Развод с драконом не отпускает

В кухне пахло печным дымом, подгоревшей кашей и старым деревом. Мать стояла у стола, спиной ко мне, и резала хлеб. Я увидела ее руки — сухие, в мелких порезах, с тем же перстнем на правой руке, который я помнила с детства. Она не обернулась. Она знала, что я приехала, потому что я всегда приезжала в одно и то же время, если приезжала вообще.

— Здравствуй, мама, — сказала я.

Она положила нож, вытерла руки о передник и только тогда повернулась. Глаза у нее были мои, серые, в глубоких морщинах, и я увидела в них то, что не хотела видеть. Не жалость. Расчет. Она смотрела на мою корзину, на пятно под рукавом, и считала.

— Садись, — сказала она. — Есть будешь?

— Буду, — ответила я. — Потом разговор.

Она кивнула и поставила передо мной тарелку с кашей, ложку и кружку отвара. Я села, и стул подо мной скрипнул, как живой. Я ела медленно, чтобы она не спрашивала, зачем я приехала, пока я не закончу. Она ждала, стоя у печки, и молчала. Это было ее оружие — молчание, которым она давила лучше любого окрика.

Я доела, отодвинула тарелку и положила руки на стол. Левую она тотчас накрыла своей, и я почувствовала, как печать под рукавом дернулась, как живая.

— Покажи, — сказала она.

Я подвернула манжет. Она увидела бурое пятно, вспухший знак, и я видела, как побелели у нее костяшки пальцев. Она не закричала, не заплакала. Она сжала мою руку так, что мне стало больно, и отпустила.

— Значит, правда, — сказала она. — Не разводят.

— Не разводят, — ответила я. — Пока совет не отменит запись сам, печать не отпустит.

Она села напротив, и я заметила, что она постарела за эти полгода. Не поседела, а словно выцвела. Под глазами лежали тени, и руки у нее дрожали, когда она налила себе отвару.

— Я привезла показать, — сказала я и достала из корзины сверток. Потом достала из-под подкладки страницу. — Тут детская рубашка и страница из договора.

Мать взяла рубашку первой. Она развернула ее медленно, как будто боялась, что ткань рассыплется. Потом поднесла к свету, и я увидела, как она прочла герб. Он был крошечный, вышитый у ворота тонкой серебряной нитью, и она узнала его раньше, чем я успела сказать.

— Это моя работа, — прошептала она. — Я вышивала. На приданое.

— Я знаю, — сказала я.

Она положила рубашку на стол и взяла страницу. Читала она долго, шевеля губами, и я видела, как у нее менялось лицо. Сначала стало пустым, потом каменным, потом таким, каким я его никогда не видела. Злым. Мать у меня не злилась. Она обижалась, жалела, шептала молитвы, но не злилась. Сейчас она злилась, и от этого страшно стало мне.

— Значит, ребенок был, — сказала она наконец.

— Был, — ответила я. — И они это знали. И совет это знал.

— А Лита?

— Литу они через месяц сошлют в полевой лазарет, если я не вернусь и не выпрошу у Дарвена поручительство. Объясни мне, мама, почему я должна выпрашивать.

Она встала и подошла к кухонному шкафу. Я слышала, как она открыла дверцу, как звякнула жестянка, как она вынула коробку и поставила на стол. Коробка была старая, обитая по углам медью, и я знала в ней каждый предмет. Там лежало мое приданое, там лежали документы на дом, и там лежала детская рубашка — другая, моя, которую мать вышивала для меня двадцать лет назад.

— Не выпрашивать, — сказала она и села обратно. — Вернуться как человек, без которого лечебница сгниет. Ты это умеешь.

Я почувствовала, как у меня сжалось горло, и отвернулась к окну. За окном сирень качалась от ветра, и я считала ветки, чтобы не заплакать. Я насчитала семь.

— Я вернусь завтра, — сказала я. — Сегодня ночью переночую у тебя, а утром поеду обратно. Мне нужен чистый лист и твоя печать. Я напишу Дарвену условия сделки и положу на стол в лечебнице, чтобы совет увидел утром. Без подписи, просто бумага. Пусть он сам решит, подписывать или нет.

— А если не подпишет?

Я посмотрела ей в глаза.

— Тогда я увезу Литу к Соль, в деревню, и мы будем жить там. Без рода Каэрн, без печати, без лечебницы. Печать меня не отпустит, но Соль умеет снимать жар.

Мать накрыла мою руку своей, и печать под рукавом стихла, как будто мать ее пригасила. Я не знала, что так бывает. Я отвернулась снова и пошла к лестнице. Мне нужно было в комнату, где пахло старыми травами и моим детством. Мне нужно было сесть и написать Дарвену письмо, в котором не будет ни слова о любви.

Комната пахла старыми травами и моим детством, и я села за стол, на котором еще стояла моя чернильница из обожженной глины. Свеча оплыла с одного бока и застыла янтарной коркой. Я разложила перед собой чистый лист, мамин перстень-печатку, перо и корзинку с углем. Думать надо было короткими строчками, иначе перо начнет писать то, чего я не хочу.

Я обмакнула перо и вывела сверху: «Условия». Без обращения. Без «милорд», без «сударь», без «Дарвен». Просто «Условия», и пусть он сам прочтет между строк все, что я о нем думаю.

Первый пункт был про лечебницу. «Ключ от лечебницы, переданный из рук главы рода, с правом проверять реестр, перевязочную, кухонный склад и восточную кладовую по средам и субботам. Право на подпись под расходом трав и ткани. Без права продавать остатки на сторону». Я писала медленно, выводя каждую букву, и слышала, как внизу мать греет воду. Второй пункт был про Литу: «Подмастерье гильдии Эрнвуда Лита Вельт получает направление сроком до конца седмицы, с правом выхода в город и правом практики в лечебнице замка под присмотром Марты или меня». Я подчеркнула «или меня» дважды. Третий пункт был про совет: «Совету не входить в лечебницу без моего ведома. Никаких проверок, никаких ревизий без вызова. Лечебница — не реестр рода, лечебница — моя работа». Я усмехнулась собственному слову «моя» и не стала его вычеркивать.

Снизу скрипнула лестница. Мать несла вторую свечу и кружку с отваром, от которой пахло мятой и полынью. Она поставила кружку у моего локтя, заглянула в лист и ничего не сказала. Только кивнула и вышла, тихо притворив дверь. Я знала, что она не одобряет тон, но и не осудит. Она слишком хорошо понимала цену бумаги без подписи.

Я дописала четвертый пункт, самый короткий: «Без права требовать от меня ночей в замке. Спальня — гостевая, в западном крыле. Ключ у меня». Пятый пункт я вывела отдельно, потому что он был про деньги: «Эконом Бран возмещает восемнадцать серебряных за шесть склянок настойки от лихорадки, списанных Лоттой по его просьбе. Расписка при Торисе, до заката». Я перечитала написанное, и у меня защипало в глазах от света свечи, а не от слез. Я знала, что последний пункт Дарвен не подпишет. Он не любит, когда его эконома выставляют перед дядей. Пусть не подписывает. Пусть задумается, откуда я узнала про настойку.

Внизу хлопнула дверь. Я замерла и прислушалась. Шаги были легкие, торопливые, и я узнала их раньше, чем дверь открылась. Лита вошла босиком, в мокром от росы платье, с царапиной на левой щеке, и остановилась у порога. На щеке запеклась кровь, и я видела, что она ее не смывала нарочно, чтобы я заметила.

— Ты уже написала? — спросила она, глядя на лист.

— Почти, — ответила я. — Сядь.

Она не села. Она подошла ближе, наклонилась над столом, и я почувствовала запах речной воды и лошадиного пота. Она где-то бегала ночью, и от нее пахло так, будто она переплывала ручей.

— Это для него? — спросила она, не дождавшись моего ответа.

— Это для замка, — сказала я. — Для лечебницы.

Она усмехнулась, и усмешка у нее вышла точь-в-точь как у Дарвена, когда он говорил мне о «порядке в доме». Я отложила перо и повернулась к ней.

— Покажи щеку, — сказала я.

Она подставила щеку, и я увидела, что царапина неглубокая, но грязная. Я смочила уголок полотенца отваром из кружки и промокнула рану. Лита поморщилась, но не отстранилась.

— Соль меня звала к себе, — сказала она вдруг.

Рука у меня дрогнула. Я промокнула еще раз, чтобы не выдать лица.

— Зачем?

— Она сказала, что у нее видение. Что в замке скоро будет «общий обед». Что за стол сядет тот, кто сейчас стоит у ворот.

Я перестала промокать. «Общий обед» — это было слово из устава Каэрнов, которым они называли примирительный пир после ссоры. Когда глава рода и его брат, или муж и жена, садились за один стол при свидетелях и ели из одной миски. После такого обеда ссора считалась закрытой, и отказаться от него без причины означало навлечь на себя позор.

— Соль не могла этого видеть, — сказала я. — Она не бывает в замке.

— Она сказала, что в замок придет тот, кто стоит у ворот, — повторила Лита. — И что я должна быть рядом, когда он сядет.

Я отложила полотенце и посмотрела сестре в глаза. У нее были мамины глаза, серые, глубокие, и в них стоял тот же расчет, что и у матери, когда она ставила передо мной тарелку. Лита не хотела ехать к Соль. Лита хотела остаться в замке, где ей дадут платье из восточной кладовой и ключ от комнаты с окном на кряж.

— Умойся, — сказала я. — И ложись. Завтра мы едем в замок вместе.

Она кивнула и вышла, а я снова взяла перо. Внизу страницы, после пятого пункта, я приписала шестой, самый маленький: «Если в замке будет объявлен общий обед, я сяду за стол. Один раз». Я поставила точку, подумала и не стала приписывать «без поцелуев». Это было бы уже слишком.

Я посыпала лист песком, подула и отложила в сторону. За окном сирень качалась от ветра, и я снова стала считать ветки. Насчитала двенадцать. Потом сложила лист вчетверо, запечатала маминым перстнем и положила под подкладку корзины, рядом с подмененной страницей. Пусть до утра полежит вместе с чужими тайнами. Утром я отвезу их обе в замок, и пусть Дарвен сам выбирает, с какой из них начать.

Повозка тряслась на камнях уже второй час, и я считала не ветки за окном, а собственные вдохи, потому что печать под рукавом жгла ровно и сильно, без передышки. Корзина стояла у моих ног, ремень я обернула вокруг щиколотки, чтобы при толчке она не уехала на пол. В корзине лежали запечатанное письмо с условиями, подмененная страница, свернутый вчетверо реестр лечебницы за три года, пучок сухой мяты и две чистые тетради в кожаных обложках. Лита сидела рядом, привалившись к моему плечу, и делала вид, что дремлет. Она не дремала. Я видела, как подрагивали ее ресницы.

Возница, молчаливый мужик из деревни Вельт, обернулся только один раз — спросить, не съехать ли на объезд, потому что дорогу размыло. Я сказала «поезжай как есть», и он кивнул. Печать под рукавом полыхнула так, будто кто-то ткнул в нее раскаленной иглой. Я стиснула зубы и не шевельнулась. Лита приоткрыла один глаз и посмотрела на мою руку. Я убрала руку под плащ. Не хватало еще, чтобы сестра считала мои волдыри и потом пересказывала их матери за ужином.

К полудню мы увидели башни Каэрна. Они торчали из-за кряжа, как три грязных пальца, и я вспомнила, как в первый год брака считала их красивыми. Теперь они напоминали мне о цене, которую дом берет за крышу. На подъезде к воротам возница придержал лошадь. Я спросила, почему он остановился. Он показал глазами на верхнюю стену. Там, у бойницы, стоял Дарвен и смотрел вниз. Не на повозку. На дорогу за повозкой, будто ждал кого-то еще. Потом он перевел взгляд на меня, и я разглядела на его лице ту же усталость, что и три года назад, когда я возвращалась из дома матери с пирогами.

Ворота открыли без окрика. Это было хуже всего — когда замок Каэрн открывал ворота без окрика, значит, внутри уже знали, кто едет, и успели подготовить мне прием. Я спрыгнула с повозки сама, не дожидаясь помощи, подхватила корзину и поправила ремень. Лита соскочила следом, одернула подол и встала рядом со мной, как будто мы всю жизнь ездили в замок вместе. У нее на щеке розовела вчерашняя царапина, и я машинально отметила, что рана не загноилась.

Во дворе пахло холодным камнем и конюшней. Марта ждала у крыльца, и я обрадовалась ей так, как не радовалась никому в этом доме. Она стояла, скрестив руки, в переднике, перепачканном мукой, и вид у нее был такой, будто она не спала всю ночь. Рядом, на почтительном расстоянии, переминался Брин с ведром чистой воды. Он посмотрел на меня, потом на Литу и отвернулся, делая вид, что считает лошадей.

— Госпожа, — сказала Марта, и в голосе у нее было столько невысказанного, что я поняла: что-то случилось до нашего приезда.

— Говори, — сказала я.

— Общий обед, — выдохнула она. — На закат. Лорд объявил утром, совет не возражал. За стол сядет он и та, что вернулась.

Я переложила корзину в другую руку и посмотрела на верхнюю стену. Дарвен уже ушел с бойницы. Там, где он стоял, осталось только светлое пятно на камне.

— Кто будет за столом? — спросила я.

— Торис, Инара, я, Брин, — Марта замялась. — И та девочка, которую вы не знаете.

Я почувствовала, как печать под рукавом дернулась. Лита рядом вцепилась в мой локоть и прошипела «какая девочка», но я не ответила, потому что в этот момент дверь замка открылась и на крыльцо вышла Инара. На ней было серое платье с серебряной вышивкой по вороту, волосы убраны под сетку с жемчугом, и от нее пахло чужими духами — сладкими, тяжелыми, как в часовне. Она посмотрела на меня, потом на корзину у моих ног, потом на Литу, и я прочла в ее глазах тот самый расчет, который видела в глазах сестры сегодня утром.

— Добро пожаловать домой, — сказала Инара, и каждое слово у нее было отглажено, как монета. — Лорд ждет вас в малой зале. Он просил передать ключ лично.

Она протянула мне связку ключей на серебряном кольце. Я посмотрела на ключи, потом на Инару, потом на Марту. Марта едва заметно кивнула. Я взяла связку, не коснувшись руки Инары, и сунула ее в карман плаща.

— Передай лорду, что я буду готова к закату, — сказала я. — И пусть к этому времени в зале не будет ни одной лишней миски. Я не сяду за стол, где считают, кому сколько положить.

Инара улыбнулась так, словно я сказала ей комплимент, и ушла обратно в замок. Марта посмотрела ей вслед и сплюнула в сторону.

— Девочка, — повторила я.

— Внучка Брана, — тихо сказала Марта. — Привезли вчера ночью. Говорят, она племянница покойной жены лорда.

Я почувствовала, как печать обожгла мне запястье до самого локтя. Я посмотрела на корзину у своих ног, на ключи в кармане, на Литу, которая все еще держала меня за локоть, и поняла одну простую вещь: за «общим обедом» меня будут не приглашать, а раздевать — снимать с меня кожуру гостьи слой за слоем, пока под ней не останется то, что они смогут предъявить совету как доказательство моей вины. И единственный способ этого не допустить — сесть за стол первой, на своих условиях, и не дать им рта раскрыть.

— Лита, — сказала я, — пойдем. Нам нужно переодеться.

Глава 5. Письмо из архива

Ключница Марта встретила меня в дверях кладовой, как будто я пришла красть собственные банки с пустырником. Руки у нее были мучнистые, фартук завязан крест-накрест, и она даже не подвинулась, пока я не показала ей записку Ланна.

— Делай как знаешь, — прочитала она вслух, поджала губы и посторонилась ровно на ширину корзины.

Я вошла, и пахнуло старым воском, засохшей мятой и чужим одеколоном — резким, сладковатым, явно не из замковой аптеки. Сначала я решила, что это Дарвен, но потом поняла: духи тянулись не от моего рабочего места, а от восточной полки, где раньше лежали мои личные коробки. Кто-то трогал их. Кто-то перебирал.

Полка была сдвинута на палец вправо, и на краю синей обложки остался отпечаток пудры — светлый, перчаточный. Я погладила пальцем след и тихо выругалась. В моей лечебнице рылся кто-то, кому не лень было снимать перстень, чтобы не оставлять клейма, но лень было надеть чистые перчатки. Пудра лежала на моих вещах, и этого хватило.

На полу под полкой валялась оброненная катушка ниток, а рядом — обрывок тонкой бумаги, явно вырванной из реестровой книги. Я подняла его, поднесла к окну. Половина строчки: «…выдано по списку лорда…» Остальное оборвалось по сгибу. Мелким, наклонным почерком, каким у нас в замке никто не писал, кроме покойного казначея. Или кого-то, кто очень старался быть на него похожим.

Я знала, что нельзя оставлять улику на полу. Знание пришло раньше страха, потому что страх я себе запретила еще в повозке. Сунула обрывок под подкладку корзины, поверх мяты, рядом с подмененной страницей договора, и почувствовала, как корзина стала тяжелее не на бумагу — на ответственность.

В дверях заскрипело. Я не обернулась сразу — закрыла замок, проверила засов, сосчитала про себя до трех. Потом обернулась.

Лотта стояла в коридоре с полотенцем через плечо, волосы выбились из-под платка, и лицо у нее было такое, будто ей предстоит отвечать за чужой долг. Она смотрела не на меня — на корзину, на мою руку с ключом, и я видела, как она быстро прикидывает, сколько я уже успела пересчитать.

— Госпожа, — сказала она, и слово у нее вышло таким же жестким, как у Инары.

Я ничего не ответила. Просто вышла, заперла дверь своим ключом, повесила связку на пояс и пошла к лечебнице. Мне нужно было записать, сколько пузырьков с настойкой от лихорадки стояло на полке и сколько стоит сейчас. Шесть штук. Восемнадцать серебряных, которых в кассе кладовой уже не было. Это был счет, который Бран оплатит до заката, если не хочет, чтобы совет узнал, куда уходили деньги.

— Лотта, — окликнула я, не оборачиваясь. — Пирожки с требухой сегодня с уличной продажи, как обычно?

Она замерла. Я услышала, как она втянула воздух.

— Госпожа, вы же понимаете, что у кухни своя смета, — сказала она, но голос у нее дрогнул.

— Своя, — согласилась я. — Вот и давайте по ней и жить. Завтра я буду проверять реестр муки и масла. Марта подтвердит.

Лотта промолчала, и в этом молчании я услышала ровно то, что хотела: она уже поняла, что пирожки кончились. Я не стала дожидаться, пока она выдавит извинение. У меня не было на это ни времени, ни желания.

В лечебнице было холодно. Окна запотели, на столе стояла миска с водой, в которой плавала марля, забытая кем-то с вечера. Я вылила воду, протерла стол, поставила на огонь медный таз для повязок. Руки у меня не дрожали, и это было, пожалуй, самое странное открытие за утро. Я думала, что после ночи, проведенной в дороге, после крови на рукаве и печати, пульсирующей второй веной, я буду разбита. А я стояла в своей лечебнице и точно знала, какой пузырек взять первым.

Ланн появился без стука, когда я заворачивала второй рулон. Он положил на край стола сложенный вчетверо лист — копию старой записи реестра, сделанную его рукой, мелкой и точной, с двумя подписями: лекарь, принимавший роды, и кто-то из совета под словами «выдано по списку лорда». Вторая подпись была почти нечитаемой, но я узнала наклон. Торис.

Ланн смотрел на меня, не мигая. Я знала, что он не скажет ни слова, пока я сама не спрошу. Спросить я не могла: за дверью топтался Брин с ведром, за стеной Лотта гремела сковородой, а в коридоре пахло одеколоном, который я не носила три года. Я спрятала копию в корзину, поверх мяты, и прижала ее ладонью. Под подкладкой теперь лежало три листа, и каждый стоил чьей-то головы.

— Проверь, — сказала я Ланну. — Сначала проверь. Потом решим.

Он кивнул и ушел, оставив на столе отпечаток влажного пальца.

Я села за стол, открыла синюю тетрадь и записала первое: «Среда, утро. Шесть склянок настойки от лихорадки списаны Лоттой по просьбе эконома Брана. Восемнадцать серебряных. Подмена пустырника дешевой травой — три мешка за последний месяц. Итого к возврату: двадцать четыре серебряных». Подняла голову и посмотрела на дверь, за которой слышались шаги.

Это была моя лечебница, мой реестр, моя работа, и впервые за три года я точно знала, с чего начну завтра.

Брин заглянул в дверь, не постучав, и у него в руках было ведро с водой, в которой плавала щепка. Я кивнула на лавку у стены, он поставил ведро, вытер ладонь о штаны и остался стоять, как будто ждал, пока я разрешу ему дышать.

— Закрой дверь, — сказала я. — Сядь. Слушай.

Он сел на край лавки, колени свесил, руки положил на колени, и я видела, как у него дернулся подбородок. Ему было лет четырнадцать, может, пятнадцать. Подмастерье из приюта Каэрнов, сирота, который считал, что если будет молчать и таскать воду, его оставят в покое. Не оставят. Его первым спросят, когда совет захочет найти, кто открыл дверь Марте.

— В среду, — сказала я, — в лечебницу придут дети из деревни. Я буду принимать бесплатно. Ты подашь воду, поможешь снять повязку, подашь бинт. Если кто спросит — ты помогаешь мне, потому что Марта попросила. Понял?

Он кивнул, но глаза у него метнулись к двери.

— Госпожа, — сказал он, и у него дрогнул голос, — а если узнают, что я был?

— Узнают, — согласилась я. — Но ты был по моему приказу, а не по своей воле. Это разница. Эту разницу я запишу в тетрадь и подпишу. Спорить со мной совет не сможет, а с тобой — сможет. Поэтому слушай меня и не геройствуй.

Он сглотнул, но кивнул еще раз. Я поставила перед ним миску, налила воды из ведра, положила сухой бинт.

— Покажи, как ты мотаешь повязку.

Он начал мотать. Руки у него были ловкие, пальцы цепкие, и я впервые подумала, что из него может выйти лекарь, если его не сожрут раньше. Я смотрела на его руки и думала о том, что через год-два совет спросит, чей он, и кому-то очень захочется, чтобы он оказался сыном Дарвена от случайной связи. Мне нужно было, чтобы к тому времени у него было свое имя, своя подпись, своя тетрадь.

— Хватит, — сказала я, когда он затянул третий виток. — Вот так и будешь. Среда, суббота, с утра.

Он спрятал бинт в карман и вышел так же тихо, как вошел. Я посмотрела ему вслед и подумала, что в этом замке все ходят на цыпочках, потому что боятся разбудить чужую тайну.

В дверь постучали. Я не сразу ответила — прижала ладонь к корзине, проверила, плотно ли закрыта подкладка. Под подкладкой лежало три листа, и каждый стоил чьей-то головы. Только после этого я сказала:

— Открыто.

Вошла Марта, и с ней был Дарвен.

Он остановился у порога, как будто не рассчитывал, что я буду здесь. Я увидела, как он скользнул взглядом по корзине, по моей руке, по тетради, и я намеренно не закрыла страницу. Пусть смотрит. Пусть видит, что я считаю. В этой лечебнице я — казначей, и он мне не начальник.

— Госпожа, — сказала Марта, и голос у нее был ровный, хозяйский, — Лорд Каэрн принес бумагу для Литы.

Дарвен шагнул вперед и положил на стол сложенный втрое лист. Я не взяла его сразу — сначала посмотрела на него. Лицо у него было то же, что вчера: бледное, с тенью у рта, как будто он не спал. На воротнике — запах чужих духов, сладковатый, с нотой полыни. Не моих. Я не носила такие три года.

Я развернула бумагу. Это было направление для Литы в гильдию Эрнвуда, с печатью Дарвена, с датой, с подписью. Срок — до конца недели. Значит, он не забыл. Значит, он все-таки сделал то, что обещал у лечебницы вчера.

— Хорошо, — сказала я, и это прозвучало ровнее, чем я хотела. — Спасибо.

Он не ушел. Он стоял у стола и смотрел на мою руку — левую, с печатью, которую я привычно прятала под рукавом. Я не убрала руку, не спрятала, не отодвинулась. Просто продолжила писать в тетради: «Среда, утро. Брин — подсобный, Марта подтвердит. Лита — направление в гильдию до конца недели».

— Ты не отдашь мне ключ, — сказал он тихо, и это не было вопросом.

Я подняла голову.

— Ключ от лечебницы, — уточнила я, — я получила по решению совета. Ключ от кладовой мне дала Марта, с твоей запиской. Если у тебя есть возражения — напиши их в реестр, и я учту.

Он чуть двинул подбородком, и я увидела, как у него сжалась челюсть. Я знала эту его складку — у рта, слева. Она появлялась, когда он злился на себя, а не на меня. Когда он понимал, что я права, и злился от этого.

— Не возражений, — сказал он. — Я хочу знать, что ты едешь к матери.

Я отложила перо.

— Да, — сказала я. — Еду. Сегодня после обеда. Вернусь к вечеру. Если совету нужна моя подпись по реестру — пусть присылают записку, я распишусь завтра.

Он посмотрел на меня, как будто хотел сказать что-то еще, но передумал. Я видела, как он подбирает слова, как он их роняет, как он злится, что у него не получается. Дарвен умел командовать, умел молчать, умел приказывать. Он не умел просить.

— Возьми повозку, — сказал он наконец.

— У меня есть ноги, — ответила я, и он отвернулся, и я увидела, как у него на скулах проступил румянец.

Марта кашлянула.

— Госпожа, — сказала она, — я соберу вам с собой пирог и термос. Дорога нынче скверная, грязь по ступицу.

— Спасибо, Марта, — сказала я. — С мятой, если есть.

Она кивнула и вышла. Дарвен остался. Он стоял у стола, и я видела, что он смотрит на корзину, и я знала, что он чувствует запах моей мяты и старой кожи, и что ему хочется спросить, что я храню под подкладкой. Он не спросит. Он никогда не спрашивает, он приказывает, а приказать мне он сейчас не может.

— Я поеду, — сказала я. — Если что-то случится — пришли записку через Брина, не через совет. Совет пусть пишет в реестр.