Развод с драконом не отпускает

Марта ушла. Ланн задержался, постоял у двери, и я видела, что он хочет сказать что-то еще. Губы у него дрогнули, но он только постучал пальцем по косяку, словно передал привет, и вышел. Я слышала, как за дверью он тяжело, привычно выдохнул, так немые выдыхают после того, как стерпели чужой разговор.

Я села за стол и раскрыла синюю тетрадь. Первая строка: «Шесть склянок настойки от лихорадки, списаны Лоттой по просьбе Брана, числятся за лечебницей, на деле проданы на сторону». Число, цена за склянку три серебряных, итого восемнадцать. Ровно столько мать просила за два месяца пансиона Литы. Я приписала внизу мелко: «Совпадение». Потом подумала и взяла слово в скобки, чтобы потом не забыть, откуда оно.

За окном послышались шаги в коридоре. Я узнала эту поступь тяжелее, чем хотела признавать. Дарвен вошел без стука, и от него пахло дымом, чужими духами и холодным камнем. Я не подняла голову. Цифры в моей тетради требовали ровного дыхания, а он мог его сбить одним своим присутствием у стола.

— Под направлением стоит твоя печать, — сказал он и положил на край стола свернутый лист. — Срок до конца недели.

— Спасибо, — ответила я ровно. — Поставлю на полку, как только закончу реестр. Заодно припишу расход, чтобы совет видел, куда ушли деньги.

Он помолчал. Под его взглядом печать на левом запястье тонко потянуло вверх, к его ладони. Я машинально прижала руку к столбу стула.

— Ланн рассказал тебе про склянки, — сказал он не вопросом.

— Ланн, — ответила я, — рассказал мне то, что должен был рассказать по работе. Склянки списаны под твоей росписью в реестре Брана. Если Бран узнает, что я считаю его записи, он прибежит жаловаться Торису. Торис напомнит совету, что я гостья, и попросит меня не лезть в хозяйственные книги. Я отвечу, что лечебница это мое хозяйство, а не его. Тогда совет вспомнит, что без твоей личной печати под моим направлением Лита в гильдию не попадет. И вот мы с тобой там, где сейчас стоим, только уже втроем, с Торисом на подхвате.

— Ты снова торгуешься, — сказал он тихо. — Прямо как тогда.

— Тогда я торговалась за постель и за ключи от чуланов. Теперь за сестру и за реестр. Это дешевле, поверь.

Он отошел к окну и остановился у стеллажа, где по его росписи три месяца назад должны были стоять склянки с тинктурой. Я видела, как он посмотрел на пустую полку, и как у него дрогнул угол рта. Запах чужих духов от его ворота смешался с моими сухими травами, и у меня свело горло. Я отвернулась к тетради и дописала строку: «Шесть склянок, цена восемнадцать серебряных, заменить за счет Брана, либо за счет тех, кто их подписал».

— Бран заплатит, — сказал Дарвен, не оборачиваясь. — Я прикажу эконому вернуть долг до утра. Завтра деньги принесу тебе лично.

— Зачем тебе нести их мне лично? — спросила я, не оборачиваясь. — Ты можешь оставить у Марты.

Потому что если он положит передо мной деньги, его пальцы окажутся рядом с моими, и печать на мне отзовется. Это знала я. Это знал он. Это знал, наверное, и коридор за дверью, по которому сейчас тихо прошла Лотта. Я слышала, как она замедлила шаг возле лечебницы и прибавила его снова, у самой кухни.

— Чтобы совет видел, что я распорядился, — ответил он. — Бумагу положу на твой стол при Торисе. Он любит считать чужие деньги, пусть считает.

Я кивнула, не поворачиваясь. Он стоял у стеллажа, и запах его чужих духов все еще держался на моей полке. Я ждала, когда он уйдет. Не из страха, не из гордости, из обычного хозяйского расчета: пока его нет в лечебнице, я могу спокойно дописать в тетради имя того, кто их подписал. А имя там стояло, кривое, торопливое, Ланн его разобрал по буквам в своей записке, и оно совпадало с тем, что стояло в книге дома под росписью за выдачу шести склянок.

— Иди, — сказала я наконец. — Ланн наверху ждет тебя с ключами от кладовой. Если задержишься, он будет стучать пальцем по косяку, и весь дом решит, что у нас тут заседание.

Он хмыкнул, тихо, чуть хрипло. Почти по-человечески. Это была та интонация, которую я когда-то любила. Теперь она осталась чужим украшением на чужом голосе.

— До утра, — сказал он и вышел.

Я дождалась, пока его шаги стихнут в коридоре, и аккуратно подняла свернутый лист с его печатью. Бумага была плотная, с водяным знаком рода, и от нее пахло его чернилами. Я положила лист под двойное дно корзины, рядом с медной пряжкой, и сверху прикрыла пучком сухой мяты. Потом вернулась к тетради и дописала внизу, на полях, кривым от злости почерком: «Подпись Дарвена на направлении Литы. Получена. Срок до конца недели. Следующее, вытрясти из Брана восемнадцать серебряных, пока он не побежал к Торису жаловаться».

За окном падал мокрый снег. Марта вернулась с реестром, стукнула ведром у порога и глянула на меня. Я кивнула ей и показала глазами на пустую полку. Она все поняла без слов. Мы принялись за работу молча, как делают женщины, которых разучили плакать по чужим заботам.

К вечеру я пересчитала все, что осталось от прежних запасов. Двенадцать рулонов сукна, восемь рулонов тонкой шерсти, четыре связки льна на бинты. Для приема детей из деревни этого хватит на восемь средних приемов, потом нужно будет либо ткать самим, либо идти к Марте за добавкой. Я знала, что добавка будет, потому что после того, как Инара выйдет от Ториса, совет начнет искать, к чему придраться, и ткань станет первой строчкой в их списке. Значит, к тому времени у меня должна быть готовая ведомость, где каждый лоскуток расписан.

Ланн появился перед закатом. Он вошел боком, как всегда, когда в комнате было слишком много света, и положил на край стола маленький кожаный тубус, перевязанный шнуром. Брин тут же подхватил ведра и вышел, не дожидаясь кивка. Когда дверь закрылась, Ланн развернул шнур и вытряхнул из тубуса сложенный вчетверо лист.

Я развернула. Это была копия старой записи из реестра, сделанная его рукой, ровной, без нажима. «Нерис Вельт, двадцать восемь монет, зима, кровь после родов». И ниже, другой рукой, торопливой и незнакомой: «выдано по списку лорда».

— Чья это подпись? — спросила я тихо.

Ланн показал пальцем на верхнюю строчку. На записи стояла подпись лекаря, который принимал у меня те самые роды три года назад, тот самый, что потом исчез из замка. Под «выдано по списку лорда» стояла другая подпись, мелкая, неразборчивая. Ланн обвел ее пальцем и показал на меня, потом на запись, потом на дверь кабинета.

Я поняла. Подпись под «выдано по списку лорда» была не его. Она принадлежала кому-то из старейшин. Это означало, что лекарь действовал не один. У него был заказчик.

Я сложила лист обратно, спрятала в тубус, тубус убрала под подкладку корзины. Ланн смотрел на меня, и я видела в его лице ту самую усталость, которая бывает у людей, слишком долго молчавших не по своей воле.

— Спасибо, — сказала я. — Ты понимаешь, что теперь будет.

Он кивнул. Потом написал на клочке бумаги, крупно, печатными буквами: «Не говори ему. Сначала проверь».

— Проверю, — ответила я. — Но если совет узнает раньше, чем я соберу остальное, ты первый уйдешь из замка. Я не смогу тебя защитить.

Ланн чуть улыбнулся, первый раз за все время, что я его знала. Улыбка была короткая, как вспышка. Он вышел так же боком, как вошел.

Я осталась одна. Корзина у моих ног стала тяжелее на одну бумажку и на одну правду. Теперь я знала, что лекарь, подписавший заключение о мертворожденном наследнике, работал не один. У него был заказчик из совета. Заказчик, чья подпись стоит под выдачей лекарств.

Это меняло все. Это значило, что совет не просто закрыл глаза на подмену. Совет заказал подмену. И если заказчик сидит в совете до сих пор, он знает, что я вернулась, и он знает, что я копаю.

Я заперла лечебницу, спрятала ключ и пошла к матери. Печать на запястье грелась ровно, почти по-дружески, как будто одобряла, что я наконец-то делаю правильную вещь.

Мать сидела на кухне у печки и кормила Литу пирогом с луком. Сестра была босиком, с расчесанными мокрыми волосами, и посмотрела на меня так, будто я вошла не в свой дом, а в чужой.

— Ты была у него, — сказала мать вместо приветствия. — В доме Каэрна.

— Я была в лечебнице, — ответила я. — Это разные вещи.

— Для совета это одно и то же, — мать подвинула мне тарелку с пирогом. — Садись. У меня есть полынь и счет.

Я села. Пирог был горячий, с тонкой корочкой, и пах так, как пахнет только в этом доме. Мать налила отвар, и мы молча пили, пока Лита делала вид, что читает письмо от подруги по гильдии.

— Они сказали, — начала мать, — что без рода Каэрн сестру через неделю переведут в полевые лазареты. Это значит, что она уедет на границу, в гарнизон, где зимой нет крыши, а лекарь один на сотню. Она там до весны не доживет, Нерис. Я не пугаю, я считаю.

— Я знаю, — сказала я. — Я сегодня получила направление для нее. С печатью главы рода. Срок до конца недели.

Мать поставила чашку.

— Значит, ты вернулась.

— Я вернулась в лечебницу, — поправила я. — Это разные вещи, мама. Я не простила. Я считаю.

— Торис вчера прислал записку, — сказала мать тихо. — Через мальчишку от кухарки. Спрашивал, выпила ли ты записку Ланна про аконит. Я не знаю, что это за аконит. Я не знаю, зачем ты глотаешь чужие записки. Но если совет узнает, что ключник тебе пишет, тебя выгонят.

— Пусть узнает, — сказала я. — Пусть узнает, что я считаю их реестр. Пусть узнает, что я знаю, кто подписал выдачу лекарств для моих родов. Пусть узнает, что у меня есть направление для Литы и ключ от лечебницы. Они думали, что я уеду. Я не уехала. Я вернулась первой.

Мать долго на меня смотрела. Потом встала, поцеловала меня в висок и налила еще отвару. Лита подняла голову от письма и впервые за вечер посмотрела на меня без расчета, а просто так.

— Ты сегодня будешь ночевать здесь? — спросила она.

— Нет, — ответила я. — Я сегодня буду ночевать в лечебнице. Утром у меня прием первой смены, а совет не любит, когда лекарь опаздывает.

Мать не стала спорить. Она знала, что если я решила, значит, посчитала. Я поцеловала сестру в макушку, взяла корзину и вышла в темноту.

Корзина глухо звякнула о косяк, когда я входила в лечебницу. Медная пряжка больно кольнула запястье, и я по привычке переложила ношу на другое плечо. Замок на двери оказался старый, ржавый на стыке, но ключ вошел ровно, с тем тихим щелчком, который я помнила по прежней жизни. Внутри пахло пылью, сухой травой и тем особенным каменным холодком, каким пахнут пустые комнаты, где давно не варили зелий. Марта уже поставила на стол свечу, и при ее свете я разложила тетрадь, достала чистый лист и начала писать.

«Дети из деревни. Прием по средам и субботам. Утром, пока Брин таскает воду. Если совет спросит, отвечу, что учу сестру Литу педиатрии. Это правда. Лита действительно будет учиться. Если совет пойдет против, это будет публичный спор. Пусть объяснят крестьянам, почему их детям нельзя перевязать обожженную руку. Я думаю, совет выберет тишину».

Теон пришел на рассвете, постучал в дверь лечебницы не кулаком, а костяшкой согнутого пальца, как стучал мой отец, когда не хотел будить мать. Я не спала, но голос мне пришлось вытащить из горла, в нем было слишком много ночи.

— Открыто.

Он вошел с двумя глиняными мисками, накрытыми чистой тряпкой, и с маленьким глиняным же кувшином, от которого пахло медом и чем-то горьковатым, наверное полынью. Поставил все это на край стола, не глядя на мою койку, не глядя на корзину у изголовья. Посмотрел на каменный пол, на полку с пустыми склянками, на огарок свечи, и я поняла, что он считает то же, что считала я.

— Я не за пирогом пришел, — сказал он, и голос у него был другой, не такой, как в зале у очага. Там он говорил с людьми, которые его не слышат. Здесь он говорил со мной. — Я пришел спросить, что ты будешь делать с детьми.

— Лечить.

— Лечить кого. Я про совет. Они не разрешат.

— Разрешат. Им придется объяснять матерям, почему не разрешили. Это стоит дороже, чем согласие.

Он кивнул, не потому что согласился, а потому что понял ход мысли. Я подвинула к нему чистый лист и огрызок карандаша, который нашла в ящике стола. Он посмотрел на них как на ножи.

— Зачем.

— Потому что у меня не хватит рук. У меня корзина, у меня печать, у меня совет послезавтра. У меня нет никого, кто умеет держать ребенка так, чтобы тот не дергался, когда я накладываю повязку. Ты умеешь. Ты держал Брина, когда ему снимали швы с обожженного плеча, и он не пикнул.

Теон медленно положил руки на стол. У него были широкие ладони, с въевшейся в кожу золой по линиям жизни, и я впервые подумала, что он, наверное, всю зиму провел у печи в кузнице. Не в замке, не при Инаре, не при Торисе. У своей печи.

— Я не пойду к совету, — сказал он.

— Тебе и не надо. Ты придешь в лечебницу в среду к третьему колоколу. Принесешь чистую тряпку и теплой воды. Если совет спросит, скажешь, что принес воду для матери с грудничком, который живет в твоем конце деревни. Это правда, если в твоем конце деревни есть мать с грудничком. Если нет, скажешь, что ошибся домом. Не ври, просто не договаривай. Совету хватит.

Он выдохнул. Я видела, как у него опустились плечи, и поняла, что он не хотел идти к совету не потому что боялся, а потому что не знал, как себя вести, если совет разрешит. Он всю жизнь был при доме, но не в доме. Ему проще было остаться при кузне.

— Я приду, — сказал он наконец.

— Тогда ешь. Это твое.

Он посмотрел на миску. В ней была та самая каша с луком, которую Лотта продавала на сторону, но сегодня без гнилой записки в книге. Я откусила хлеб. Хлеб был простой, без масла, и от него пахло печью и солью, и я подумала, что это, наверное, единственный кусок хлеба в замке, в котором нет политики.

Тут в коридоре послышались шаги. Не слуги, не Марта, не Брин. Походка была тяжелая, ровная, такая, от которой чуть подрагивает каменный пол. Я встала, не дожевав, и прикрыла корзину рукой. Теон поднялся тоже и встал у стены, между мной и дверью, не потому что хотел защитить, а потому что не успел придумать, куда деть руки.

Дверь открылась. На пороге стоял Дарвен.

Он был без сюртука, в одной рубашке с расстегнутым воротом, волосы мокрые после омовения, на левом запястье желтый длинный синяк, который я заметила вчера и не спросила. На костяшках правой руки содрана кожа до капли. Он посмотрел на меня, потом на Теона, и я видела, как у него чуть сузились глаза, но он не сказал ни слова про кузнеца у моей стены.

— Я принес записку, — сказал он, — не от меня. От Ланна. Он не мог войти сам.

Я протянула руку. Он положил на мою ладонь сложенный вчетверо лист, и его пальцы, холодные после умывания, на секунду задержались на моих. Я не отдернула руку, потому что у меня под рукой была корзина, а записку нужно было взять обеими руками, потому что она была сложена мокро от его пальцев и грозила развернуться. Он это понял и убрал руку.

Я развернула записку на столе, подвинув миску с кашей. Почерк был другой, не Дарвенов, не Ланнов. Я такой раньше не видела. Крупные ровные буквы, с нажимом на первой, как у человека, который пишет левой рукой по привычке.

«Госпожа Вельт. В реестре родов записано, что в ночь на четырнадцатое число месяца Ворона из хозяйственной кладовой было выписано два фунта аконита и один фунт чемерицы. Запись сделана от имени лекаря. Аконит не применяется при живом плоде. Чемерица применяется для остановки родов. Если вы поймете, что это значит, я прошу вас сжечь эту записку. Ланн».

Я перечитала дважды. Чувствовала, как под ремешком корзины медленно разгорается тонкая полоска тепла, не боль, не волдырь, просто тепло, как будто печать услышала мое имя и ответила.

— Дарвен, — сказала я, — ты это прочитал.

— Да.

— И ты принес это мне.

— Да.

Я посмотрела на него. Синяк у рта уже почти сошел, но новый, на запястье, был свежий, и я подумала, что он, наверное, ударил кулаком по стене после того, как прочитал. У него было такое лицо, какое бывает у мужчин, когда они узнают, что их использовали не как мужа, а как печать в чужом договоре.

— Кто выписывал аконит, — спросила я.

— В записке стоит подпись лекаря. Лекарь у нас был один, Горт, он умер прошлой зимой.

— Тогда кто подделал его подпись.

Дарвен не ответил. Он смотрел на мою руку, на которой лежала записка, и я видела, как он считает про себя. Потом сказал:

— Я не подписывал выписку. Я был в отъезде.

— Значит, совет.

Он кивнул, очень коротко, не глядя на Теона, но как будто через стену.

Я сложила записку обратно вчетверо и убрала в корзину поверх трав, не под подкладку. Потом подумала и переложила под подкладку, к подмененной странице договора. Две бумаги легли рядом, и я почувствовала под рукой, как у меня сжимается горло.

— Дарвен, — сказала я, — если я предъявлю это совету, Торис скажет, что я подделала записку.

— Поэтому я принес ее сам, — ответил он. — При свидетеле.

Тут он впервые посмотрел на Теона. Не как на кузнеца, не как на человека при доме. Как на свидетеля. Теон выпрямился у стены, и я видела, как у него побелели костяшки на сжатых кулаках, но он не сказал ни слова. Он не умел говорить при Дарвене, и от этого молчания в маленькой лечебнице стало тесно.

— Теон, — сказала я, — ты слышал, что он сказал.

— Слышал, — ответил кузнец.

— Тогда повтори совету, если спросят.

Он кивнул. Дарвен отвернулся и пошел к двери, и я видела, как он идет тяжело, не так, как ходят люди, которые хотят уйти, а так, как ходят люди, которые не знают, куда поставить ноги. У двери он остановился, не оборачиваясь.

— Я буду на совете до тебя, — сказал он. — Если что-то пойдет не так, я уведу их разговором.

— Куда уведешь, — спросила я, — если они не захотят.

— Уведу, — повторил он и вышел.

Я послушала, как его шаги стихают в коридоре, и села обратно на табурет. Левое запястье грелось ровно, и я впервые не стала проверять, не вздулся ли волдырь. Просто сидела и ела холодную кашу, пока Теон стоял у стены и молчал, и это молчание было мне нужно больше, чем любое обещание.

Я положила записку сушиться, потом сложила вчетверо и убрала в корзину под подкладку. Не ему. На стол в кабинете. Он найдет, когда будет один. Мне не нужно было видеть его лицо, когда он прочтет. Мне нужно было, чтобы у него не было повода сказать «я не знал».

Левое запястье грелось ровно, тонким теплом, не болью. Печать не возражала, пока я занималась своим делом. Она возражала, когда я чувствовала на себе его взгляд через три стены.

Я задула свечу и легла на узкую койку в углу, прямо в платье. Корзину поставила у изголовья, обхватив медную пряжку рукой. Если ночью кто-то войдет, я услышу, как звякнет пряжка, раньше, чем скрипнет дверь. Это было мое место, и я больше не собиралась его отдавать.

Глава 4. Общий обед

Я положила бинт на каменный стол, и запах полыни ударил в нос сильнее, чем нужно. Слух ходил по замку третий день, и от него несло так, будто кто-то забыл на кухне мокрую тряпку. Лечебница пахла мятой и дымом, дверь была приоткрыта, и я слышала шаги Брина в коридоре. Он таскал воду с утра и не сказал мне ни слова. Сейчас я разложила на полке три банки с мазью от ожогов и считала про себя, чтобы не сорваться на крик.

Утром у ворот стоял Ивар с перевязанной рукой, мальчишка из кузни. Он обварил запястье кипятком, кожа слезла полоской, и я уже знала, что без чистой повязки ему до вечера не дотянуть. Я подозвала его, он вошел, не поднимая глаз, и сел на табурет у стены. Я разрезала старый рукав его рубахи, смочила ткань холодным отваром ромашки и приложила к ожогу. Он дернулся, но руки не отнял.

— Дыши, — сказала я. — Больно будет до ночи.

Он кивнул, и я заметила, что у него на шее, под воротом, темнеет синяк, похожий на отпечаток чужого кулака. Я не спросила, кто поставил. Знала. В замке сейчас так: кто не успел встать у стены, того прикладывают о стену.

Дверь открылась шире, и я почувствовала, как из коридора тянет чужими духами. Инара. За ней стояла Лотта с подносом, на подносе стоял кувшин и две чашки. Я не повернулась. Я продолжала бинтовать руку Ивара, ровно, виток к витку, и ждала, пока она заговорит первой.

— Госпожа, — сказала Инара, и голос у нее был мягкий, как масло на горячей сковороде. — Мы принесли вам поесть. Вы с утра ничего не брали в рот.

Я промолчала, затянула узел на повязке и отрезала лишнее. Ивар встал, поклонился неловко и вышел мимо Инары, не глядя на нее.

— Спасибо, — сказала я Лотте, не Инаре. Лотта поставила поднос на стол и отступила. Инара осталась стоять у двери, и я почувствовала, как она смотрит мне на руки. Я не отвела взгляд.

— Я слышала, — сказала она, — что вы открываете прием для детей из деревни. По средам и субботам. В зале совета об этом уже говорят.

— Я открываю прием, — ответила я, — потому что лечебница должна работать, а не стоять пустой. Если совет хочет мне запретить, пусть пришлет бумагу с печатью. Не с пересудом.

Она улыбнулась, и улыбка у нее была как у кошки, которая видит, что мышь еще не добежала до норы.

— Бумага будет, — сказала она. — Дядя Торис сказал, что без одобрения совета ни одна гостья не распоряжается хозяйскими запасами. А вы распорядились: ткань, мазь, перевязка.

— Ткань выдала Марта по записке Дарвена. Мазь я сварила из своих трав. Перевязка — это моя работа.

Я подвинула к ней синюю тетрадь, которая лежала на столе, и открыла первую страницу.

— Вот реестр, — сказала я. — Каждая банка, каждый лоскут, каждый виток бинта. Подписано. Если совет хочет проверить, пусть пришлет проверяющего. Я работаю не из их сундука, я работаю из их дома.

Она посмотрела в тетрадь, и я увидела, как у нее дрогнули ресницы. Она не ожидала, что я отвечу не слезами, а счетом. Я закрыла тетрадь и положила руку поверх нее.

— Передайте дяде, — сказала я, — что у меня есть ключ от лечебницы. Не от его кармана. И что если он хочет забрать ключ, пусть пришлет Дарвена. Сам. Без вас.

Она отступила на шаг, и в глазах у нее мелькнуло что-то, что я не сразу разобрала. Не злость. Хуже. Уважение, смешанное с обидой. Она развернулась, и каблуки у нее стукнули по каменному полу два раза, четко, как удары молотка. Дверь закрылась. Лотта осталась.

— Госпожа, — сказала она тихо, — они хотят, чтобы вы уехали.

— Я знаю, — ответила я. — Поэтому я и еду к матери.

Я допила отвар, который она принесла, и поставила чашку на поднос. В коридоре послышались шаги. Я узнала их раньше, чем увидела: тяжелый шаг, от которого чуть подрагивала полка с банками, и запах дыма, холодного камня и тех же чужих духов, что только что стояли в дверях. Я не повернулась. Я знала, что если повернусь, он увидит, как у меня сжимается горло.

Он вошел, и я услышала, как он остановился у порога. Не подошел к столу, не сел. Стоял.

— Ты вернулась, — сказал он, и голос у него был тот самый, первого года брака, усталый и низкий, от которого у меня в груди что-то дрожало, как струна, натянутая слишком туго. — И заварила мазь.

Я не ответила. Я подняла с пола корзину, проверила, на месте ли подкладка, и пошла к двери. Мимо него. Близко, но не касаясь. Я почувствовала, как печать на запястье нагрелась, и кольцо под рукавом стало жечь. Я не остановилась.

— Ужин в общем зале, — сказал он мне в спину. — Совет хочет видеть тебя за столом.

Я дошла до поворота и только там остановилась. У меня дрожали пальцы. Я сжала их в кулак и пошла дальше, к выходу, к повозке, к матери, у которой в кухонном шкафу лежала коробка с документами, а в коробке — детская рубашка тонкого полотна с гербом Вельтов. Я должна была доехать до ночи.

Повозка тряхнула на колдобине, и я проснулась от собственного стона. Печать горела под рукавом ровным жаром, как утюг, забытый на столе. Я перехватила корзину покрепче, проверила ремень и прижала ее к животу. Под подкладкой лежала страница договора, и я чувствовала ее сквозь ткань, как маленькую кость.

Возница, молчаливый мужик в драной шапке, обернулся на мой стон и тут же отвернулся. Он не хотел знать, почему у бывшей жены лорда идет кровь из-под манжета и пахнет железом. У него были свои заботы: лошадь хромала на левую заднюю, и он придерживал вожжи так, будто нес живую рыбу.

Я допила воду из фляги, завинтила пробку и посмотрела на свои руки. Под ногтями темнела полынь, на левом запястье расплывалось бурое пятно, и я не стала его прятать. Если кто спросит, скажу, что порезалась о край корзины. Полуправда, которой здесь верят.

Дом Вельт стоял на пригорке, кривой, обросший сиренью, с покосившимся навесом над крыльцом. Я узнала его раньше, чем увидела трубу. Из трубы тянулся дым, жидкий, ленивый, и я поняла, что мать уже сварила свой утренний отвар. Она всегда варила его сразу, как только просыпалась, и всегда с тем же расчетом: чтобы хватило на меня, если я приеду.

Я сошла у калитки, поблагодарила возницу монетой и постояла, пока повозка не скрылась за поворотом. Потом вошла.