О снеге, клыках и звёздном свете

Гунн ждала их у входа. Всё та же — прямая, как копьё, с факелом в руке, хотя рассвет уже занимался над пиками и в факеле не было нужды. Её лицо было непроницаемым, но Инга видела: Гунн разглядывает их. Разглядывает одежду, позы, расстояние между ними. И делает выводы.

— Обычай не был соблюдён, — произнесла Гунн. Это был не вопрос. Это был приговор.

Инга почувствовала, как внутри поднимается знакомая волна гнева. Она сдержала её — сдержала с трудом, — и шагнула вперёд, оказавшись между Вальгардом и хранительницей.

— Это не обычай, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, но в нём был лёд. — Это пережиток. Древний, как камни, на которых стоит наш клан, но от этого не менее бессмысленный. Мы прошли через совет, через предательство, через кровь. Мы скрепили союз словом — перед старейшинами, перед вожаком, перед Беленой. И если Белена не видит этого, если ей нужно, чтобы женщину брали силой, чтобы она благословляла только насилие, — значит, я не знаю свою богиню.

Гунн побледнела. Её губы сжались в тонкую линию, а пальцы, державшие факел, чуть заметно дрогнули.

— Ты говоришь кощунственные вещи, наследница, — произнесла она. — Обычай скрепляет союз плотью. Без этого союз неполон. Совет узнает.

— Пусть узнает, — ответила Инга. — Я отвечу перед советом. И перед отцом. И перед Беленой, если она захочет выслушать. Но не перед тобой.

Она повернулась к Вальгарду, ожидая, что он скажет что-то — или промолчит, как всегда. Но он посмотрел на Гунн, и в его янтарных глазах мелькнуло что-то твёрдое.

— Наследница права, — сказал он. — Союз скреплён. Словом и кровью. Кровью моего друга, погибшего под вашей крышей. Кровью предателя, которую прольют сегодня. Если этого мало для богов — пусть боги скажут сами.

Гунн перевела взгляд с него на Ингу и обратно. Что-то в её лице изменилось — не смягчилось, нет, но стало другим. Она как будто впервые увидела их вместе — не как двух людей, которых заставили провести ночь в одном доме, а как союзников.

— Я доложу вожаку, — сказала она наконец. — А он решит.

— Докладывай, — ответила Инга.

Она отвернулась и пошла прочь. Вальгард последовал за ней. Они шли рядом — не касаясь друг друга, но вместе, и в этом было что-то новое. Что-то, чего не было вчера.

Поселение просыпалось.

Рассвет уже поднялся над восточными пиками, и его серый, холодный свет заливал каменные переходы, выхватывая из темноты детали: трещины в кладке, закопчённые своды, первые фигуры людей, выходящих из домов. В кузницах разводили горны — Инга слышала, как запели меха, как застучали первые молоты, ещё неуверенно, будто просыпаясь. Пахло дымом, углём и раскалённым металлом. Этот запах был ей знаком с детства. Он был запахом дома.

Она не стала предлагать завтрак. Мысль о еде в доме ритуалов вызывала у неё глухое отторжение — она не хотела, чтобы хоть что-то связывало её с этим местом, с этим обрядом, с этой ночью, которую она так и не приняла. Голод был, но он был далёким, приглушённым, как боль от старой раны. Потом. Всё потом.

Они шли через поселение, и люди, встречавшиеся им на пути, останавливались. Инга ловила обрывки взглядов: любопытство, осуждение, уважение, страх. Кто-то кланялся, кто-то просто уступал дорогу. Двое воинов у кузницы — молодые, из тех, что ещё не нюхали настоящей крови, — замолкли при их приближении и проводили их глазами. Служанка с корзиной белья посторонилась, прижавшись к стене. Даже дозорный на стене, сменявшийся с поста, замер на мгновение, прежде чем отвести взгляд.

Все уже знали. Слухи в горах распространялись быстро — быстрее, чем ветер. Ночной совет, отравление, арест, суд, приговор. И дом ритуалов. Конечно, дом ритуалов. Инга не сомневалась, что к утру весь клан будет обсуждать, соблюдён ли обычай. Она не знала, что именно будут говорить, и ей было всё равно. Пусть говорят. Это не имело значения. Значение имело только то, что будет дальше.

Она думала об Улле.

Где-то там, в своих покоях, под стражей, Улла ждала рассвета. Ждала своей участи. Ждала того, что будет дальше. И Инга не могла пойти к ней — не сейчас, не перед казнью. Да и что бы она сказала? «Прости, что отправляю тебя к степным»? «Прости, что не могла спасти тебя иначе»? «Прости, что я не лучшая сестра»?

Нет. Эти слова ничего не значили. Улла не нуждалась в извинениях. Ей нужен был шанс. И Инга дала ей этот шанс — пусть не такой, какого она заслуживала, но всё же шанс.

Она снова и снова прокручивала в голове вчерашний суд. Берг, зачитывающий приговор. Старейшины, кивающие. Улла, стоящая на коленях. И своё вмешательство — резкое, неожиданное, но единственно правильное. Изгнание. Или степные. Или смерть. Выбор был невелик. И Инга выбрала то, что могла.

Она думала о том, каково это — быть Уллой. Быть мягкой в мире, который ценит только твёрдость. Быть доверчивой среди тех, кто видит в доверии слабость. Быть нежной среди камня и стали. Улла не выжила бы в изгнании — Инга знала это так же твёрдо, как то, что камень холоден. Она не умела сражаться. Не умела выживать в одиночку. Не умела быть безразличной. В изгнании она бы погибла — медленно, мучительно, без свидетелей. А так — так у неё был шанс. Пусть призрачный, пусть зыбкий, но шанс. И Инга цеплялась за этот шанс, как за последнюю нить.

«Лучше ли?» — спросила она себя. Бросив косой взгляд на Вальгарда. Она обрекала сестру на похожую судьбу.. На ту, от которой сама была готова убежать.

Она не знала ответа. Она могла только надеяться. И этого, наверное, было достаточно.

Они проходили мимо кузницы, когда Вальгард замедлил шаг.

Инга остановилась и посмотрела на него. Он стоял, глядя на кузнецов — на то, как они работают с металлом. Его лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас выражало что-то похожее на интерес. Не праздный, не поверхностный — настоящий, глубокий интерес человека, который понимает, на что смотрит.

— Ты хочешь остановиться, — сказала Инга. Это был не вопрос.

Вальгард перевёл на неё взгляд и кивнул — коротко, скупо.

Инга ничего не ответила. Она просто осталась стоять рядом, глядя на кузницу вместе с ним. Кузнец — старый, с обожжёнными руками и седой бородой, заплетённой в косу, чтобы не мешала, — как раз вынимал из горна раскалённую заготовку. Металл был оранжевым, почти белым в центре, и когда кузнец поднёс его к наковальне, по всей кузнице разнёсся звон — низкий, протяжный, вибрирующий. Это был голос серебряной стали. Той самой, что слушалась только горных.

Вальгард смотрел, как молот опускается на раскалённый металл, как летят искры, как сталь постепенно обретает форму. Инга искоса разглядывала его лицо и видела: он не просто смотрит. Он запоминает. Он изучает. Он понимает.

И это нравилось ей. Даже больше, чем она готова была признать.

Она думала о том, как использовать это. Его интерес к металлу, к кузнецам, к серебряной стали. Может быть, когда-нибудь это станет козырем в её руках. Может быть, она сможет предложить ему нечто, что заинтересует его больше, чем меч. Может быть, она уже сейчас, сама того не желая, делала это — позволяя ему стоять здесь, смотреть, впитывать.

— Хочешь попробовать? — спросила она неожиданно для себя.

Вальгард повернулся к ней. В его янтарных глазах мелькнуло удивление — мимолётное, почти неуловимое.

— Нет, — ответил он. — Я не кузнец. Я воин.

— Воин, который понимает металл, — сказала Инга. — Это редкое сочетание.

— У нас в лесу мало металла. То, что есть, — ценим.

Инга кивнула. Она снова посмотрела на кузницу, на кузнеца, на раскалённую сталь. И подумала о том, что Вальгард — не просто чужак. Он — человек, который умеет смотреть. Который умеет молчать. Который умеет видеть суть вещей. Это было… неожиданно. И это было ценно.

Она перевела взгляд на мальчика, который стоял у кузницы — сын кузнеца, по виду, — и с открытым ртом смотрел на Вальгарда. Огромный лесной волк, наследник Шепчущих Листьев, стоял посреди их поселения и смотрел на кузнецов. Мальчик не мог отвести глаз. Инга заметила, что Вальгард тоже приметил его. На мгновение их взгляды встретились — огромный воин и маленький мальчик, — и Вальгард чуть заметно кивнул. Мальчик покраснел и спрятался за угол. Инга смотрела на это и думала: дети не боятся его. Они смотрят с любопытством, не со страхом. И это тоже было… неожиданно?

— Идём, — сказала она. — Нас ждут.

Они пошли дальше — мимо кузниц, мимо домов, мимо людей, которые провожали их взглядами. Впереди, за поворотом, был гостевой дом. Инга не знала, зачем идёт туда, но шла. Ей нужно было увидеть Хьярти. Ей нужно было убедиться, что он жив. Ей нужно было понять, чем всё обернётся.

— Как твой друг? — спросила она, не оборачиваясь.

Вальгард помолчал. Потом ответил:

— Не знаю. Не был у него с ночи.

Инга кивнула. Она ожидала этого ответа. Вальгард оставил друга на попечение своих людей и пошёл в дом ритуалов, потому что таков был обычай. А теперь, наутро, он не знал, жив ли Хьярти, пришёл ли он в себя, дышит ли сам. Инга подумала о том, каково это — не знать. Каково это — оставить друга на грани и уйти.

— Мы идём к нему, — сказала она. — Я хочу увидеть всё своими глазами.

Вальгард остановился. Инга тоже. Она повернулась и встретилась с ним взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — не удивление, не благодарность. Скорее — вопрос. Как будто он не ожидал, что она захочет пойти.

— Ты хочешь спросить, «зачем»? Потому что он — гость моего клана, — ответила Инга. — Потому что его отравили под нашей крышей. Потому что я хочу знать, выживет ли он.

Вальгард смотрел на неё долго. Потом кивнул.

Они вновь двинулись к гостевому дому. Путь шёл через узкий переход, вырубленный в скале, и тени здесь были гуще, чем на главных путях.

Дверь гостевого дома была тяжёлой, обитой железом, потемневшим от времени, — такой же, как все двери в этом каменном поселении. Инга толкнула её и вошла, и первое, что ударило в лицо, — запах. Он был сложным, многослойным, и в нём смешивались вещи, которые не должны были смешиваться: дым очага, сушёные травы, чистый снег, принесённый на чьих-то сапогах, — и поверх всего этого, тонкой, почти неразличимой плёнкой, — запах смерти. Не тот, что бывает на поле боя, — резкий, железный, кричащий. Другой. Тихий. Въедливый. Такой, какой остаётся в помещении, где кто-то умер несколько часов назад, и смерть ещё не ушла до конца, всё ещё прячется в углах, в швах шкур, в трещинах камня, и ждёт.

Инга знала этот запах. Она чувствовала его раньше — когда умирали собратья, когда хоронили воинов, павших на перевалах. Она не боялась его. Но он ей не нравился. Он был как липкая паутина, которую невозможно снять с лица: прикасаешься, а она всё равно остаётся.

Внутри было тепло. Очаг горел ровно, и его пламя было низким, спокойным, почти бездымным — так топят те, кто умеет беречь дрова и не хочет, чтобы дым мешал раненому. Свет от очага падал на каменные стены, на шкуры, разложенные на полу, на низкий стол у окна, на котором стояли глиняные миски, кувшин с водой, пучки сушёных трав, перевязанные нитями, и маленький котелок с отваром, от которого шёл пар — горький, терпкий, пахнущий полынью. Всё здесь было по-другому, чем вчера рассказывала Люта. Исчезли осколки разбитой чаши, исчезли пятна крови, исчез разлитый запах вина, смешанный с желчью. Кто-то тщательно убрал комнату, вымыл пол, перестелил шкуры. Но запах смерти остался. Он въелся в камень, в дерево, в ткань — и никуда не делся.

Инга огляделась внимательно, как оглядывают поле боя перед тем, как ступить на него. Её взгляд скользил по стенам, по полу, по предметам — и отмечал каждую деталь. В углу, у дальней стены, где вчера лежало тело Арнвида, было пусто. Но пустота эта была обманчивой. Инга видела её — видела не глазами, а тем, что дремало под кожей, тем, что она старалась не будить без необходимости. В этом углу было холоднее, чем в остальной комнате. Не намного — на долю градуса, на толщину волоса, — но холоднее. И оттуда, из этого угла, исходил запах — не тот, что она почувствовала, войдя, а другой, более глубокий, более древний. Так пахнет земля, в которой похоронен кто-то, кто умер не своей смертью.

Инга заставила себя отвести взгляд. Она не хотела смотреть на этот угол. Она не хотела думать о том, кто там лежал.

Она перевела взгляд на ложе.

Хьярти лежал на шкурах, укрытый до груди. Его лицо было обращено к потолку, глаза закрыты, и в неверном свете очага он казался не живым, а вырезанным из бледного камня. Рыжие волосы разметались по меху, как потускневшее пламя, — вчера они горели, как осенние листья, а теперь были тусклыми, почти бурыми. Веснушки на носу и щеках, которые при жизни делали его лицо озорным, сейчас выглядели как тени на серой коже. Его грудь поднималась и опускалась — слабо, едва заметно, — и каждое дыхание давалось ему с трудом, будто воздух был густым, как вода, и не хотел входить в лёгкие.

Рядом с ним, на низкой скамье, сидел Эйнар. Старый следопыт выглядел так, как и должен был выглядеть человек, не спавший всю ночь: глубокие тени под глазами, заострившиеся скулы, серебристая щетина, проступившая на щеках. Его пальцы, узловатые и скрюченные, размеренно растирали в каменной ступке какие-то травы — зверобой, узнала Инга по запаху, тысячелистник, что-то ещё, горькое и резкое. Он не поднял головы, когда она вошла, — только кивнул, коротко, не отрываясь от работы. Но Инга видела: он заметил её. И принял её присутствие.

У стены, вполоборота, стоял Гуннар. Инга никогда не видела его так близко — в зале совета он стоял у дальней стены, и она могла только догадываться о его размерах. Теперь, в тесноте гостевого дома, он казался ещё больше — гора мышц, обтянутая тёмной туникой, с ладонями, способными, наверное, раздавить череп виверне. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было серым от усталости. Под глазами залегли тени, а в самих глазах — тёмных, глубоких — стояло то, что Инга редко видела у воинов: тоска. Не горе, не ярость — именно тоска, тихая, глухая, всепоглощающая. Гуннар смотрел на Хьярти, и в этом взгляде было столько боли, что Инга на мгновение отвела глаза.

Вальгард уже стоял у ложа. Он не сел, не коснулся друга — просто стоял, огромный, неподвижный, как скала, и смотрел. Его лицо ничего не выражало — маска, вырезанная из камня. Но Инга знала: эта маска — не пустота. За ней скрывалась буря. Та самая буря, которую он носил в себе с той минуты, как понял, что его друга отравили. Он не говорил. Не задавал вопросов. Просто стоял и смотрел.

— Жив, — произнёс Гуннар хриплым голосом, обращаясь, кажется, больше к Вальгарду, чем к Инге. — Дышит сам. Но не просыпается. Эйнар говорит, яд ещё в крови.

Инга подошла ближе. Отбросив формальности — все эти поклоны, приветствия, слова, которые полагалось говорить наследнице, входящей к гостям, — она опустилась рядом с ложем, на корточки, и пристально посмотрела на Хьярти. Его лицо было спокойным, но в этом спокойствии не было жизни. Оно было как замёрзшее озеро — гладкое, неподвижное, но под поверхностью скрывалась тьма.

Она протянула руку и коснулась его лба.

Кожа была холодной. Не ледяной, как у трупа, — но холодной. Такой холодной, как будто из него вытянули всё тепло, как вытягивают воду из колодца. Инга отдёрнула пальцы, но ощущение осталось — ощущение холода, который шёл не снаружи, а изнутри. Из самой глубины его тела. Из того места, где яд всё ещё делал своё тёмное дело.

И тогда она почувствовала это.

Её сила. Та самая, что проснулась в ней на хребте, в ту ночь, когда она впервые обратилась не по своей воле. Та, что потом пульсировала в ней на совете, когда она выхватывала клинок. Та, что она так старалась запереть, спрятать, забыть. Сейчас она снова шевельнулась — не по приказу, а сама, как зверь, почуявший добычу. Или, может быть, как зверь, почуявший раненого собрата.

Инга закрыла глаза.

Мир вокруг неё изменился. Она больше не видела глазами — она видела чем-то другим, тем, что жило глубже зрения, глубже слуха, глубже всех обычных чувств. И этим внутренним зрением она увидела: Хьярти был полон холода. Холод был повсюду — в его лёгких, в его крови, в его костях. Он был как ледяная река, разлившаяся по всему телу, и эта река не давала жизни вернуться. Инга видела её — тёмную, вязкую, такую непохожую на тот холод, что жил в ней самой. Её холод был чистым, горным, пахнущим снегом и ветром. А этот — ядовитым, мёртвым, пахнущим плесенью и тлением.

Она могла это убрать.

Эта мысль пришла неожиданно — и не как мысль, а как знание, как уверенность, которая не требовала доказательств. Она могла убрать этот холод. Вытянуть его, как вытягивают занозу из раны. Вобрать в себя — или, нет, не вобрать, а рассеять, растворить, как солнечный свет растворяет иней. Это было опасно. Это было неправильно. Это была та самая сила, которую она поклялась не использовать на людях. Но сейчас, глядя на серое лицо Хьярти, на его посиневшие губы, на его слабо вздымающуюся грудь, — она не колебалась.

Она положила ладонь ему на грудь — туда, где билось сердце, медленно, неровно, как сломанные часы. Закрыла глаза. И позвала.

Холод отозвался. Не сразу — он был упрямым, этот холод, он не хотел уходить. Но Инга была сильнее. Она была холодом сама. Она знала его, как знают старого врага, ставшего частью тебя. И она потянула — осторожно, мягко, но неумолимо, — потянула эту ледяную реку из тела Хьярти, вбирая её в себя, в свой собственный холод, в ту бездну, что жила у неё под сердцем.

Это было больно. Холод из тела Хьярти был чужим, враждебным, он сопротивлялся, царапался, кусался, как загнанный в угол зверь. Инга стиснула зубы и не отступила. Она чувствовала, как холод входит в неё — тонкой струйкой, как вода в трещину, — и растворяется в её собственном холоде, как капля чернил растворяется в океане. Она чувствовала, как её ладонь на груди Хьярти становится ледяной — но под этой ладонью, под кожей, под костью, начинало теплеть.

Она не знала, сколько это длилось. Может быть, мгновение. Может быть, вечность. Время потеряло смысл, как теряет смысл всё, когда ты погружаешься в себя. Она слышала только биение его сердца — сначала слабое, прерывистое, как шёпот, — а потом всё более ровное, всё более сильное. Она чувствовала, как его кровь снова становится тёплой, как жизнь возвращается в его тело, как лёд отступает, тает, уходит.

А потом Хьярти вздрогнул.

Инга отдёрнула руку, как от ожога. Её сердце колотилось где-то в горле. Её дыхание стало частым, поверхностным. Она открыла глаза и увидела: Хьярти смотрит на неё. Его глаза — зелёные, как весенняя трава, — были мутными, расфокусированными, но они были открыты. Он моргнул — раз, другой, — и его губы шевельнулись, будто он пытался что-то сказать.

— Хьярти! — Гуннар рванулся к ложу, и его огромные ладони сомкнулись на плечах друга. — Хьярти, ты слышишь меня?!

Хьярти снова моргнул. Потом его взгляд сфокусировался — сначала на Гуннаре, потом на Эйнаре, потом на Вальгарде. И наконец — на Инге. Он смотрел на неё долго, слишком долго, и в его глазах было что-то, что она не могла понять. Не благодарность. Не удивление. Скорее — узнавание. Как будто он видел её раньше — не здесь, не сейчас, а где-то ещё. В каком-то ином месте.

— Ты… — прошептал он, и его голос был хриплым, как скрип старой двери. — Ты тёплая.

Инга не ответила. Она встала — ноги дрожали, но она заставила их держать её, — и отступила от ложа. Её лицо было бледным, на лбу выступила испарина. Она чувствовала себя так, будто пробежала перевалы без остановки. Ей нужно было уйти. Немедленно. Пока никто не задал вопросов, на которые у неё не было ответов.

Она повернулась к выходу и встретилась взглядом с Вальгардом.

Он смотрел на неё. Его янтарные глаза были прикованы к её лицу, и в них было то самое выражение, которого она боялась больше всего. Не подозрение. Не страх. Понимание. Он видел. Он чувствовал. И он знал — или догадывался, — что только что произошло.

Инга замерла на мгновение, как зверь, застигнутый светом факела. А потом прошла мимо него, не сказав ни слова, и вышла из гостевого дома.

За спиной она слышала голоса — удивлённые, радостные, взволнованные. Гуннар что-то говорил, Эйнар что-то отвечал, и даже Вальгард, кажется, произнёс несколько слов. Но Инга не оборачивалась. Она шла прочь, и её тень ложилась на камень, и где-то внутри, под слоями льда и дисциплины, её собственная сила тихо, почти беззвучно шептала: «Ты сделала это. Ты спасла его. И теперь ты не сможешь делать вид, что ничего не случилось».

Она шла и думала: Вальгард видел. Вальгард знает. И что это значит — она пока не понимала. Но это пугало её больше, чем всё, что произошло за последние сутки.

Она вышла на каменный переход, и холодный утренний ветер ударил её в лицо. Он пах снегом и дымом — знакомый, родной запах. Инга вдохнула его полной грудью и почувствовала, как дрожь в ногах постепенно утихает. Она остановилась, привалившись к стене, и закрыла глаза. Ей нужно было собраться. Нужно было вернуть себе контроль. Нужно было снова стать наследницей — холодной, собранной, готовой к тому, что ждёт впереди.

Но перед глазами всё ещё стояло лицо Хьярти — его зелёные глаза, его шёпот: «Ты тёплая». И лицо Вальгарда — его янтарный взгляд, в котором она увидела понимание.

Она не знала, что будет дальше. Но одно знала точно: сегодняшний день ещё не закончился.

Часть пятая. Песнь для Смерти.

Хьярти очнулся окончательно. Небо за окном было серым, как старая сталь, и по нему плыли низкие, набухшие снегом тучи. Где-то далеко, на стенах, перекликались дозорные — их голоса, приглушённые расстоянием и ветром, звучали как далёкий пересвист птиц, что покидают горы перед бурей.

Он не просто открыл глаза — он сел. Резко, рывком, как человек, который проспал слишком долго и вдруг понял, что пропустил нечто важное. Голова закружилась, в висках стукнуло, и он на мгновение зажмурился, пережидая приступ дурноты. Перед глазами плыли тёмные пятна, а во рту стоял привкус — горький, терпкий, как будто он жевал полынь. Яд, подумал он смутно. Тот самый, что должен был его убить. Но не убил.

Он улыбнулся — широко, открыто, как улыбался всегда, — так, будто не было ни отравы, ни крови, ни этой проклятой ночи, которая едва не стала последней.

— Ну и ну, — произнёс он хриплым, но уже узнаваемым голосом. — Чувствую себя так, будто меня переехала телега, а потом вернулась и переехала ещё раз. Скажите, я хотя бы умер красиво?

Гуннар, который всё это время сидел подле, вздрогнул и подался немного вперёд. Его лицо, серое от усталости, осветилось — не улыбкой, нет, до улыбки этому великану было далеко, — но чем-то, что очень её напоминало. Его огромные ладони сжались в кулаки — не от гнева, а от облегчения, которое он не умел выразить иначе.

— Ты не умер, — прогудел он. — Ты чуть не умер. Это разные вещи.

— О, Гуннар, — Хьярти покачал головой и поморщился, — не начинай. Я знаю этот тон. Сейчас ты скажешь что-нибудь вроде «мы тут всю ночь не спали» и «ты нас до седины довёл». И будешь прав. И я буду виноват. И мы все обнимемся, как в старых песнях. Только вот без объятий, ладно? У меня рёбра болят, будто по ним прошлись медведем. Или телегой. Или медведем с телегой.

Эйнар оторвался от ступки и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Его лицо, покрытое сеткой глубоких морщин, было спокойным, но есть быть более внимательным — то можно увидеть, что видел только Вальгард: облегчение, спрятанное глубоко, под слоями сдержанности. Эйнар был из тех, кто не показывает чувств. Но его пальцы, сжимавшие пестик, чуть дрогнули, когда Хьярти заговорил.

— Ты должен лежать, — сказал он. — Яд ещё в крови. Тебе нужен покой.

— Покой? — Хьярти усмехнулся, и эта усмешка, кривая, озорная, была такой знакомой, что даже Вальгард, стоявший у края ложа, почувствовал, как что-то внутри него отпускает. — Эйнар, ты меня знаешь. Я и покой — понятия несовместимые. Мы с ним не встречались с тех пор, как мне исполнилось пять зим и я впервые упал с дерева. И, между прочим, с тех пор я отлично обхожусь без него.

Он спустил ноги с ложа и попытался встать. Получилось не сразу — колени подогнулись, и он едва не рухнул, но Гуннар подхватил его одной рукой, как подхватывают щенка. Хьярти был лёгким — слишком лёгким для своего роста, — и великан без труда удержал его.

— Сиди, — приказал он.

— Я должен идти. У меня встреча.

— Какая ещё встреча?

— С моей пустующей желудочной ямой. — Хьярти прижал ладонь к животу и сделал страдальческое лицо. — Слышите? Она воет. Она требует. Она поёт боевые песни. Если я сейчас же не съем что-нибудь — желательно, половину кладовой этого уважаемого поселения, — я умру. И на этот раз по-настоящему.

Гуннар переглянулся с Эйнаром. Старый следопыт вздохнул и махнул рукой:

— Принесите ему похлёбку. И хлеб. И воды. Он прав — если яд не убил, голод добьёт быстрее.

Гуннар вышел. Его шаги, тяжёлые и размеренные, затихли в коридоре, а вскоре вернулись вместе с ним. Он нёс миску — большую, глиняную, от которой шёл пар, — кусок хлеба и кувшин с водой. Похлёбка была густой, из горного ячменя с кусками вяленого мяса, и запах её — сытный, тёплый, домашний — заполнил комнату, перебивая на время горьковатый запах трав.