О снеге, клыках и звёздном свете

Люта перевела взгляд на дверь, за которой скрылся Орм. Её ноздри раздулись, будто она втягивала запах.

— Старый друг твоего отца. Рассказывал тебе сказки о Белене, когда ты была маленькой. Все его уважают. Никто не подумает на него. Он слишком… правильный.

— Именно поэтому я думаю на него, — сказала Инга.

Они переглянулись. В жёлтых глазах Люты мелькнуло что-то хищное — предвкушение охоты, азарт, который появлялся у неё каждый раз, когда она брала след. Она чуть склонила голову набок — птичий жест, означавший, что она уже всё поняла и ждёт только приказа.

— Проследи за ним, — сказала Инга. — Тихо. Незаметно. Как ты умеешь. Мне нужно знать, куда он ходит, с кем говорит, что делает, когда думает, что никто не видит. Всё. Каждую мелочь. Каждый шаг. Каждый вздох.

— Я прослежу, — ответила Люта. — Я хорошо слежу. Лучше всех.

— И будь осторожна. Если он заподозрит, что ты за ним наблюдаешь…

— Не заподозрит. — Люта усмехнулась криво, и её выступающий клык блеснул в багровом свете очага. — Никто не замечает. Я тень. Тени не видят, пока они сами не захотят, чтобы их увидели.

Инга медленно кивнула.

— Иди, — сказала она.

Люта исчезла — не вышла, а именно исчезла, растворилась в тенях, будто её и не было. Только лёгкий сквозняк, пробежавший по залу, колыхнул пламя в очаге. Инга осталась одна.

Она стояла посреди опустевшего зала Предков и смотрела на догорающий очаг. Тишина была такой глубокой, что она слышала, как оседает пепел на углях. Резные знаки на стенах смотрели на неё из темноты — имена предков, которые когда-то тоже стояли здесь, принимая решения, от которых зависела судьба клана. Они тоже ошибались. Они тоже не всегда видели врага. И они заплатили за это.

Калле был не один. Она знала это теперь так же твёрдо, как то, что камень холоден, а огонь горяч. И тот, кто стоял за ним, всё ещё был здесь. В этих стенах. В этом клане. Возможно — в этом зале, всего несколько минут назад. И он думал, что остался в тени. Зря. Инга умела видеть в темноте. А её тень умела находить тех, кто прячется. И она найдёт. Чего бы это ни стоило.

Серебряный суд .

Часть третья . Дом ритуалов .

Инга вышла из зала Предков и остановилась в тёмном коридоре, привалившись спиной к холодному камню. Голова гудела. В висках стучало — размеренно, навязчиво, как удары далёкого молота. Она закрыла глаза — всего на мгновение, — и перед ней снова встали лица: перекошенное ужасом лицо Калле, заплаканное лицо Уллы, бесстрастное лицо шамана, непроницаемое лицо Орма, который уходил слишком быстро, слишком бодро, слишком…

Она сжала переносицу пальцами. Усталость навалилась на неё, как каменная плита, — тяжёлая, всепоглощающая, высасывающая последние силы. Ей хотелось одного: дойти до своих покоев, упасть на постель и забыться. Забыть этот бесконечный день. Забыть совет. Забыть суд. Забыть лицо сестры, когда та услышала приговор. Забыть всё. Каждая мышца в теле ныла, каждая кость просила покоя, и даже зверь внутри, обычно такой бдительный, сейчас притих, измотанный не меньше своей хозяйки.

Она провела ладонью по лицу, стирая остатки напряжения, и почувствовала, какая у неё сухая, разгорячённая кожа. Ей нужно было умыться. Нужно было выпить воды. Нужно было лечь. Но вместо этого она стояла в тёмном коридоре, привалившись к стене, и не могла заставить себя сделать следующий шаг.

— Наследница.

Голос раздался из темноты — низкий, ровный, лишённый эмоций. Инга открыла глаза. Перед ней стояла Гунн.

Хранительница дома ритуалов была одета в тёмно-синее платье с серебряной вышивкой по вороту и рукавам — знак её положения. Ей было около пятидесяти зим, но возраст не сгорбил её, а лишь придал чертам ту особую, резкую определённость, которая свойственна людям, прожившим жизнь по своим правилам. Лицо у неё было узкое, с высокими скулами и тонкими губами, которые она почти всегда держала плотно сжатыми — так, что они превращались в одну бледную линию. Глаза — светло-серые, холодные, как зимнее небо над пиками, — смотрели прямо, не мигая, и в них не было ни тепла, ни участия. Только долг. Только служба. Волосы, тронутые сединой, были убраны под тугой платок, завязанный на затылке узлом, и ни одна прядь не выбивалась из-под него — Гунн не позволяла себе небрежности ни в чём. Она держалась с достоинством, которое не покупается и не надевается вместе с одеждой, — достоинством женщины, знающей, что её слово имеет вес и её присутствие не обсуждается.

В одной руке она держала факел, и его пламя колебалось на сквозняке, бросая на стены дрожащие отблески. В другой руке у неё ничего не было, но Инга знала: эта женщина опасна и без оружия. Она была из тех, кто одним взглядом может заставить замолчать целую толпу, и её авторитет в вопросах ритуалов был непререкаем даже для вожака.

Инга смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает раздражение. Гунн. Конечно. Кто же ещё мог ждать её в тёмном коридоре посреди ночи, когда всё, чего ей хотелось, — это упасть и забыться?

— Дом ритуалов ждёт, — произнесла Гунн. — Обычай не отменяется. Луна уже в зените. Ты должна встретиться с наследником лесных до рассвета.

Инга закрыла глаза и сосчитала до десяти. Медленно. Сдерживая рвущееся наружу рычание. Она знала, что Гунн права. Знала обычай. Знала с детства, с тех пор как мать впервые рассказала ей о доме ритуалов — о том, что происходит за этими дверями, когда наследница клана встречается с тем, кто станет её мужем.

Она помнила тот день. Ей было, наверное, десять зим — возраст, когда девочки уже начинают понимать, что мир устроен сложнее, чем им казалось. Мать сидела у очага, расчёсывала ей волосы и рассказывала. Не как сказку — как урок. «Когда ты станешь наследницей, — говорила она, — тебе придётся выйти замуж за того, кого выберет совет. И в первую ночь вы пойдёте в дом ритуалов. Там вы останетесь одни, без оружия, без свидетелей. И вы должны будете возлечь друг с другом, чтобы укрепить союз и зачать потомство. Так делали все наследницы до тебя. Так сделаешь и ты».

Инга тогда спросила: «А если я не захочу?» Мать помолчала, и её руки, державшие гребень, замерли. «Ты захочешь, — сказала она наконец. — Потому что это твой долг. Потому что от этого зависит судьба клана. Потому что Белена благословляет только тех, кто соблюдает обычай».

Теперь, став взрослой, Инга видела этот обычай иначе: как принуждение. Как вторжение в её тело и волю. Как сделку, в которой она была товаром. Она не винила мать — мать верила в то, что говорила, она была женщиной своего времени. Но Инга была другой. Она была воином. Она была наследницей. И она не собиралась позволять кому-то распоряжаться своим телом — даже если этот кто-то был древним обычаем, освящённым именем богини.

Обычай был древним — старше, чем сам клан, если верить шаманам. Когда союз заключался между двумя родами, будущие супруги должны были провести ночь в доме ритуалов — наедине, без оружия, без свидетелей. Они должны были возлечь друг с другом, чтобы укрепить связь и зачать потомство. Это был не просто брак — это был договор, скреплённый кровью и плотью, и отказаться от него означало оскорбить не только клан, но и Белену. Богиня снега и покоя, та, что укрывает землю и учит терпению, — она должна была благословить этот союз. И если к утру обряд не был завершён, это считалось дурным знаком. Хуже того — это могло стать поводом для расторжения союза, для обвинений в том, что наследница бесплодна, своевольна или не желает исполнять свой долг перед кланом.

Инга знала это. И не принимала. Ни единой частицей своего существования. Всю свою жизнь она была воином — клинком, закалённым в боях. Её тело принадлежало ей. Её воля принадлежала ей. И мысль о том, что она должна отдать себя чужому человеку — не по любви, не по желанию, а по обычаю, по принуждению, — вызывала в ней глухое, холодное бешенство. Она не собиралась этого делать. Она пойдёт в дом ритуалов, потому что так надо. Она поговорит с Вальгардом. Объяснит, что они оба устали.. Они отложат это. А если он попытается взять её силой — что ж, она выпустит когти. Она не позволит никому — ни клану, ни традиции, ни ему — распоряжаться своим телом.

— Хорошо, — сказала она Гунн. Голос прозвучал ровно, но в нём слышался металл — тот самый, который всегда появлялся, когда Инга была на грани. — Веди.

Гунн кивнула и развернулась. Инга пошла за ней.

Они шли через ночное поселение, и факел Гунн отбрасывал на каменные стены дрожащие, колышущиеся тени. Переходы были пусты — после совета все разошлись по своим домам, забились в щели, как звери в норы, и только ветер пел в скалах свою бесконечную, тоскливую песню. Инга шла и чувствовала, как каждый шаг отдаётся в теле глухой, ноющей болью. Она устала. Она была вымотана до предела — физически, морально, до самой глубины души. Ей казалось, что она прожила за этот день целую жизнь — нет, несколько жизней, — и теперь, когда всё было позади: совет, суд, приговор, слёзы Уллы, ярость, клинок, шаман, — ей предстояло ещё одно испытание. Последнее. Самое трудное.

Она думала о Вальгарде. О том, как он стоял в зале совета — огромный, неподвижный, как скала, — и смотрел на неё. О том, как он чуть заметно кивнул, когда она выхватила клинок. О том, как его глаза — янтарные, глубокие, цвета сосновой смолы на изломе, — встретились с её глазами, и на мгновение всё остальное перестало существовать. Она не знала, что чувствует к нему. Не знала, чувствует ли вообще что-то. Он был чужаком. Он был инструментом — таким же, как этот союз, как платье, которое она надела перед советом, как клинок, который она носила на поясе. Но что-то в его взгляде, в его молчании, в том, как он держался, вызывало в ней… не тепло, нет. Скорее — признание. Он был силён. Он был спокоен. Он был надёжен, как сама гора. И это пугало её больше, чем она готова была признать.

Дом ритуалов вырос перед ней из темноты. Он был высечен прямо в скале — низкое, приземистое строение с единственной дверью, обитой железом, потемневшим от времени. Ни окон, ни украшений, ни знаков. Только камень. Только тишина. Только мрак, сгустившийся у входа, как страж. Инга смотрела на эту дверь и чувствовала, как внутри неё что-то сжимается. Она не боялась — она вообще редко боялась, — но что-то в этом месте, в этой каменной коробке, вызывало у неё глухое, тошнотворное отвращение. Здесь всё было пропитано ожиданием. Ожиданием того, что должно произойти. Того, чего она не хотела.

Гунн остановилась и повернулась к ней:

— Оружие.

Инга молча отстегнула пояс с клинком и протянула его Гунн. Та приняла его с поклоном — не как слуга, а как хранительница, исполняющая свой долг. Инга также сняла с пояса ножны с запасным лезвием — маленьким, но острым, которое она всегда носила на бедре, — и отдала его. Она не хотела оставлять себе ничего, что могло бы стать оружием. Не потому что боялась, что применит его. А потому что хотела, чтобы у Вальгарда не было даже тени подозрения, что она может ударить первой.

— Ты знаешь обычай, наследница, — произнесла Гунн. — Ты знаешь, что должно произойти за этой дверью. Не нарушай его. Белена смотрит.

— Белена пусть смотрит в другую сторону, — ответила Инга. — Сегодня она и так видела достаточно.

Гунн поджала губы — единственный признак того, что она не одобряет услышанное, — но ничего не сказала. Инга толкнула дверь и вошла внутрь.

Внутри было темно — только слабый свет очага, который уже разожгли заранее. Он горел в центре комнаты, в каменной чаше, выдолбленной прямо в полу, и его пламя было низким, ровным, почти бездымным. Оно отбрасывало на стены длинные, дрожащие тени, которые колыхались при каждом движении воздуха. Обстановка была простой, почти аскетичной: низкое ложе, застеленное шкурами — овечьими, горного козла, медвежьими, — грубый стол у стены, на котором стояла глиняная чаша с водой и лежал кусок чистой ткани. Несколько крюков для одежды на стенах. И всё. Ни украшений, ни росписей, ни знаков. Только камень и огонь. Только тишина и ожидание.

Инга осмотрелась. Мрачно. Она и ожидала этого — дом ритуалов не был местом для уюта. Он был местом для сделки. Для договора, скреплённого плотью. Ей стало не по себе. Она не боялась — но что-то в этой комнате, в этом каменном мешке, в этом ложе, застеленном шкурами, вызывало в ней глухое, почти физическое отвращение.

Она стянула через голову тунику — ту самую, серую, в которой стояла перед советом, пропахшую дымом и напряжением, — и осталась в нижней рубахе до середины бедра. Ткань была тонкой, почти невесомой, и в свете очага её тело просвечивало сквозь неё — очертания плеч, изгиб талии, линия бёдер. Она подошла к столу, взяла ткань, смочила её в воде и начала обтирать тело.

Вода была ледяной — прямо из горного источника, который никогда не замерзал полностью, — и от первого прикосновения мокрой ткани к коже у Инги перехватило дыхание. Холод обжёг плечо, потёк по ключице, по груди, по животу — она вела тканью медленно, тщательно, смывая с себя этот бесконечный день. Каждое прикосновение было как маленький разряд — боль и удовольствие одновременно. Она тёрла кожу до красноты, до лёгкого жжения, будто пыталась стереть не только грязь, но и само ожидание. Запах дыма, пота.. — всё это уходило, сменяясь чистым, ледяным ароматом воды. Дада, у воды тоже есть запах, у каждой свой особенный, едва уловимый.

Она подняла мокрую ткань к лицу, прижала к щекам, ко лбу, к шее. Вода стекала по коже, капала на рубаху, которая и так уже промокла. Инга закрыла глаза и позволила себе несколько мгновений тишины — только холод, только вода, только её дыхание. Она не будет этого делать. Она не ляжет под чужого мужчину только потому, что так велит обычай. Она поговорит с Вальгардом — спокойно, как взрослые люди, — и они решат, что делать. Она скажет ему, что они оба устали. Что это неправильно — делать это сейчас, после всего, что случилось. Что они могут отложить. И он поймёт. Он должен понять. Он не зверь. Он человек. Он воин. Он видел её на совете, он слышал о ней. Он знает, что она не добыча.

Она стояла спиной к двери, когда услышала, как та открылась.

Она не обернулась. Она знала, что это он. Она чувствовала его присутствие — тяжёлое, плотное, заполнившее комнату. Воздух изменился — стал гуще, напряжённее, он словно сгустился вокруг неё, и каждый вдох давался с трудом. Она медленно положила ткань на стол, выпрямилась и только потом повернулась.

Вальгард стоял на пороге. Он был огромен — даже больше, чем она помнила. Его фигура заполнила дверной проём, заслонив собой свет факела, который Гунн держала снаружи. Он был одет в тунику горных, ту самую, синюю с серебряной вышивкой, которую ему дали утром, — но сейчас она была испачкана кровью и потом. Его лицо было усталым, серым от пережитого, но глаза — янтарные, глубокие, — смотрели прямо на неё.

И в этих глазах что-то изменилось.

Инга увидела это мгновенно — быстрее, чем осознала. Его зрачки расширились, затапливая радужку чернотой. Ноздри раздулись — он втягивал воздух, её запах, и делал это неосознанно, как зверь. Его тело напряглось — она видела, как мышцы перекатились под кожей, как его руки, только что спокойно висевшие вдоль тела, сжались в кулаки. Его взгляд скользнул по её лицу, по шее, по плечам, по телу, которое было едва прикрыто тонкой тканью, — и замер. Застыл. Остановился там, где ткань облегала грудь, где проступали очертания бёдер, где кожа была ещё влажной после омовения.

Инга знала этот взгляд. Так смотрит зверь на самку. Так смотрит охотник на добычу. Так смотрит мужчина на женщину, которую хочет — не разумом, не сердцем, а чем-то более древним, более тёмным, что живёт в самой глубине естества.

Внутри неё всё похолодело. Она не боялась — страх был ей чужд, она вытравила его из себя годами тренировок, — но то, что она увидела в его глазах, заставило её напрячься. Её собственный зверь поднял голову и оскалился. Когти — пока ещё скрытые, пока ещё втянутые — зазудели под кожей, требуя выхода.

Вальгард отвёл взгляд. Резко, почти грубо, как будто его ударили. Он опустил голову, прошёл к ложу и сел на край, уперев локти в колени. Его спина была напряжена, плечи сведены, и весь его вид говорил о том, что он только что выдержал какую-то внутреннюю битву — и, кажется, победил. Инга смотрела на него и ждала. Она не знала, что он скажет. Она не знала, что он сделает. Но она была готова — к чему угодно.

Она поправила нижнюю тунику — медленно, не сводя с него глаз, каждое движение было выверенным, спокойным, — и подошла к ложу. Села рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его тела. От него пахло дымом, потом, кровью — кровью Хьярти, которую он так и не смыл, — и чем-то ещё, что она не могла определить, но что, кажется, было запахом самого Вальгарда: хвоя, звериная шерсть, кисловатый вкус ягод и щекотливый мха.

— Я знаю, зачем мы здесь, — сказала она. Её голос прозвучал ровно. — Я знаю обычай. Знаю, чего от нас ждут — клан, Гунн, Белена. Но я не собираюсь этого делать.

Вальгард поднял голову и посмотрел на неё. Его янтарные глаза встретились с её голубо-серыми, и она увидела в них вопрос — молчаливый, но отчётливый.

— Мы оба устали, — продолжала она. — Ты провёл полночи, спасая друга. Я провела полночи, добиваясь справедливости. Мы вымотаны — оба. Мы не в том состоянии, чтобы… — она запнулась, подбирая слово, — чтобы делать то, чего от нас ждут. Это неправильно. Это не должно происходить так — по принуждению, по обычаю, потому что так решили за нас. Мы можем отложить. Никто не узнает. Гунн будет ждать снаружи, но она не войдёт — она не имеет права. Мы просто отдохнём. А завтра, когда будем готовы…

Она не договорила. Потому что Вальгард пошевелился.

Он не сказал ни слова. Он вообще редко говорил — она уже поняла это. Но его тело говорило за него. Он повернулся к ней — медленно, как поворачивается большая скала, — и навис над ней. Его руки легли по обе стороны от неё, на шкуры, запирая её в клетку. Его лицо оказалось так близко, что она чувствовала его дыхание на своей коже — горячее, частое, сбивчивое. Его янтарные глаза смотрели прямо в её, и она увидела в них то, чего не видела раньше. Желание. Звериное, слепое и острое, как лезвие. Его взгляд был затуманен — не вином, не ядом.. Инстинкт. Зов плоти. Волк, рвущийся наружу.

А потом он вжал её в ложе.

Это произошло мгновенно — быстрее, чем она успела среагировать. Его руки сомкнулись на её запястьях — одна на левом, другая на правом, — и прижали их к меху над её головой. Его пальцы были горячими и твёрдыми, как железные скобы, и она почувствовала, как кости её запястий сдвигаются под этим давлением. Его тело навалилось сверху — тяжёлое, горячее, — и она ощутила каждый его мускул, каждое его движение. Он был огромен. Он был силён. И он не оставил ей пространства для манёвра — только его грудь, прижатая к её груди, только его бёдра, сомкнувшиеся вокруг её бёдер, только его дыхание — горячее, влажное, — которое касалось её шеи.

Она почувствовала, как его тяжесть вдавливает её в шкуры. Позвоночник упёрся в твёрдую основу ложа, и каждый вдох давался с трудом — не потому что он душил её, а потому что его вес был таким огромным, что её лёгкие не могли расправиться полностью. Она чувствовала биение его сердца — быстрое, мощное, — оно отдавалось в её собственной груди, и на мгновение ей показалось, что их сердца бьются в одном ритме. Но это было иллюзией. Его сердце билось от желания. Её — от ярости.

Он наклонился ниже и втянул её запах.

Его нос прошёлся по её волосам — мокрым, пахнущим горной водой, — по виску, где пульсировала жилка, по щеке, по линии подбородка, по шее. Она услышала, как он выдохнул — длинно, с присвистом, будто пробовал её на вкус. Его пальцы на запястьях сжались сильнее — она почувствовала, как ногти впиваются в кожу, оставляя полумесяцы. Его бёдра прижались к её бёдрам, и она ощутила его возбуждение — твёрдое, недвусмысленное, упирающееся в её живот. От него пахло зверем — мускусом, шерстью, чем-то диким и древним, что не имело ничего общего с человеком, которого она видела в зале совета.

Инга замерла. Её сердце колотилось где-то в горле. Её дыхание стало частым, поверхностным. Она не боялась — но её тело, предавшее её, отреагировало раньше разума: кровь прилила к щекам, кожа покрылась мурашками, а где-то глубоко внутри что-то сжалось — не от страха, а от ярости. От унижения. От ощущения, что её используют — как вещь, как инструмент, как сосуд для потомства.

— Ты, — выдохнула она, и её голос был похож на рык, низкий и гортанный. — Убери. Свои. Лапы. От. Меня.

Он не услышал. Его глаза были затуманены, его зверь взял верх. Перед ней был волк. Огромный, бурый, с чёрным подшёрстком и янтарными глазами, в которых не осталось ничего, кроме голода.

Его губы коснулись её шеи — не поцелуй, а прикосновение, требовательное и грубое. Она почувствовала, как его язык — горячий, влажный — провёл по её коже, пробуя на вкус. Его зубы — пока ещё человеческие — прихватили кожу над ключицей, и она ощутила укол боли, острый и неожиданный. Он метил её. Как зверь метит самку. Как самец метит свою территорию.

И тогда она выпустила когти.

Движение было быстрым и точным — как в бою. Она вырвала правую руку из его хватки — он не ожидал, что у неё хватит сил, его пальцы соскользнули с её влажного запястья, — и полоснула когтями по его плечу. Не поверхностно — глубоко, с оттяжкой, вкладывая в удар всю свою ярость, всё своё унижение, весь свой гнев. Она почувствовала, как когти вспороли ткань туники — та затрещала, расходясь, — кожу, мышцы. Кровь — горячая, алая, с металлическим запахом — брызнула на её лицо, на шкуры, на его грудь.

Вальгард взревел.

Это был не человеческий крик. Это был рёв раненого зверя — низкий, утробный, вибрирующий. Он заполнил комнату, отразился от каменных стен, вернулся эхом. Его хватка на левом запястье ослабла — всего на мгновение, но этого мгновения Инге хватило. Она вывернулась, высвободила вторую руку и ударила снова. На этот раз — ногой, целясь в живот. Её пятка врезалась в солнечное сплетение — туда, где мышцы были мягче, где не было защиты рёбер, — и Вальгард, потеряв равновесие, рухнул с ложа на каменный пол.

Звук падения был глухим и тяжёлым — как падает мешок с зерном. Инга вскочила. Её когти всё ещё были выпущены — острые, изогнутые, блестящие в свете очага. С них капала кровь — его кровь. Её глаза стали светлее — почти белыми, как лёд на перевале. Её дыхание было частым, но ровным — дыхание воина после схватки.

— Ты, проклятый лесной зверь, — выдохнула она, и в её голосе смешались ярость и презрение, как раскалённый металл, брошенный в воду. — Ты что, не понимаешь слов?! Я сказала — нет! Я сказала — отложим! Я сказала — убери свои лапы! А ты что? Решил взять меня силой, как берут добычу?! Решил, что раз я твоя жена по договору, то можно просто навалиться и сделать своё дело, не спрашивая?! Ты думаешь, я — вещь?! Ты думаешь, мой клан отдал тебе меня, как отдают шкуру или мешок зерна?!

Вальгард лежал на полу, приходя в себя. Его плечо было разорвано — три глубокие борозды, из которых толчками вытекала кровь, заливая тунику и каменный пол. Его живот горел от удара — она знала, куда бить, и удар вышел сильным. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым. Он смотрел на неё — и в его глазах, только что затуманенных желанием, теперь было что-то другое. Боль. Не от ран — от понимания. Он понял, что сделал. Понял, что едва не переступил черту, за которой нет возврата.

— Я не хотел… — начал он, и его голос был хриплым, сломленным.

— Не хотел?! — перебила Инга. Её голос звенел от ярости. — Ты навис надо мной, как медведь над добычей! Ты прижал меня к ложу, ты сжал мои руки, ты трогал меня, хотя я сказала «нет»! Ты не слушал! Ты вообще не слушал — ты просто делал то, что велел тебе твой зверь! А я — не добыча! Я — не твоя собственность! Я — наследница этого клана, и я не позволю никому — ни тебе, ни кому-либо ещё — распоряжаться моим телом! Никогда! Слышишь?! Никогда!

Она замолчала, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, когти всё ещё были выпущены, но она уже не нападала. Она выплеснула ярость — и теперь, когда ярость ушла, осталась только усталость. И странное, горькое разочарование. Она думала, что он другой. Думала, что он видит в ней равную. А он оказался таким же, как все.

Вальгард молчал. Он лежал на полу, истекая кровью, и смотрел на неё. Его лицо, обычно такое неподвижное, как каменная маска, сейчас выражало… Не вину. Не гнев. Скорее — смятение. Он не знал, что сказать. Он вообще не умел говорить в такие моменты. Его мир, такой простой и понятный — враг, союзник, бой, долг, — вдруг стал сложным, запутанным, и он не знал, как в нём ориентироваться.