Развод с драконом не отпускает

Он кивнул, и в этом кивке было что-то новое, чего я не видела три года назад. Не покорность. Не согласие. Просто признание, что я — в этом доме, в этой лечебнице, за этим столом — человек, с которым считаются.

Он ушел. Я посидела минуту, глядя на закрытую дверь, и подумала, что это был первый раз за три года, когда он ушел, а я не почувствовала облегчения. Только усталость и странную пустоту в груди, как будто оттуда вынули что-то, что я привыкла считать своим.

Я записала в тетрадь: «Среда, утро. Дарвен принес направление для Литы. Срок — до конца недели. Духи — не мои. Ключ не отдавать. Поездка к матери — сегодня после обеда».

Потом закрыла тетрадь, сунула ее в корзину поверх мяты, поверх трех листов, и пошла к Марте за пирогом.

За окном кто-то топтался в коридоре, и я не стала оборачиваться. У меня была работа, и она впервые за три года была моей.

Дорога обратно к дому матери заняла половину дня. Возница, молчаливый человек с обветренным лицом, не спросил, зачем меня несет в Вельты, и от этого стало чуть легче. Я сидела в повозке, корзину держала между колен, и под подкладкой лежали три листа, копия записи реестра и направление для Литы. Пальцы сами сжимали медную пряжку, и я чувствовала, как под рукавом тянет печать — не жжением, а глухим теплом, как будто кто-то приложил к запястью горячий камень и забыл убрать.

К дому Вельт мы подъехали, когда солнце уже сползло за кряж. Мать вышла на крыльцо раньше, чем я успела спрыгнуть. Она посмотрела на меня, на корзину, на мою руку и не стала обнимать. Только кивнула и забрала термос.

— Лита в комнате, — сказала она тихо. — Она знает, что ты приехала, и делает вид, что не ждет.

— Пусть делает вид, — ответила я.

Мы прошли в кухню. На столе стоял вчерашний суп, хлеб, и кружка с остатками полыни. Мать налила мне чай, села напротив и ждала. Она умела ждать так, что любой вопрос казался лишним. Я вытащила из корзины копию записи реестра, разложила на столе и придавила пальцами, чтобы не скользила.

— Читай, — сказала я. — Только медленно.

Она надела очки, подвинула свечу ближе. Я смотрела, как она шевелит губами на строчке «выдано по списку лорда», как ее пальцы замирают на чужой мелкой подписи под лекарской строкой. Она не подняла голову, но я увидела, как побелели костяшки.

— Это его рука, — сказала она наконец. — Ториса. Я узнаю эту подпись. Он так подписывал все хозяйственные листы, когда Дарвен был в отъезде. Мелкий крючок внизу, и хвостик вправо.

Я кивнула. Я и сама уже догадалась, но мне нужно было услышать это вслух.

— Что это значит, — мать подняла на меня глаза, — что лекарь, который принимал у тебя роды и записал мертвого ребенка, делал это не по приказу Дарвена. Он делал это по списку Ториса. А Дарвен узнал правду через три года, когда совет уже вынес тебе приговор.

— Значит, — сказала я, — совет знал с самого начала. Не Дарвен — совет. Торис заказал запись, чтобы спрятать настоящие роды и продать Дарвену новый союз. А когда родилась дочь и ее отняли у меня под предлогом «мертворожденной», им нужно было только, чтобы я молчала и ушла.

Мать сложила руки на столе, и я увидела, что у нее дрожат пальцы.

— Где она, — спросила она. — Где девочка. Ты знаешь.

— Нет, — сказала я. — Пока не знаю. Ланн дал мне копию и попросил сначала проверить. Я проверяю. Это первый след, мама. Не последний.

Она откинулась на спинку стула и прижала ладонь к губам, как делала, когда мне было пять и я спросила, почему отец не вернулся с войны. Потом она заговорила — ровно, тихо, как будто решала, что можно сказать, а что нет.

— Когда тебя привели в лечебницу после родов, — сказала она, — тебя несли через черный ход, и свидетелей было трое: лекарь, Торис и Марта. Марта потом рассказывала мне, что ребенок кричал. Громко. Она сказала, что такого крика она в жизни не слышала. Потом в коридоре стало тихо, и ей сказали, что ребенок родился мертвым.

— Ты не пошла проверять, — сказала я. Это не был вопрос.

— Меня не пустили, — ответила она. — Мне сказали, что по уставу мать нельзя впускать в лечебницу раньше третьего дня. Так написано в уставе для чужих родов. Я чужая, Нерис. Я — мать жены, но я — Вельт, и я не Каэрн.

Я отложила копию реестра и аккуратно положила поверх нее направление для Литы.

— Значит, — сказала я, — когда я завтра приеду в замок, я положу эту бумагу на стол Торису и попрошу объяснить, по какому праву он подписывал лекарские списки, не имея печати главы рода. И я потребую, чтобы совет собрался в полном составе, включая Дарвена. И я спрошу вслух, кому он отдал мою дочь.

Мать посмотрела на меня. В глазах у нее было то, что я не видела три года — не жалость, не страх, а та самая ярость, которая однажды в этом доме заставила ее выгнать лекаря, посмевшего назвать Литу «неродовитой».

— Ты уверена, — спросила она.

— Да, — сказала я. — Я три года молчала, потому что мне сказали, что ребенок умер, и я поверила. Теперь у меня есть подпись, и есть голос, и есть направление для Литы в гильдию, которое я не отдам обратно. Я войду в совет, потому что без меня совет не сможет купить молчание у Марты. А Марта не продаст, я знаю.

В дверях скрипнуло. Лита стояла босиком на пороге, в ночной рубашке, и смотрела на мою корзину. Я не стала прятать бумагу. Она уже не ребенок. Она — почти лекарь, и я не имею права врать лекарю.

— Что это, — спросила она.

— Твоя сестра, — сказала мать, не оборачиваясь, — нашла доказательство, что у нее родилась дочь и что дочь спрятали от совета. Не умерла.

Лита стояла очень тихо. Я видела, как она переводит взгляд с меня на мать, с матери на корзину, и как у нее меняется лицо — медленно, как у человека, который считал, что знает правила, и вдруг увидел, что правила были нарисованы мелом на мокром полу.

— Ты вернешься, — сказала она наконец, и это был не вопрос. — Ты вернешься в замок и потребуешь ее обратно.

— Да, — сказала я. — И ты поедешь со мной, потому что у тебя есть направление в гильдию, и я не собираюсь оставлять тебя здесь одну, когда в замле будут рыться в архивах.

Лита сглотнула, потом кивнула. Мать встала, обошла стол и впервые за этот вечер прижала меня к себе — коротко, крепко, по-мальчишески. Я вдохнула запах полыни и хлеба, и у меня впервые за три года защипало в носу.

— Поешь, — сказала она мне в висок. — Дорога длинная, а ты еще не села.

Она отстранилась, забрала у меня корзину и понесла к печке. Я слышала, как она ставит чайник, как шуршит чугунная заслонка, и подумала, что завтра утром я сяду в повозку не одна, а с младшей сестрой, у которой есть направление в гильдию и имя, которое я не дам стереть совету.

Ночь в доме Вельт пахла иначе, чем в замке. Здесь пахло печкой, мокрой шерстью и тем хлебом, который мать пекла по средам, когда у отца был выходной. Я лежала на узкой кровати у стены и слышала, как за перегородкой возится Лита, как скрипит сундук, как она что-то шепчет себе под нос, перебирая вещи. Корзина стояла у меня в ногах, под рукой, и я клала ладонь на двойное дно каждый раз, когда печать на запястье тянуло обратно к замку.