ты — нет. Ты шатаешься при каждом порыве ветра. Если ты свернешься на осыпи с вывихом лодыжки, мне придется бросить здесь либо тебя, либо старика. Садись к стене и слушай.

Она помедлила секунду, оценивая твердость его голоса, затем медленно опустилась на плоский валун у входа, прижав колени к груди.

— Я слушаю, — в ее тоне прозвучала сухая, настороженная готовность защищаться.

Артур достал из кармана короткую трубку, набил ее остатками табака, но раскуривать не стал: в горах дым разносится на две мили, а нюх у поисковых собак спецуправления острее бритвы. Он просто держал мундштук в зубах, глядя на тропу под их ногами.

— Вчера ты сказала, что мы идем в Нортпорт брать архив, — начал он негромко. — Ты начертила план, выстроила цепочку и решила, что этого достаточно.

— А этого мало?

— Этого достаточно для штабного писаря, который двигает флажки по сукну стола. — Артур вынул трубку изо рта, указав черенком на ее забинтованную руку. — В полевых условиях планы не ломаются на бумаге. Они ломаются на мясе. На твоих сорванных каналах. На моем сбитом сердце. На том, что при первой же неожиданности ты либо впадешь в ступор, пытаясь сдержать огонь, либо ударишь им во все стороны, превратив нас в факелы.

Лия вскинула подбородок:

— В каньоне я не ударила во все стороны. Я дала Кромку ровно туда, куда ты просил.

— В каньоне нам повезло на полсекунды, — холодно отозвался он. — И за эту Кромку ты заплатила правой рукой, которая сейчас не удержит и хлебного ножа. Если бы на мосту стояли не трое, а пятеро, мы бы остались там в виде фарша.

Он шагнул ближе, опустившись перед ней на корточки. Расстояние сократилось до двух футов. Артур видел каждую мелкую черточку на ее лице: тонкие темные брови, свежую ссадину на виске, сухие полоски обветренной кожи на губах. Но он смотрел не на ссадины. Он смотрел на то, как напряжены мышцы ее шеи, готовые дернуть тело назад при малейшей угрозе давления.

— Ты привыкла, что тебя либо запирают, либо учат бояться собственной крови, — произнес он спокойно. — Старик двадцать лет внушал тебе, что любое проявление силы — это грех и катастрофа. Ты научилась прятать симптомы до последнего предела, пока клапан не срывает с мясом. Так?

Лия не ответила, но ее зрачки расширились. Попадание было точным.

— В армии таких называют скрытыми минами, — продолжал Артур. — Солдат молчит о контузии, чтобы не вылететь из строя, а в разгар атаки падает в припадке и подставляет все отделение. Если мы собираемся дойти до побережья и вскрыть комендатуру, мне не нужен рядом перепуганный смертник, который терпит до темноты в глазах. Мне нужен напарник, чьи реакции я могу рассчитать за три секунды до удара.

— Я не солдат твоего отделения, Ворон, — тихо, сквозь зубы сказала Лия.

— Именно поэтому мы не будем играть в устав. Мы установим правила дороги. Три правила, без которых мы не сделаем ни шагу в сторону перевала.

Лия перевела дыхание. Воздух со свистом прошел сквозь ее сжатые зубы:

— Излагай.

— Первое правило: ты называешь свое состояние вслух до того, как начнется срыв.

Она нахмурилась:

— Что это значит?

— Это значит, что если ты чувствуешь жар в сонной артерии, металлический привкус под языком или дрожь в надкостнице — ты говоришь мне об этом сразу. Не на привале. Не через час. В ту секунду, когда порог перевалил за безопасную черту. Без стыда, без попыток перетерпеть и без дурацкого геройства. Назвать симптом — это не слабость. Это вводные данные для маневра.

Лия опустила глаза на свои колени. Пальцы левой руки нервно теребили край платья:

— Тимур говорил, что если говорить о жаре вслух, ты привлекаешь огонь. Распаляешь его вниманием.

— Тимур — монастырский начетчик, который знает физиологию каналов по древним проповедям, — жестко отрезал Артур. — Огонь в твоем теле — это не демон и не божья кара. Это термодинамическая реакция. Если котел закипает, машинист не молится в углу, а стравливает давление через форсунку. Первое правило: ты говоришь о перегрузке сразу. Ты согласна?

Она помолчала, взвешивая каждое слово. Затем медленно кивнула:

— Согласна. Второе?

— Второе правило касается контакта. Никаких прикосновений без прямого, ясного сигнала.

Лия вскинула на него глаза. В ее взгляде промелькнула тень той ночи в расщелине, когда ее ладонь лежала на его обсидиановом рубце, выбивая из его сердца остатки жизни.

— Якорный резонанс опасен для нас обоих, — Артур говорил ровно, глядя ей прямо в переносицу. — Для тебя это риск сжечь остатки проводимости. Для меня — риск остановки сердца. Поэтому: ни я не хватаю тебя за руки «ради твоего спасения», ни ты не бросаешься заземлять свой огонь об мою грудь в слепой панике. Контакт происходит только по предварительной команде. Либо ты четко говоришь «якорь», и я подтверждаю готовность, либо мы держим дистанцию в два шага, даже если вокруг рушатся скалы.

— А если у тебя снова сорвется синусовый узел? — спросила она. Голос ее прозвучал глухо. — Если ты начнешь падать, как на той стоянке?

— Тогда ты не бросаешься реанимировать меня магией, травница. Ты даешь мне две минуты отлежаться на земле и вколотить воздух в легкие самому. Мое сердце запустится, если его не глушить новыми импульсами. Запомнила?

— Запомнила. Никакого контакта без двойного подтверждения.

— И третье правило, — Артур поднялся на ноги, засунув руки в карманы куртки. — Разделение решений. Все споры о маршруте, рисках и целях мы решаем до начала действия, пока есть время говорить. Мы можем орать друг на друга, торговаться и чертить стрелки на камне. Но в ту секунду, когда начинается бой или прорыв заставы, споры прекращаются. В тактической зоне командую я. Ты не переспрашиваешь «зачем», не предлагаешь третий путь и не оглядываешься на старика. Ты делаешь ровно то, что сказано.

Лия поднялась следом. Она встала вплотную к нему, заставив Артура чуть опустить подбородок.

— А если твой приказ потребует от меня сжечь людей, которые просто стоят на часах? — спросила она с вызовом. — Как того возницу на пикете?

— Я не отдаю бессмысленных приказов, Лия. Моя задача — провести нас сквозь периметр, а не оставить за собой гору трупов. Но если на узкой тропе встанет выбор между жизнью часового и твоей шеей, я выберу твою шею. И если ты начнешь сомневаться в эту секунду, нас похоронят в общей канаве.

Они стояли друг напротив друга на холодном ветру. Воздух между ними казался плотным, сухим, натянутым, как тетива арбалета. Никакой мягкости. Никаких обещаний беречь друг друга ради красивых чувств. Это был договор двух уцелевших, считавших патроны и пульс.

— Хорошо, — наконец выговорила Лия. — Три правила дороги. Я принимаю их.

— Проверим, — сухо бросил Артур.

Он развернулся к полуразрушенной стене блиндажа:

— Встань у входа. Пять шагов от проема.