Пепельная клятва

Алекс Серебров

Пепельная клятва

Глава 1

Лия

Воздух на вкус напоминал толчёный кирпич и жжёную медь.

Лия лежала на животе, уткнувшись щекой в мокрую, пахнущую известью кашу. Каждый вдох отзывался в гортани колючим кашлем: мелкая взвесь пепла осела на нёбе, на зубах, забила ноздри сухой, минеральной пылью. Во рту было пусто и горько, словно она несколько часов кряду пережёвывала дубовую кору.

Она попыталась пошевелить пальцами правой руки. Сухожилия отозвались тугой, режущей болью — знакомой, неотвязной болью сгоревшей проводки. Огненные каналы, тянувшиеся от основания шеи через ключицы вниз к самым подушечкам пальцев, остывали медленно. Под кожей предплечья всё ещё пульсировал жар, но это было не живое пламя, а глухое тление перегруженного очага, после которого мышцы деревенеют на двое суток. Пульс частил: около ста ударов в минуту, с паузами и неприятными толчками в височную кость. Обычные последствия резкого опорожнения резерва.

Лия сжала челюсти, упёрлась ладонями в вязкую породу и заставила себя подняться на четвереньки.

Голову повело. В ушах стоял ровный, монотонный звон, сквозь который лишь с задержкой пробивался звук падающей воды. В пятидесяти шагах левее шумел ручей, сбегавший по глиняному откосу в реку, но привычного стрекота вечерних цикад и шелеста осоки не было. Не было даже лая дворовых псов.

Лия подняла взгляд.

Серого Яра больше не существовало.

Слобода, прилепившаяся к песчаной террасе над оврагом, превратилась в широкую черную воронку, заваленную дымящимися обломками. От тридцати добротных бревенчатых изб, крытых дранкой, остались только нижние венцы, торчащие из земли обугленными ребрами. Травяная кровля её собственной лечебни испарилась; от каменного очага уцелела лишь половина трубы, из расколотого жерла которой лениво струился сизый чад. Пахло не просто сгоревшим деревом — пахло так, как пахнет после прямого удара шаровой молнии в сырой торф: серой, перекалённым кремнием и озоном.

Воспоминание накатило внезапно, ударив по нервам с силой сорванного клапана.

Сумерки. Стол у окна, сушеные соцветия коровяка, ступка, спиртовая настойка чистотела. Восьмилетний мальчишка мельника с содранной коленкой, боявшийся прикосновения льняной ветоши. И вдруг — дрожь. Не в полу и не в стенах, а глубоко в грудной клетке, точно кто-то ударил по натянутой струне железным прутом. Давление в ушах подскочило так резко, что закололо виски. А потом пришёл страх — чужой, дикий, раздувший огонь в каналах до белого каления прежде, чем она успела наложить дыхательный замок.

Лия схватилась за ворот холщовой сорочки, раздирая его у горла.

«Это сделала я?»

Пальцы задрожали. Во взгляде замелькали темные пятна. Если паника вырвалась наружу без контроля, если резерв рода Драго сработал в режиме Рассеивания... Сколько людей оставалось в домах, когда солнце село за холм? Мельник, его жена, старики с нижнего посада, кузнец, принёсший утром сломанный серп... Ни криков, ни стонов. Только тишина, вязкая и неподвижная, как застывший дёготь.

— Не смотри, Лия. Вставай. Нам нельзя здесь оставаться.

Голос прозвучал негромко, из-за спины. В нём не было паники — только знакомая, веками выверенная мягкость, за которой всегда следовало требование подчиниться.

Лия обернулась, уперевшись коленом в острый скол песчаника.

Тимур Эльдар стоял на краю выжженного круга. Его дорожный шерстяной плащ цвета сырого мха был перепачкан сажей на подоле, седая окладистая борода закоптилась с одного бока, но руки оставались чистыми. В левой руке наставник держал привычные обсидиановые чётки. Крупные круглые бусины, выточенные из чёрного вулканического стекла, мерно перекатывались между его узловатыми, сухими пальцами, пощелкивая при каждом движении: раз, два, три.

— Тимур... — её собственный голос сорвался на хрип. Лия судорожно сглотнула, пытаясь протолкнуть комок пепла. — Где они? Где мальчик? Куда ушли люди?

Тимур подошёл ближе. Его лицо — осунувшееся, изборождённое глубокими складками от крыльев носа к уголкам губ — выражало ту беспредельную, снисходительную скорбь, с какой взрослые смотрят на непоправимо нашкодившего ребёнка.

— Никого нет, дитя, — тихо произнёс он, протягивая к ней руку в широком рукаве. — Огонь не выбирает. Ты снова не удержала кромку. Мы говорили об этом тысячу раз: твоя сила слишком велика для этого хрупкого тела. Когда ты испугалась, каналы открылись сами.

Он опустился на одно колено рядом с ней, положив ладонь ей на плечо. Тяжесть его пальцев сквозь тонкое полотно сорочки показалась Лии чугунной.

— Это была случайность, — продолжал Тимур, заглядывая ей в глаза тем прозрачным, успокаивающим взглядом, которым он усмирял её детские приступы ярости двадцать лет назад. — Слепая, страшная стихия. Вина лежит на мне: я не должен был позволять тебе открывать здесь лечебню. Не должен был думать, что глушь убережёт нас от природы твоего дара. Но сейчас нужно подняться. Патрули Ордена уже на тракте. Если они увидят тебя возле этого пепелища, тебя не станут судить. Тебя просто запрут в подземном покое Храма до конца дней. Ты хочешь этого?

Лия покачала головой. Мышцы шеи свело судорогой.

— Нет.

— Тогда вставай. Обопрись на меня. Лошади привязаны в полумиле к северу, в осиннике. Мы уйдём через старые гати к реке, а оттуда повернём к Нортпорту. Дорога будет тяжёлой, но мы справимся. Главное — дыши ровно. Не буди огонь. Забудь о том, что осталось позади.

Он потянул её вверх. Движение было уверенным, хозяйским: так поднимают тюк с аптекарским сырьём или ведут ослабевшего больного, не спрашивая его мнения о маршруте.

Лия почти подчинилась. Тело умоляло сдаться: мышцы ныли, в глазах двоилось от кислородного голодания, а мысль о том, чтобы закрыть веки и позволить Тимуру решить всё за неё, казалась единственным спасением от ужаса случившегося. Он был старше. Он знал законы Астерры, помнил старые монастырские трактаты и двадцать лет берег её от внимания королевских дознавателей.

Она сделала шаг, опираясь на его сухое, твёрдое плечо, и её сапог соскользнул.

Под подошвой что-то хрустнуло — звонко, сухо, совсем не так, как трещит обугленный дуб или крошится речная галька.

Лия опустила глаза.

Земля под её ногами не была чёрной от сажи. Она блестела. Тонкая, толщиной в два пальца корка почвы спеклась в сплошной стекловидный пласт темно-зелёного, почти чёрного оттенка. Сквозь полупрозрачные сколы просвечивали застывшие пузырьки воздуха, замершие в толще минерала в идеальном, строгом порядке.

Лия замерла. Её дыхание, до этого прерывистое и частое, вдруг затаилось.

Она была лекарем и травницей. Семь лет она варила экстракты, пережигала соли, знала температуру плавления свинца, меди и чистого речного песка. Чтобы превратить суглинок в стекло, обычного верхового пожара недостаточно. Даже если в амбаре взорвутся три бочки со смолой, пламя уничтожит дерево, оставит золу и серый известковый нагар. Но чтобы расплавить кремнезём на глубину ладони, нужен устойчивый термический луч направленного действия. Бешеный, сфокусированный жар, удерживаемый в одной точке не секунду, а несколько минут кряду.

При Рассеивании огонь ведёт себя иначе. Рассеивание — это слепая волна. Она бьёт во все стороны, срывает крыши, обугливает верхушки сосен, оставляет рваные языки сажи по направлению ветра.

Лия медленно повернула голову, осматривая границу катастрофы.

Обугленный край не имел рваных выступов. Он представлял собой ровную, геометрически выверенную окружность диаметром ровно в сорок шагов. За пределами этой невидимой черты молодая поросль крапивы и подорожника осталась нетронутой: травинки даже не пожелтели от жара.

— Лия, — в голосе Тимура скользнула первая, едва заметная нота раздражения. Рука на её плече сжалась сильнее. — Не задерживайся. Каждая минута стоит нам форы.

— Подожди, — сказала она.

Слово далось трудно, пересохшее горло отозвалось саднящей болью, но прозвучало твёрдо. Лия осторожно, стараясь не делать резких движений, высвободила плечо из-под его ладони.

— Что ты делаешь? Нам нужно в лес.

— Посмотри на землю, Тимур.

Наставник даже не опустил взгляда. Его чётки продолжали методично щёлкать: щелк, щелк, щелк.

— Я вижу пепелище, оставленное твоей паникой. Ты не ведала, что творила, дитя. Зачем ты пытаешься найти оправдание тому, что лежит перед твоими глазами? Пойдём.

— Мой огонь не умеет чертить круги, — Лия сделала шаг назад, глубже в воронку. Голова всё ещё кружилась, но зрение стало неестественно резким, как всегда бывало после опустошения каналов. — Если бы я сорвалась, первыми занялись бы сосны на холме. Там стоял сухой сухостой. А они целы. Посмотри на вершину.

Сосны на гребне оврага стояли зелеными, лишь нижние ветви слегка припорошило серым налетом.

— Стихия не подчиняется законам логики, — отрезал Тимур, и его мягкий тон начал истончаться, сквозь него проступила сухая, командная сталь. — Ты пытаешься обмануть собственную совесть, Лия. Это естественный порыв сломленного разума, но сейчас он погубит нас обоих. Дорога на Нортпорт перекрывается по первому сигналу дозора. Если каратели перережут брод...

— Откуда они здесь? — Лия повернулась к нему всем корпусом. — Ближайший гарнизон Ордена стоит в Белых Вереях. Это три дня конного перехода. Три дня, Тимур. Каким образом их патрули могли оказаться на нашем тракте через полчаса после взрыва?

Тимур замолчал. Его пальцы на мгновение замерли на крупной бусине чёток, затем снова возобновили движение, но ритм сбился: два коротких щелчка вместо трёх размеренных.

— У Ордена есть наблюдательные посты, о которых мы не знаем. Не задавай пустых вопросов, Лия. Возьми сумку и иди за мной.

Лия не двинулась с места.

Вместо этого она опустилась на колени прямо посреди спекшейся стеклянной корки. Поверхность под ладонями была тёплой, почти горячей, но не обжигала. В самом центре круга, там, где когда-то стоял угол её амбулатории с запасами спирта и сухих кореньев, земля просела глубже всего.

Она начала разгребать обломки.

— Лия! — крикнул Тимур, делая к ней резкий шаг. — Прекрати! Это безумие!

Его окрик лишь подстегнул её. Пальцы впивались в черную крошку, обдирая ногти о колотый песчаник. Под верхним слоем сажи лежали обугленные доски перекрытия. Лия ухватилась за край дубовой балки обеими руками, упёрлась ногами в спекшуюся породу и рванула на себя. Мышцы спины отозвались глухим протестом, в глазах на секунду потемнело, но бревно с треском поддалось, обнажая небольшую круглую нишу в известняковом основании фундамента.

Там, на самом дне, не было человеческих костей. Не было разбитых аптечных склянок или спёкшихся медных весов.

В аккуратном круглом гнезде, выдолбленном в цельной плите задолго до сегодняшнего вечера, лежал предмет.

Лия замерла, не убирая рук с колен.

Это был цилиндр длиной в полторы ладони и толщиной в три пальца, выточенный из монолитного куска обсидиана. В отличие от окружающей породы, он не был покрыт копотью. Камень казался абсолютно чистым, глубокого маслянисто-чёрного цвета, и свет заходящего солнца тонул в его скошенных гранях без единого отблеска. Но самым странным было другое: воздух вокруг цилиндра мелко, едва заметно дрожал, словно над раскалённой жаровней, хотя сама поверхность обсидиана оставалась тусклой.

Лия протянула руку и коснулась камня кончиками пальцев.

Холод.

Не просто отсутствие тепла, а плотный, колющий мороз, от которого в подушечках пальцев мгновенно возникло ощущение онемения, точно она опустила кисть в раствор азотной кислоты со льдом. Огненные каналы внутри предплечья отозвались глухой, ноющей судорогой: присутствие этого предмета действовало на остатки её магии как тугая заслонка, перекрывающая тягу в печи.

Она сжала пальцы, преодолевая сопротивление онемевших связок, и подняла цилиндр из гнезда.

Он был тяжелым — куда тяжелее обычного стекла такого же размера. В торцевой части металлической оправы, стягивавшей камень посередине, темнели выбитые штихелем знаки. Не жреческие молитвы и не защитные руны древних магов.

Чёткие, сухие литеры государственного регистра Астерры. Две буквы и четыре цифры, разделенные косой чертой, а под ними — треугольное клеймо со стилизованным колоколом без языка.

Личный знак спецуправления Ордена Тишины.

— Что это? — прошептала Лия, не поднимая головы.

Шорох шагов за спиной приблизился вплотную. Тень Тимура накрыла её и яму. Когда Лия обернулась, она впервые в жизни увидела на лице наставника выражение, в котором не было ни заботы, ни печали.

Там был страх. Холодный, расчётливый страх человека, чью тщательно выстроенную ширму только что разнесло сквозняком.

— Брось это, — произнёс он. Голос звучал глухо, свистяще, словно слова давались ему через силу. — Немедленно положи обратно в золу и засыпь землёй.

— Это маркировка Ордена, — Лия медленно поднялась на ноги, удерживая цилиндр в правой руке. Она спрятала ладонь за складку платья, инстинктивно защищая находку от его взгляда. — На моем фундаменте стояла техническая закладка. Тимур... этот камень лежал под моим полом. Кто его туда положил?

— Ты ничего не понимаешь, Лия, — он протянул к ней руку, и его пальцы хищно изогнулись, готовые вырвать обсидиан. — Ты играешь с вещами, устройство которых лежит за пределами твоего ума. Это защитный контур. Старый монастырский амулет заземления. Он должен был уберечь деревню от твоих выбросов!

— Амулет заземления? — переспросила она. Губы скривились в сухой, горькой усмешке. — С серийным номером казённой оружейной палаты? И с датой калибровки прошлого месяца?

Тимур застыл. Его взгляд метнулся к маркировке на металлическом пояске, затем снова к её лицу.

— Ты не знаешь, о чём говоришь.

— Зато я знаю, как горит дерево, — Лия отступила на полшага назад, чувствуя, как внутри, под слоем пепла и вины, просыпается холодная, ясная злость. — И знаю, что такое направленный термический срыв. Моя паника не могла спаять кварц в ровное кольцо. Нас использовали. Эту деревню сожгли не потому, что я потеряла контроль. Нас подожгли снаружи, чтобы проверить, как сработает эта дрянь!

— Замолчи! — рявкнул Тимур. Мягкий наставник исчез; перед ней стоял чужой, смертельно опасный старик с налившимися кровью глазами. — Ты погубишь нас обоих своим упрямством! Отдай камень мне. Я знаю, как его спрятать. Я знаю, куда его отнести, чтобы нас не нашли!

Он сделал выпад вперед, выбросив руку, чтобы перехватить её запястье.

Двадцать лет Лия подчинялась этому жесту. В детстве, когда огонь прожигал простыни в монастырском приюте, Тимур сжимал её руку именно так — жестко, непререкаемо, читая молитвы об усмирении гордыни, пока её каналы не затухали под тяжестью его воли. Она привыкла считать эту боль спасением. Привыкла верить, что её собственное тело — ядовитый сосуд, требующий чужого надзора.

Сейчас её рука ушла в сторону сама.

Движение было коротким, экономным — уход лекаря от пьяного раненого, пытающегося ударить скальпелем. Пальцы Тимура схватили лишь пустой воздух.

— Нет, — сказала Лия.

Она расстегнула висевший через плечо кожаный лекарский подсумок — единственный уцелевший предмет, который она успела захватить перед тем, как рухнула балка. Внутри глухо звякнули пустые стеклянные флаконы и мотки некрашеного бинта. Лия опустила обсидиановый сердечник на самое дно, завалила его холщовой ветошью и затянула сыромятный ремешок на двойной узел.

Тяжесть на бедре ощущалась чужой, опасной, но реальной.

— Лия, одумайся, — голос Тимура снова дал трещину, возвращаясь к умоляющим, надтреснутым интонациям. — Если дозор перехватит нас с этой вещью, нам не помогут никакие свидетельства. Это собственность высшего трибунала. За одно прикосновение к таким артефактам выжигают каналы до кости.

— Они и так идут сюда, — ровно ответила она.

В вечернем воздухе, сыром и стылом, раздался звук.

Это был не гром и не треск падающего дерева. Далеко на юге, со стороны главного королевского тракта, прозвучал короткий, хриплый сигнал сигнального рожка. Три низкие, вибрирующие ноты, повторенные дважды.

Служебный код перекрытия сектора.

Тимур вздрогнул. Его голова дернулась в сторону звука, чётки в руке застучали чаще.

— Они уже у брода, — прошептал он, и в его голосе Лия услышала неподдельный ужас. — Через четверть часа они перекроют выходы из низины. Если ты не хочешь сгнить в казематах, беги к лесу. Сейчас же!

На этот раз он не стал ждать её согласия. Повернувшись, старик пригнулся к земле и припустил по пологому склону к чернеющей стене осинника с той удивительной, жилистой прытью, которая никак не вязалась с его годами.

Лия помедлила три секунды.

Она бросила последний взгляд на то, что было Серым Яром.

Стекло под ногами медленно остывало, покрываясь сетью мелких, похожих на паутину белесых трещин. Вина никуда не ушла: люди погибли здесь, на этой земле, и её огонь, пусть даже разбуженный чужим приказом, участвовал в их смерти. Это знание легло на плечи свинцовой плитой, которую ей предстояло нести каждый день пути. Но теперь внутри этой плиты был стержень.

Она больше не была просто беглянкой, спасающей свою шкуру от расплаты.

Она была единственным живым свидетелем того, что катастрофа имела чертёж, маркировку и дату.

Лия поправила ремень подсумка на плече, прижала локтем твердый, холодный контур спрятанного сердечника и побежала следом за Тимуром.

Они успели подняться на гребень оврага и вжаться в густые заросли терновника как раз в тот момент, когда со стороны брода показались первые факелы.

Лия лежала на мокрой прошлогодней листве, чувствуя, как ледяная вода пропитывает подол её юбки. Дыхание сквозило сквозь сжатые зубы тонкой, прерывистой струйкой. Рядом тяжело, с присвистом дышал Тимур, прижимая ладонь к бороде и не шевелясь.

Сквозь колючие ветви кустарника дорога внизу просматривалась до самого поворота.

Их было двенадцать.

Всадники Ордена Тишины двигались не рассыпным строем, как двигаются поисковые отряды, прочёсывающие местность в поисках уцелевших. Они шли сомкнутой колонной по двое, в полном боевом охранении. Тяжелые серые плащи из непромокаемого сукна были застегнуты под горло на глухие железные фибулы, лица скрывали глубокие капюшоны, а у каждого седла покачивался длинный чехол из толстой вываренной кожи — футляры для подавляющих арбалетов.

Но страшнее всего было другое.

Командир отряда — широкоплечий офицер на вороном мерине — осадил коня у самого въезда в слободу. Он даже не посмотрел на дымящиеся развалины крайних домов. Он не послал разведчиков к колодцу, не приказал спешиться, чтобы проверить тела под завалами.

Офицер поднял затянутую в черную перчатку руку, указал пальцем строго в центр пепелища — прямо туда, где три минуты назад Лия стояла на коленях над стеклянной воронкой, — и отдал короткую команду.

Двое солдат тут же спрыгнули на землю. В руках у них блеснули не мечи и не факелы. Они достали из седельных сумок длинные латунные мерные рейки на треногах и тяжелый свинцовый футляр с навесными замками.

Они шли к эпицентру уверенным, размеренным шагом.

Они знали точные координаты заранее.

Глава 2

Артур

В общем зале дорожной станции «Глухой пост» пахло кислым торфяным дымом, застарелым пивным суслом и сырой овчиной.

Потолочные балки из просмоленной сосны просели от времени и веса верхнего сеновала: в центре комнаты высокий человек машинально втягивал голову в плечи. Окна, затянутые мутными бычьими пузырями в свинцовых переплётах, почти не пропускали серого рассветного света. Из щелей в рассохшемся дощатом полу тянуло промозглой подвальной сыростью и гнилой репой.

Артур сидел за крайним угловым столом — спиной к глухому срубу, лицом к обоим выходам.

Справа, в четырёх шагах, находилась тяжёлая дубовая дверь, ведущая в сени и на конный двор; слева, за короткой перегородкой из неструганых плах, темнел узкий проход к кухонному очагу и погребному люку. Если в зал вломятся трое с арбалетами, левый проход давал две секунды форы, чтобы уйти под прикрытие чугунной печи. Профессиональная привычка полевика: сначала прикинуть сектор обстрела и пути отхода, и только потом заказывать кипяток.

На щербатой столешнице перед ним стояла оловянная кружка с остывшим цикорием и лежал короткий разборный ключ для снятия пружин с дорожных самострелов.

Колокольчик над входной дверью не звякнул — глухо брякнул, забитый дорожной грязью.

Дверь отворилась рывком, впустив в душное тепло зала струю ледяного тумана и двоих путников.

Артур не шевельнулся, лишь чуть сместил фокус взгляда, не поворачивая головы.

Первым вошёл старик. Высокий, жилистый, в дорожном шерстяном плаще монастырского покроя. Подол плаща был основательно залеплен свежей глиной по самый пояс, правая пола порвана о терновник. Старик двигался плавно, мягко перекатывая стопу, как привыкли ходить служители закрытых обителей, но в плечах чувствовалась застарелая выучка. Левая рука, скрытая в широком рукаве, методично перебирала что-то круглое: короткий, едва слышный щелчок повторялся каждые три шага. Чётки. Вулканическое стекло, судя по глухому, плотному звуку соударения бусин.

Следом за ним переступила порог женщина.

Она держалась позади старика на полкорпуса, но вошла иначе — не робко, а с той предельной собранностью, какая бывает у людей, ожидающих удара в спину. На вид лет двадцать пять или двадцать семь. Дорожное платье из тёмной холстины под тонкой безрукавкой промокло до нитки, подол оббит коркой подмёрзшей болотной жижи. Ни гребня, ни платка; тёмные волосы спутались, вокруг висков прилипли влажные пряди.

Но Артур смотрел не на волосы.

Его взгляд привычно, за доли секунды, сосчитал маркеры, о которых не пишут в полицейских циркулярах, но которые вбивают в память на полигонах Ордена.

Шаг женщины был скованным. Она берегла правую ногу, но хромота шла не от сустава: так ступают при резком спазме поясничных мышц после тяжелейшей отдачи. Кожа на лице — бледная, цвета пересохшего гипса, с серым пепельным налётом под скулами и в складках у крыльев носа. Вдоль предплечий под тканью рукавов угадывался отёк: пальцы правой руки были полусогнуты, сухожилия натянуты тугими струнами, а подушечки пальцев имели характерный вишнёво-синюшный оттенок.

Ожог проводящих каналов. Причём глубокий, второй или третьей степени.

Она несла через плечо потрёпанную кожаную сумку лекаря. Ремень был вдавлен в ключицу так, будто внутри лежал чугунный безмен, а правый локоть намертво прижимал днище подсумка к рёбрам.

«Огненный выброс, — зафиксировал Артур, не меняя позы. — Недавний. Меньше двенадцати часов назад. Резерв слит под ноль, каналы воспалены, терморегуляция сорвана. И старик, который ведёт её, как породистую кобылу на тайную ярмарку».

Старик оглядел зал. Двое заезжих возниц спали носом в столешницы у дальней стены; хозяин поста, грузный хмурый мужик с сальным передником, возился у бочонка с солёной сельдью. Взгляд старика скользнул по фигуре Артура, задержался на сложенных у лавки кожаных дорожных перемётах, на широких пряжках офицерских ремней без знаков различия и остановился.

Старик тронул спутницу за локоть — коротко, повелительно — и направился прямо к угловому столу.

— Мир этому крову, мастер, — произнёс старик, остановившись в трёх шагах. Голос был поставленный, мягкий, бархатистый, приученный заполнять своды молелен без лишнего напряжения связок. — Свободно ли подле вас?

— Лавка длинная, — отозвался Артур сухо. — Садитесь, если ноги не держат.

Старик опустился на доски напротив. Движения его были рассчитанными: плащ расправлен так, чтобы скрыть правую сторону пояса, пальцы левой руки продолжали мерно перебирать чёрные бусины. Женщина осталась стоять у края стола. Она не смотрела на Артура в упор, но он кожей чувствовал её внимание: цепкое, оценивающее, словно она за полсекунды измерила ширину его плеч, глубину дыхания и расстояние от его правой ладони до рукояти короткого клинка под курткой.

— Хозяин сказал, здесь можно найти человека, знающего северные тропы в обход долинных застав, — заговорил старик, склонив голову с вежливой, чуть скорбной полуулыбкой. — Меня зовут Тимур. Это моя воспитанница, Лия. Мы направляемся к морю, в Нортпорт.

— Трактом до Нортпорта четыре дня на добрых конях, — Артур взял со стола оловянную кружку, сделал глоток холодного цикория и поставил обратно. Металл звякнул о дерево. — Через почтовые станции, с казённым подорожным листом и сменой упряжек на каждом мосту. Десять серебряных монет на двоих, и никакой грязи.

— На тракте весенняя распутица, — мягко парировал Тимур, не моргнув глазом. — Мосты в низинах размыло. А девочке нездоровится. Ей вредна тряска в почтовых возках. Нам нужен проводник по верхней кромке хребта. Тот, кто знает старые перевалы лесорубов и готов тронуться в путь немедленно.