О снеге, клыках и звёздном свете

— Я… — он замолчал, подбирая слова, как подбирают осколки разбитого сосуда. — Я не должен был. Ты права. Я не слушал.

Он с трудом поднялся — сначала на одно колено, потом на второе, потом на ноги. Его плечо было в крови, рубашка прилипла к ране, и каждое движение отдавалось болью. Он посмотрел на Ингу — и в его глазах было что-то, чего она не ожидала. Смирение. Он признал её правоту. Он признал её силу. И он не пытался оправдываться.

Инга смотрела на него и чувствовала, как внутри неё что-то медленно, очень медленно отпускает. Она всё ещё злилась. Она всё ещё была готова ударить снова, если он сделает хоть одно неверное движение. Но он не делал. Он стоял и признавал свою неправоту. И это — было странно? Она не ожидала от него такого. Она ожидала, что он будет защищаться, оправдываться, может быть, снова нападёт. Но он просто признал. Просто сказал: «Ты права». И это меняло всё.

— Рана глубокая, — сказала она сухо, кивнув на его плечо. — Дай посмотрю.

Он поднял голову и посмотрел на неё. В его янтарных глазах было.. Не благодарность — благодарность была слишком простым словом. Скорее — удивление. Он даже подумать не мог, что после всего, что он сделал, после того, как он едва не взял её силой, она предложит помощь.

— Не надо, — сказал он.

— Надо, — ответила она. — Если рана загноится, ты не сможешь держать нормально меч. Да и завтра казнь. Ты должен быть там. Арнвид должен быть отомщён. Хьярти должен увидеть, что справедливость свершилась. Так что сядь и дай мне сделать то, что нужно.

Вальгард помедлил мгновение. Потом сел на край ложа — тяжёлый, раненный, но уже не опасный. Инга взяла со стола ткань, смочила её в воде — холодной, ледяной, прямо из горного источника, — и подошла к нему. Она опустилась рядом и начала осторожно смывать кровь с его плеча. Рана была глубокой — когти прошли по касательной, но задели мышцу, и кровь всё ещё сочилась, хотя уже не так сильно. Инга работала молча, сосредоточенно, и её пальцы, только что сжимавшие кулак, теперь были почти нежными. Она не смотрела ему в глаза — она смотрела на рану, на свою работу, — но чувствовала его взгляд на себе. Он смотрел на неё. Молча. И она не знала, что в этом взгляде.

Она оторвала полосу ткани от своей старой туники — той самой, серой, которую сняла перед омовением, — и перевязала ему плечо. Узлы вышли тугими, но аккуратными — она умела перевязывать раны, её учили этому.

— Ты сильная, — сказал вдруг Вальгард.

Инга подняла голову и встретилась с ним взглядом. Его янтарные глаза были теперь ясными, чистыми, без тени того затмения, что накатило на него несколько минут назад.

— Я знаю, — ответила она. — А ты — дурак. В следующий раз, когда я скажу «нет», слушай. Иначе, я выпущу не только когти.

Он почти улыбнулся — она увидела, как уголок его губ чуть дрогнул, почти незаметно. Почти.

— Понял, — сказал он.

Инга закончила с раной и отстранилась. Она чувствовала странную смесь усталости, злости и чего-то ещё.. Может быть, облегчения. Может быть, уважения — к нему, за то, что он признал свою неправоту. Может быть, чего-то большего, чему она пока не готова была дать имя.

Она легла на свою половину ложа — на самый край, подальше от него, повернувшись спиной. Он лёг на свою. Между ними было расстояние вытянутой руки — и целая пропасть невысказанного. Тишина повисла в комнате — тяжёлая, но уже не враждебная. В очаге тихо потрескивали угли. Ветер за стенами пел свою бесконечную песню. И где-то далеко, на границе слышимости, перекликались дозорные на стенах.

— Завтра будет трудный день, — сказала Инга. — Казнь. Потом — похороны твоего друга. Потом — всё остальное. Давай просто поспим.

Вальгард ничего не ответил. Но его дыхание постепенно стало ровнее — глубоким, спокойным, размеренным. Она слушала это дыхание и чувствовала, как её собственное сердце замедляется, подстраиваясь под его ритм.

И где-то на границе сна, уже проваливаясь в темноту, она почувствовала, как его рука — осторожно, почти невесомо — коснулась её ладони. Он не сжимал её. Не тянул к себе. Просто коснулся — кончиками пальцев. Как будто спрашивал разрешения. Как будто хотел убедиться, что она ещё здесь. Что она не ушла. Что она не исчезла.

Она не отдёрнула руку. Она позволила этому быть.

Традиция была нарушена. Белена, возможно, отвернулась от этого союза. Но в этот момент, в этой тишине, в этом каменном мешке, где они лежали рядом — не муж и жена, не любовники, не враги, — ей было всё равно. Она закрыла глаза. И уснула.

(Вальгард)

Вальгард вышел из гостевого дома в ночь, Ивар сопровождал его, которая пахла снегом, дымом и кровью — кровью Хьярти, так и не смытой с рук. Он оставил друга на попечение Эйнара и Гуннара — великан всё ещё сидел у ложа, огромный и неподвижный, как скала, — и вышел в темноту, потому что так было нужно. Потому что обычай требовал. Потому что он дал слово.

Он шёл через спящее поселение, и его шаги гулко отдавались в мёрзлой тишине. В голове всё ещё звучали отголоски совета: голос Калле, лживый и скользкий, голос Инги, холодный и острый, как клинок, голос Берга, объявляющий приговор. Серебряный суд. Казнь на рассвете. Арнвид будет отомщён. Но месть — он знал это по опыту — не возвращает мёртвых. Она только не даёт живым сойти с ума.

Он думал об Арнвиде. О том, как тот всегда оглядывался, как его пальцы никогда не замирали, как он пил вино — и как он упал замертво, захлебнувшись кровавой пеной. Вальгард сжал кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Он не мог вернуть Арнвида. Но он мог сделать так, чтобы его смерть была отомщена. И он сделает это. Завтра. На рассвете.

У дверей дома ритуалов его ждала Гунн. Ивар отступил, по одной из узких троп, оставляя лесного гостя. Хранительница стояла, выпрямив спину, с факелом в руке, и её лицо — узкое, с поджатыми губами — было непроницаемым. Она была одета в тёмно-синее платье с серебряной вышивкой, и в свете факела это серебро мерцало, словно иней на камне. Вальгард посмотрел на неё и ничего не сказал. Он вообще редко говорил — слова были для него инструментом, который он использовал только тогда, когда без него нельзя было обойтись. Сейчас в словах не было нужды. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано.

— Наследник лесных, — произнесла Гунн. — Ты должен знать обычай. В нашем клане союз скрепляется не только словом, но и делом. В эту ночь ты и наследница должны возлечь друг с другом, чтобы укрепить связь и зачать потомство. Это не прихоть. Это закон. Если к рассвету обряд не будет завершён, Белена отвернётся от этого союза. Ты понимаешь?

Вальгард слушал её, и каждое слово падало в него, как камень в глубокий колодец — без всплеска, без эха, только тяжесть. В его клане, среди Шепчущих Листьев, такого обычая не было. Когда объявляли пару мужем и женой, близость оставалась личным делом — не обрядом, не обязанностью, не принуждением. Никто не стоял над душой, никто не требовал доказательств, никто не грозил гневом богов. А здесь… здесь от него ждали, что он возьмёт женщину — почти чужую, почти незнакомую, — как берут добычу. Как зверь берёт самку. Это было чуждо всему, во что он верил. Это было противно самой его сути — той, что уважала выбор, уважала волю, уважала право сказать «нет».

Но он дал слово. Он скрепил союз перед советом. И он не мог отступить сейчас. Слишком многое стояло на кону: мир между кланами, жизни его людей. Он не мог всё разрушить из-за того, что какой-то обычай казался ему неправильным. Он поговорит с Ингой. Они найдут выход. Она поймёт — она была разумной, он видел это на совете, в том, как она говорила, как держалась. Они что-нибудь придумают.

— Я понимаю, — сказал он.

Гунн кивнула и протянула руку. Вальгард отстегнул пояс с мечом — старым, верным, прошедшим с ним через перевалы и битвы, — и отдал ей. Меч покинул его с тихим, почти печальным звоном. Потом он снял с плеча перевязь с запасным клинком — тем, что носил на спине, — и тоже отдал. Он чувствовал себя голым без оружия. Почти уязвимым. Словно с него содрали не просто сталь, а часть его самого. Но таков был обычай. В дом ритуалов входят безоружными — и муж, и жена.

— Иди. Она ждёт.

Вальгард толкнул дверь и вошёл.

Первое, что он увидел, — это она.

Инга стояла спиной к нему у стола, в одной нижней тунике, которая едва доходила до середины бедра. Ткань была тонкой, почти прозрачной в свете очага, и он видел сквозь неё очертания её тела — плечи, талию, изгиб бёдер. Её светлые волосы, ещё влажные после умывания, рассыпались по плечам, и капли воды стекали по коже, оставляя влажные дорожки, которые блестели в свете очага. Она подняла руку, проводя тканью по плечу, и он увидел, как мышцы перекатываются под кожей — сильные, тренированные, но при этом удивительно изящные в своём движении. Она была воином. Это было видно в каждом её жесте. Но сейчас, в этой тонкой рубахе, с мокрыми волосами, она была ещё и женщиной. И это сочетание — силы и женственности — ударило его сильнее, чем любой вражеский клинок.

В этот момент что-то внутри него взорвалось.

Он почувствовал это как удар — горячий, тяжёлый, пришедший откуда-то из самой глубины его существа. Его зверь. Его волк. Тот, кого он всегда держал в узде — годами дисциплины, тренировок, самоконтроля. Тот, кто никогда — ни разу за всю его жизнь — не выходил из повиновения. Сейчас этот зверь вырвался из клетки, и Вальгард ничего не мог с этим сделать.

Всё началось с запаха.

Её запах ударил ему в ноздри — не просто запах женщины, а запах самки. Волчицы. Сильной, молодой, готовой к продолжению рода. Он был сложным, многослойным: горная вода, холодная и чистая, — это было первое, что он уловил; дым очага, въевшийся в волосы; травы, которыми она, должно быть, ополаскивала кожу; и под всем этим — она сама. Её собственный, ни с чем не сравнимый запах, который говорил ему больше, чем любые слова. Этот запах проникал в каждую пору его кожи, в каждую клетку его тела, и он чувствовал, как кровь закипает в жилах.

Его зрачки расширились, затапливая радужку чернотой. Ноздри раздулись — он втягивал воздух, как зверь, берущий след. Его тело напряглось — каждая мышца, каждый сустав, каждое сухожилие. Сердце забилось быстрее, мощнее, разгоняя кровь по венам. В висках застучало. В паху — тяжесть, горячая и требовательная, которой он никогда раньше не испытывал с такой силой. Это было не просто желание. Это был зов. Древний, первобытный зов, который не признавал ни законов, ни обычаев, ни слова «нет».

Он смотрел на неё. На её плечи — округлые, с выступающими косточками ключиц. На её спину — прямую, с ложбинкой позвоночника, уходящей вниз, под ткань. На её талию — узкую, переходящую в изгиб бёдер. На её ноги — длинные, сильные, с развитыми мышцами. На её ступни — босые, стоящие на холодном камне. Он видел каждую деталь, каждую чёрточку, каждое движение — и его зверь рычал от голода.

«Моя. Эта самка — моя. Я должен взять её. Я должен обладать ею. Я должен оставить в ней своё семя, чтобы она выносила моих детей. Я должен сделать её своей — сейчас, немедленно».

Это было безумие. Он знал, что это безумие. Он никогда — никогда за всю свою жизнь — не испытывал ничего подобного. У него были женщины — немного, редко, без обязательств. Он удовлетворял потребности тела спокойно, как уголение голода или жажды. Он никогда не терял контроль. Он всегда был хозяином своего зверя, а не наоборот.

Но сейчас зверь был хозяином.

Вальгард замер на пороге, вцепившись в дверной косяк с такой силой, что дерево затрещало. Его челюсти сжались так, что зубы скрипнули. Его ногти впились в ладони — он почувствовал боль, и это помогло, но лишь на мгновение. Он заставил себя отвести взгляд, опустить голову. Он прошёл к ложу и сел на край, уперев локти в колени. Он не смотрел на неё. Он смотрел в пол — на серый камень, на шкуры, на что угодно, только не на неё. Он считал вдохи, пытаясь вернуть контроль.

Но запах никуда не делся. Он висел в воздухе, густой и манящий, проникал в ноздри, в горло, в лёгкие. И зверь внутри — его волк, огромный, бурый, с чёрным подшёрстком, — не желал успокаиваться. Он рычал — низко, утробно, непрерывно. Он требовал. Он метался в клетке, которую Вальгард построил для него годами дисциплины, и эта клетка трещала по швам.

Он услышал, как она подошла. Почувствовал, как она села рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы её тепло коснулось его плеча. Её запах стал сильнее — теперь он был совсем рядом, осязаемый, почти физический. Она заговорила — что-то об усталости, о том, что они оба вымотаны, что можно отложить. Он слышал её голос, но не разбирал слов. Он слышал только звук — низкий, грудной, вибрирующий, — и этот звук отдавался в нём дрожью. Он чувствовал только её присутствие — рядом, близко, слишком близко. Её тепло. Её дыхание. Её запах.

А потом зверь взял верх.

Это произошло мгновенно — как будто кто-то открыл клетку, и волк вырвался на свободу. Вальгард перестал быть собой. Он стал инстинктом. Он стал желанием. Он стал древней, первобытной силой…

Он повернулся к ней — медленно, — и навис над ней. Его руки легли по обе стороны от неё, на шкуры, запирая её в клетку. Его лицо оказалось так близко, что он чувствовал её дыхание на своей коже — горячее, частое, сбивчивое. Его глаза были затуманены — не вином, не ядом, а желанием, которое не оставляло места ни для чего другого.

Он видел её глаза — голубо-серые, расширенные, — и где-то глубоко внутри, в том крошечном уголке сознания, который ещё оставался человеком, он услышал крик: «Остановись! Она сказала нет! Она не добыча!» Но этот голос был тихим, почти неразличимым за рёвом зверя. И зверь не слушал.

Он вжал её в ложе.

Его руки сомкнулись на её запястьях — одна на левом, другая на правом, — и прижали их к меху над её головой. Он чувствовал, как тонкие кости сдвигаются под его пальцами, чувствовал её пульс — быстрый, частый, — бьющийся о его ладони. Его тело навалилось сверху — всей своей огромной тяжестью, — и он ощутил её всю. Её грудь, прижатую к его груди. Её живот, мягкий и тёплый. Её бёдра, разведённые его бёдрами, — он чувствовал их дрожь, их сопротивление. Её ноги, переплетённые с его ногами, — она пыталась вырваться, била пятками по его икрам, но он держал крепко.

Он наклонился ниже и втянул её запах — прямо у шеи, там, где кожа была самой тонкой. Его нос прошёлся по её волосам, по виску, где пульсировала жилка, по щеке, по линии подбородка. По шее — здесь запах был самым сильным, самым концентрированным, и он вдыхал его, как вдыхают воздух после долгого бега, — жадно, глубоко, не в силах насытиться.

Его пальцы на запястьях сжались сильнее. Его бёдра прижались к её бёдрам плотнее, и он ощутил своё возбуждение — твёрдое, как камень, упирающееся в её живот. Он хотел её. Он хотел её так, как никогда никого не хотел. Это была потребность — животная, неконтролируемая, всепоглощающая, которая не оставляла места ни для разума, ни для чести. Он должен был взять её. Должен был обладать ею. Это было сильнее его — сильнее, чем он сам.

Его губы коснулись её шеи — там, где билась жилка. Он почувствовал вкус её кожи — солёный, тёплый, с лёгкой горчинкой. Его язык провёл по ней, пробуя. Его зубы прихватили кожу над ключицей — не сильно, но достаточно, чтобы оставить след. Он метил её. Как зверь метит самку. «Моя, — пульсировало в голове. — Ты моя. Ты принадлежишь мне».

И в этот момент она вырвалась.

Он не ожидал, что у неё хватит сил. Его пальцы соскользнули с её влажного запястья — и в следующее мгновение он почувствовал, как что-то острое, горячее, рвущее вспороло его плечо. Боль пришла мгновенно — резкая, ослепляющая, — и он взревел. Не от боли. От неожиданности. От шока. Этот звук вырвался из самой глубины его груди — низкий, утробный, звериный, — и заполнил комнату.

Он рухнул с ложа на каменный пол, и удар вышиб воздух из лёгких. Он лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как кровь течёт по плечу — горячая, липкая, — стекая по груди, по рёбрам, капая на пол: кап, кап, кап. Он чувствовал, как боль пульсирует в такт сердцебиению, и эта боль была отрезвляющей. Она возвращала его в реальность. Она прогоняла зверя обратно в клетку.

Он слышал её голос — яростный, звенящий, — но всё ещё не разбирал слов. Он смотрел на неё и видел: её когти выпущены, острые, изогнутые, блестящие в свете очага. С них капала его кровь. Её глаза — светлые, почти белые, как лёд на перевале, — смотрели на него с яростью и презрением. Её грудь вздымалась от частого дыхания. Она была прекрасна в своём гневе. Она была страшна. Она была всем, чего он мог желать.

И в этот момент зверь отступил.

Так же внезапно, как появился. Как будто кто-то захлопнул дверь клетки, и волк, рыча, ушёл обратно в темноту. Вальгард почувствовал, как напряжение спадает — медленно, неохотно. Его дыхание выровнялось. Его пульс замедлился. А на смену желанию пришёл стыд. Глубокий, жгучий, всепоглощающий.

Он понял, что сделал. Понял, что едва не переступил черту, за которой нет возврата. Понял, что стал тем, кем никогда не хотел быть, — зверем, который берёт силой. Он посмотрел на неё — на её когти, на её глаза, на её дрожащее от ярости тело, — и почувствовал, что предал что-то важное. Доверие. Уважение. Возможность быть равными.

— Я не хотел… — начал он, но осёкся. Его голос был хриплым, сломленным. Он не знал, что сказать. Слова были бесполезны.

Она кричала на него — и была права. Каждое её слово било в цель. Он не слушал. Он не слышал. Он позволил зверю взять верх. И этого нельзя было исправить.

Он с трудом поднялся — сначала на одно колено, потом на второе, потом на ноги. Плечо горело. Кровь всё ещё текла, заливая тунику и пол, но он не обращал на это внимания. Физическая боль была ничем по сравнению с той, что он испытывал внутри. Он стоял перед ней — израненный, разбитый, — и ждал. Ждал, что она ударит снова. Ждал, что она прогонит его. Он заслужил это.

Но она не ударила. Она не прогнала. Она посмотрела на его плечо, на кровь, на разорванную тунику — и сказала:

— Рана глубокая. Дай посмотрю.

Он не поверил своим ушам. После всего, что он сделал, после того, как он едва не взял её силой, — она предлагала помощь? Это было непостижимо. Это было невозможно. Это было… как она.

Он позволил ей перевязать себя. Сидел неподвижно, пока её пальцы — те самые, что только что выпускали когти, — осторожно смывали кровь и накладывали повязку. Её прикосновения были мягкими, почти нежными, и от этого ему становилось только хуже. Она не должна была быть доброй к нему. Он не заслужил этого.

— Ты сильная, — сказал он.

— Я знаю, — ответила она. — А ты — дурак. В следующий раз, когда я скажу «нет», слушай. Иначе, я выпущу не только когти.

Он почти улыбнулся. Почти.

— Понял, — сказал он.

Они легли на ложе — на разных его половинах, не касаясь друг друга. Тишина повисла в комнате — тяжёлая, но уже не враждебная. Вальгард смотрел в каменный потолок и думал. О том, что произошло. О том, что он едва не сделал. О том, что она — единственная, кто смог так заинтересовать его зверя. О том, что он никогда — никогда — не позволит этому случиться снова. Он скорее умрёт, чем причинит ей вред.

Он протянул руку — осторожно, почти невесомо, — и коснулся её ладони. Она не отдёрнула руку. Она позволила этому быть.

Вальгард понял: она была кем-то, кого он не хотел бы потерять.

Он закрыл глаза.

Часть четвёртая. Утро после.

Инга проснулась от холода.

Очаг в доме ритуалов догорел до углей, и теперь по комнате расползался тот особый, промозглый холод, который бывает только в каменных строениях перед рассветом, когда сама скала, кажется, выдыхает весь накопленный за день жар и остаётся только пустота, только мёрзлая тишина, только серый полумрак. Она лежала, глядя в тёмный потолок, и чувствовала, как холод забирается под шкуры, под тунику, под кожу — медленно, неумолимо, как вода просачивается в трещины. Впрочем, к холоду ей было не привыкать. Она выросла среди камня, и камень всегда был холодным. Он был её колыбелью, её крепостью, её вечным спутником. Другое дело — тишина. Она была непривычной. Слишком глубокой. Слишком… незнакомой. В доме вожака по ночам всегда что-то звучало: далёкие голоса стражи, шаги в коридорах, потрескивание факелов, вой ветра. А здесь, в доме ритуалов, не было ничего. Только тишина. Только камень. Только его дыхание — ровное, глубокое, чужое.

Она повернула голову.

Вальгард лежал на спине, на своей половине ложа. Его лицо было обращено к потолку, глаза закрыты. В неверном предрассветном сумраке черты его казались резче, чем днём: высокий лоб, прямые брови, тяжёлая челюсть. Грудь его поднималась и опускалась в ровном, глубоком ритме. Он спал. Спал спокойно, без сновидений, без тревог. Как человек, которому нечего скрывать. Или как зверь, который знает, что он сильнее.

Инга перевела взгляд на его плечо — то самое, которое она вчера разодрала когтями. Повязка, которую она наложила ночью, сбилась: край её сполз, и из-под ткани выглядывал край раны. Инга прищурилась, вглядываясь. Странно. Она помнила, какой глубокой была рана — когти вспороли кожу и мышцы, кровь хлестала, заливая тунику и пол. Такие раны не заживают за одну ночь. Но сейчас, в предрассветных сумерках, она видела: края раны стянулись. Не срослись, нет, но стянулись.

Она приподнялась на локте, потянулась к его плечу и осторожно, двумя пальцами, приподняла край повязки. Ткань была сухой, жёсткой от засохшей крови, но под ней… Инга замерла. Рана выглядела так, будто ей было не несколько часов, а несколько дней. Края сомкнулись, покрылись тонкой розовой коркой, и только слабая припухлость вокруг напоминала о том, что вчера здесь прошлись когти. Этого не могло быть. Так не бывает. Так не заживают раны.

— Твоя рана, — сказала она, не отрывая взгляда от его плеча. — Она… зажила. Слишком быстро.

Вальгард открыл глаза. Он не вздрогнул, не дёрнулся — просто открыл глаза и посмотрел на неё, как будто не спал вовсе, а ждал, когда она заговорит. В его янтарных глазах не было ни удивления, ни настороженности. Только усталость. И спокойствие. То самое спокойствие, которое Инга видела у него всегда.

Он скосил взгляд на своё плечо, на приподнятый край повязки, на розовую корку. Потом снова посмотрел на неё. И пожал плечами — тем самым, здоровым, — будто речь шла о сущей мелочи.

— Лесные быстро восстанавливаются, — сказал он. — Дар.

— Дар, — повторила Инга. Она не знала, верить ли ему. Но в его голосе не было ни лжи, ни хвастовства. Просто констатация факта. Так он говорил всё — коротко, скупо, как будто слова стоили ему усилий.

Она хотела спросить больше — о том, как это работает, о том, что это за дар, о том, насколько быстро заживают более серьёзные раны. Но передумала. Сейчас было не время. Сейчас им нужно было вставать, выходить, встречать рассвет. Вопросы подождут. Если она вообще захочет их задавать.

Она села, спустила ноги с ложа, касаясь холодного пола босыми ногами. Вода в чаше на столе за ночь покрылась тонкой коркой льда. Инга разбила её пальцем, плеснула в лицо — и почувствовала, как просыпается. Холод был резким, колючим, он прогонял остатки сна и приносил с собой ясность. Она провела мокрыми пальцами по шее, чуть дрогнув, когда кончики задели свежий след от чужих зубов, дальше заскользили по вискам, по запястьям. Холод всегда был её союзником. Он напоминал ей, кто она такая.

За её спиной зашуршали шкуры — Вальгард поднялся. Она не обернулась, но слышала, как он движется: тяжело, но уже не так скованно, как вчера. Когда она наконец повернулась, он стоял у ложа, влажные капли бежали по его напряженным мышцам, лишь на мгновение замирая на белесых шрамах. Его лицо было чистым — без следов крови, без грязи, — и волосы, обычно растрёпанные, были кое-как приглажены. А повязку он снял. Совсем. И теперь его плечо — с затянувшейся, почти зажившей раной — было открыто.

Инга смотрела на него и снова думала: «кто ты такой?»

— Утро, — произнёс он.

— Утро, — ответила она.

Больше они не сказали друг другу ни слова. Да и не нужно было. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано вчера — в том странном, коротком разговоре, который закончился почти-примирением. Сейчас им предстояло выйти из этого дома, встретиться с Гунн, сделать вид что все прошло гладко — или не сделать, — и прожить день, который расставит всё по местам.

Они одевались молча, каждый на своей стороне. Инга натянула тунику, затянула пояс, накинула плащ. Вальгард облачился в свою синюю тунику, и Инга заметила, что он не носит оружия — ни меча, ни кинжала. Она вспомнила, что Гунн забрала его вчера, и теперь, кажется, он не спешил возвращать его себе. Или, может быть, просто не знал, куда идти за ним. Она сделала зарубку в памяти: вернуть ему оружие. Это было важно. Воин без меча — как зверь без когтей.

Они вышли из дома ритуалов вместе.