О снеге, клыках и звёздном свете

Ивар коротко кивнул — одно резкое, отточенное движение, которое он оттачивал годами службы, — повернулся и исчез за дверью. Его шаги зазвучали по коридору: быстрые, решительные, гулкие, отражающиеся от каменных стен и множащиеся эхом, как будто за ним шёл целый отряд. Стражи последовали за ним — их уже было четверо, и они разошлись в разные стороны, чтобы оповестить старейшин, каждый из которых жил в своей части поселения. Один направился к верхним ярусам, где обитал Эгиль — тот самый, с длинными пальцами, вечно брюзжащий. Другой — к восточной стене, где находился дом Орма. Третий — к нижним переходам. Четвёртый — к западным воротам. Вскоре всё поселение будет знать: случилось что-то страшное. Что-то, что не может ждать до утра.

В кабинете снова стало тихо. Только масляная лампа потрескивала на столе, и её пламя колебалось от сквозняка, рисуя на стенах дрожащие тени. Инга осталась наедине с отцом. Она смотрела на него и видела, как он перебирает в уме все возможные последствия — точно так же, как она сама делала это несколько минут назад. Союз, только что скреплённый словом, под угрозой. Лесные — гости, которым обещали безопасность, — отравлены в первый же вечер. Один из них мёртв. Это не просто преступление. Это позор. Это пятно на чести Ледяных Клыков, которое не смыть ничем, кроме как кровью виновного.

— Я пойду с тобой, — сказала Инга. — На совет.

Берг посмотрел на неё.

— Ты не одета.

— Я одета достаточно.

Он не стал спорить. Он знал: когда дочь говорит таким тоном, спорить бесполезно. Она унаследовала это от него — ту же несгибаемую волю, ту же способность идти вперёд, не оглядываясь, ту же ярость, которая не кричит, а действует.

__________

Тем временем в ночи, по каменным переходам, уже скользила Люта. Она двигалась так, как двигаются только те, кто провёл жизнь в тенях: бесшумно, быстро, перетекая от одного укрытия к другому с той особой, хищной грацией, которая делала её почти невидимой. Её босые ступни — она сбросила сапоги у входа в жилище Калле, потому что босиком было тише, а холод она не чувствовала, она вообще редко чувствовала холод, — не оставляли следов на ледяном камне. Её дыхание было ровным и тихим — она умела дышать так, что даже стоящий рядом не услышал бы. Её жёлтые глаза горели в темноте, как два фонаря, но она знала, как прятать и их: достаточно опустить голову, прищуриться, и свет исчезал, как исчезает отражение луны в потревоженной воде. Она была тенью. Она была тишиной. Она была тем, что прячется на границе зрения и появляется только тогда, когда нужно.

Она уже обыскала старую кузницу — ту самую, где Калле встречался с Уллой. Это было их тайное место, скрытое от посторонних глаз нависающим скальным выступом, который образовывал естественный карниз. Люта знала о нём давно — она знала обо всех тайных местах в поселении, потому что именно в них она пряталась сама, когда была тощим, вечно голодным зверьком, за которым гонялись кухарки и стражники. Она проверила кузницу сверху донизу: горн, остывший и покрытый золой, которая ещё хранила слабый запах угля; инструменты на стенах — молоты разных размеров, клещи, зубила, пробойники, — каждый из которых она ощупала, проверяя, не спрятано ли что-то за ними или под ними; пол под верстаком, усыпанный металлической стружкой и окалиной; щели между камнями, забитые пылью; балки под потолком, покрытые копотью. Она даже проверила горн изнутри, засунув руку в холодное нутро по локоть — ничего. Если Калле и оставил здесь следы, то хорошо их спрятал. Или уничтожил. Или никогда не приносил яд в кузницу, что было бы логично: это место знала Улла, и он не стал бы рисковать.

Теперь она была в его жилище. Оно находилось в нижнем ярусе, у восточной стены, — маленькая каменная комната, которую Калле делил с двумя другими воинами из своего рода. Сейчас, глубокой ночью, она должна была пустовать: оба его соседа, как она выяснила заранее, расспросив дозорных на стенах, были в ночном патруле на внешних укреплениях и должны были вернуться только к рассвету. Люта проскользнула внутрь через узкое окно под потолком — обычный человек не пролез бы, плечи застряли бы в каменном проёме, но она была гибкой, как горная рысь, и кости у неё были такими, что она могла вывернуть плечевой сустав и вправить его обратно, не поморщившись. Она приземлилась на пол бесшумно, как падает снежинка на снег, и замерла, прислушиваясь.

Тишина. Только далёкий пересвист дозорных на стенах — раз в три минуты, как положено по уставу, — да ветер, поющий в скалах свою бесконечную, тоскливую песню. В комнате пахло мужским потом, старой кожей, оружейным маслом и дымом из очага, который уже погас, но ещё хранил слабое тепло. Три лежанки у стен — грубые деревянные рамы, набитые соломой, покрытые шерстяными одеялами. Три сундука у изножья. Грубо сколоченный стол, на котором стояли несколько глиняных мисок, кувшин с водой и огарок свечи. Крюки для одежды и оружия на стенах. Простая обстановка — такая же, как в жилище любого неженатого воина клана. Люта знала, какая лежанка принадлежит Калле — крайняя справа, у окна, — потому что она следила за ним и раньше. Она всегда следила за всеми, кто казался ей подозрительным. А Калле казался ей подозрительным с самого начала, с той самой минуты, как она впервые увидела его рядом с Уллой, — его улыбку, его глаза, его манеру говорить сладкие слова, за которыми ничего не стояло.

Она начала обыск, быстро. Сначала — постель: жёсткий тюфяк, набитый соломой, которая уже начала преть и пахла затхлостью — Калле не заботился о своём жилище, он вообще мало о чём заботился, кроме себя. Грубое шерстяное одеяло, серое от долгого использования, с протёртыми краями. Старая шкура в изголовье, вытертая до основания — мех почти полностью сошёл, оставив только жёсткую кожу, покрытую пятнами. Она прощупала каждый дюйм — каждый шов, каждую складку, каждый угол. Ничего. Затем — сундук Калле: она открыла его без труда, потому что замок был простым, а Люта умела открывать замки — этому её научил когда-то старый вор с нижнего яруса, который принял её за мальчишку и не задавал вопросов. Внутри лежали запасная туника из грубой серой шерсти, потёртый кожаный ремень с простой железной пряжкой, точильный камень, несколько монет — совсем мало, Калле не был богат, — свёрток с сушёным мясом, запасная пара сапог с истоптанными подошвами, старая карта перевалов, исчёрканная пометками на полях. Ничего подозрительного. Она проверила дно сундука — не было ли двойного дна, — простучала стенки. Пусто. Проверила стены вокруг лежанки, простучала камни — не было ли пустот, скрытых ниш. Всё было монолитным.

Она уже начала думать, что Калле уничтожил все следы, когда её пальцы наткнулись на что-то в щели между двумя камнями у изголовья. Щель была узкой — обычный человек не заметил бы её, а если бы заметил, не смог бы достать то, что лежало внутри. Но пальцы Люты были длинными и тонкими, и она умела доставать то, что другие не могли. Она нащупала не мешочек — мешочка там не было, Калле не настолько глуп, чтобы хранить улику в собственном доме. Это была крошечная щепотка сероватого порошка — несколько крупинок, почти невидимых глазу, прилипших к шершавому камню. Люта поднесла пальцы к лицу, вдохнула — осторожно, как учил её когда-то старый знахарь, — и почувствовала его. Тот самый запах. Горький. Сладковатый. Химический. «Волчий ужас». Запах был старым, едва уловимым — он въелся в камень несколько дней назад, может быть, неделю. Но Люта чуяла его. Она всегда чуяла то, что другие не могли. Это был её дар. Или её проклятие.

Она принюхалась ещё раз, ведя носом вдоль стены, и уловила тонкую нить — остаточный след, который вёл от изголовья к двери. Калле держал мешочек здесь, у постели. Может быть, пересыпал яд в другой мешочек. Может быть, просто проверял, на месте ли он. А потом забрал его. Но запах остался — въелся в камень, в щели, в пыль, в саму ткань пространства. И этот запах был не только запахом яда. В нём было что-то ещё. Что-то травянистое, горьковатое, с примесью плесени и старой земли. Так пахнут погреба, где хранятся сушёные травы. Так пахнут лекарские снадобья, которые варят из редких горных кореньев и грибов. Так пахнет только в одном месте во всём поселении — в хижине старой Ингеборг, знахарки с нижнего яруса.

Люта знала эту старуху. Когда-то, много зим назад, она лечила её — вправила вывихнутое плечо (Люта упала с крыши, пытаясь догнать кошку) и напоила горьким отваром, от которого боль ушла, а голова стала лёгкой и пустой. Ингеборг была подругой матери Уллы — той самой, что погибла на перевале. Она была старой, очень старой, почти слепой — её глаза затянуло бельмами, — но её руки помнили каждую траву, каждый корень, каждый гриб, каждое снадобье, которое она готовила за свою долгую жизнь. Она могла отличить целебный мох от ядовитого по одному прикосновению, по одному запаху. И она торговала ими — всем, от целебных до ядовитых. Если кому-то в поселении нужен был редкий ингредиент, он шёл к Ингеборг. Она не задавала вопросов — не потому что ей было всё равно, а потому что она считала: каждый сам отвечает за свой выбор. Так было всегда. Так её учили.

И если Калле покупал у неё составляющие для «волчьего ужаса», она могла этого не знать — он мог сказать, что травы нужны для лечения, как и те, что он купил для Уллы. «Для ран», — мог сказать он. — «Для друга, который поранился на тренировке». И старуха, ничего не заподозрив, продала бы ему и целебные травы, и ядовитые споры, и коренья, из которых варят отраву. Она не знала. Но она была свидетелем. Она видела, хоть и плохо, его лицо. Она слышала его голос. Она помнила, что он покупал. И она могла подтвердить: да, Калле приходил. Да, он покупал эти травы. Да, он говорил, что это для лечения. И да, из этих трав можно сделать яд. Если знать как.

Люта выскользнула в окно и побежала по ночным переходам — теперь у неё была цель. Она найдёт Ингеборг, даже если для этого придётся спуститься на самый нижний ярус, где воздух был влажным и тяжёлым, а каменные стены сочились водой. Она расспросит её — осторожно, как она умела. И она принесёт Инге свидетельство, которое свяжет Калле с ядом неразрывной цепью. Цепью, которую не разорвать никакими сладкими словами.

__________

В это же время трое стражников, посланных Бергом, поднимались по лестнице к покоям, которые Улла делила с Ингой. Они шли быстро, но не бежали — их лица были мрачными, а руки лежали на рукоятях коротких мечей, которые носили все стражи дома вожака. Они уже знали: кто-то отравил лесных гостей. Знали, что среди подозреваемых — Улла, сестра наследницы. Знали, что им приказано обыскать её вещи и доставить её на совет. Это было неприятное поручение — никто из них не хотел арестовывать женщину, которую знал с детства, — но приказ есть приказ, и они не собирались его обсуждать.

Старший из них, по имени Одд — короткое, рубленое имя, которое носили в его роду уже пять поколений, — служил в доме вожака уже пятнадцать зим. Он помнил Уллу ещё ребёнком: маленькую светловолосую девочку, которая пряталась за юбку матери и смотрела на мир огромными голубыми глазами, полными страха и любопытства одновременно. Он помнил её мать — Астрид, лучшего лекаря, которого знал клан, женщину, которая могла вылечить что угодно и кого угодно, которая никогда не отказывала в помощи. Он помнил день, когда Астрид и её муж ушли на северный перевал и не вернулись, — и как маленькая Улла стояла на похоронах, не плача, просто глядя в пустоту, будто весь мир вокруг неё исчез. Ему не нравилось то, что он должен был сделать сейчас. Но он был стражником. И у него был приказ.

Он постучал в дверь — костяшками пальцев, три раза, как положено. Никто не ответил. Он постучал снова, громче. Тишина. Тогда он толкнул дверь и вошёл.

Улла не спала. Она сидела у очага — того самого, что делила с Ингой, — и пыталась шить. Игла прыгала в её пальцах, стежки получались неровными, кривыми, и она то и дело останавливалась, глядя в огонь и видя там что-то, чего не видел никто другой. Может быть, лицо матери — она помнила его смутно, как помнят сон, который снился слишком давно, но который оставил после себя ощущение тепла. Может быть, лицо Калле — его улыбку, его серые глаза, его голос, который говорил: «Ты — мои глаза и уши». Может быть, лицо рыжего лесного волка — Хьярти, — который улыбнулся ей так, будто не ждал ничего взамен. Она думала обо всём этом, и мысли её были тяжёлыми, давили на грудь и не давали дышать.

Она думала о том, что произошло за этот бесконечный день. О том, как Калле встретил её у старой кузницы перед советом. Она думала о том, как вернулась в покои и попыталась забыть этот разговор. О том, как Инга смотрела на неё — иначе, чем обычно, будто видела что-то новое. О том, как она помогла сестре одеться перед советом и как вплела серебряную нить в её волосы, вспоминая мать. О том, как гордилась ею. И о том, как теперь всё это казалось далёким, почти нереальным, как сон, который рассеялся с рассветом.

Она думала о Хьярти. О том, как он сидел у очага в гостевом доме и рассказывал ей о лесе — о деревьях, которые шумят на ветру, о мхе, который мягче любой шерсти, о ручьях, которые поют песни круглый год. О том, как он улыбался — легко, свободно.. О том, как его зелёные глаза смотрели на неё с любопытством, но без оценки, будто она была не тенью наследницы, а просто человеком. Просто Уллой. Она не знала, почему думала о нём. Она не должна была. Но думала. И это было единственным, что согревало её в эту бесконечную, холодную ночь.

Дверь распахнулась, резко, — и трое стражников вошли. Их лица были каменными, но в глазах одного из них — того, что помоложе, по имени Хакон, — мелькнуло что-то похожее на сожаление. Ему было едва за двадцать, он только недавно получил место в страже и ещё не привык к тому, что приказы иногда бывают жестокими. Улла подняла голову, и её пальцы, державшие иглу, замерли. Игла выпала и покатилась по каменному полу с тихим, почти музыкальным звоном — динь, — и этот звук показался ей оглушительным.

— Улла, дочь Астрид, — произнёс Одд. Его голос был сухим и официальным, но в нём слышалась та особая напряжённость, которая бывает у людей, выполняющих неприятный приказ. — Ты задержана по подозрению в отравлении гостей клана. Лесные волки, которым ты приносила травы вчера вечером, сегодня были отравлены. Один из них мёртв. Другой при смерти. Мы должны обыскать твои вещи. Таков приказ вожака.

Улла побледнела — не просто побледнела, а стала белой, как свежевыпавший снег, как луна за окном, как кость, очищенная от плоти. Её глаза расширились, губы задрожали, и она прижала руку к груди, будто пытаясь удержать сердце, которое рвалось наружу.

— Я… — прошептала она. — Я никого не травила. Клянусь памятью матери. Клянусь всем, что мне дорого. Я не знаю, о чём вы говорите. Я не делала этого. Я не могла. Я никогда… я никогда никому не причинила бы вреда. Вы же знаете меня. Вы все знаете меня с детства. Как вы можете думать…

— Мы должны обыскать твои вещи, — повторил Одд. В его голосе не было ни злобы, ни подозрения — только усталость. Он не хотел этого делать. Но он должен был. Такова была его служба.

Он кивнул своим людям, и те начали обыск. Они работали молча, методично, как их учили. Перевернули постель Уллы — вытряхнули матрас, прощупали каждый шов, проверили каждый угол. Открыли её сундук — выложили на пол одежду, плащи, старые письма от матери, маленькую резную фигурку волка, которую отец подарил ей перед смертью, засушенный цветок, который она хранила с детства, — эдельвейс, сорванный на южном склоне в то лето, когда они с матерью ходили за травами. Проверили каждую полку, каждый угол, каждую щель в камне. Улла стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на это — и не могла поверить. Её вещи. Её воспоминания. Её жизнь — разбросанная по полу, как мусор. Это было несправедливо. Это было чудовищно. Это было…

А потом один из стражников — Хакон — замер. Он обыскивал корзинку с рукоделием, которая стояла у очага: мотки ниток, лоскуты ткани, старая вышивка, которую Улла начала ещё прошлой зимой и так и не закончила, — волчьи следы, переплетённые с узором из горных цветов. Его пальцы наткнулись на что-то на дне корзинки — что-то маленькое, мягкое, кожаное. Он вытащил это. Маленький кожаный мешочек, перевязанный ниткой. Тот самый мешочек, который Калле дал ей сегодня. Тот самый, который она отказалась брать. Тот самый, который он, должно быть, подбросил ей позже — когда она ушла в покои, оставив корзинку без присмотра. Или пробрался в комнату, пока она помогала Инге готовиться к совету. Или заплатил кому-то, чтобы это сделали. Она не знала. Но мешочек был здесь. В её корзинке. Среди её вещей. Как змея, притаившаяся в траве.

— Вот, — сказал Хакон, и его голос дрогнул. Он протянул находку Одду. — Порошок..

Одд взял мешочек, поднёс к лицу, осторожно понюхал — и его лицо стало ещё мрачнее. Он узнал этот запах. Он знал, как пахнет «волчий ужас». Этот запах нельзя было спутать ни с чем.

— Это он, — сказал он тихо. — Тот самый яд.

Улла смотрела на мешочек и чувствовала, как пол уходит из-под ног. Она открыла рот, чтобы что-то сказать — объяснить, оправдаться, закричать, — но слова застряли в горле, как кость. Она не могла говорить. Не могла дышать. Её мир рушился, и она ничего не могла с этим сделать. Калле. Это был Калле. Он подбросил ей этот мешочек. Он подставил её. Он использовал её — сначала как пешку, потом как козла отпущения. И теперь её обвинят в том, чего она не делала. И никто ей не поверит. Потому что все улики против неё. Потому что она была у лесных. Потому что она приносила им травы. Потому что она — тень, бедная родственница, никто. А он — воин. Он — герой. Он — тот, кто умеет говорить.

— Ты пойдёшь с нами, — сказал Одд. — Вожак собирает совет. Там всё решится.

Они взяли её под руки — не грубо, но крепко, — и вывели из комнаты. Улла шла, не сопротивляясь. Её ноги были ватными, голова кружилась, и единственное, что она видела перед собой, — это лицо Калле. Его улыбку. Его холодные серые глаза. Его голос, который звучал у неё в ушах: «Ты — мои глаза и уши. Ты ведь хочешь, чтобы мы были вместе?»

Она не хотела. Больше не хотела. Но было уже поздно. Слишком поздно.

«Ты пожалеешь..»

__________

В гостевом доме время текло иначе. Здесь не было ни совета, ни обысков, ни обвинений — только ритм. Пятнадцать нажатий. Пауза. Два вдоха. Снова пятнадцать. Снова пауза. Снова вдохи. Этот ритм стал единственной реальностью, единственным, что держало их на плаву в море отчаяния и ярости. Он был как сердцебиение самой горы — размеренный, неумолимый, вечный.

Гуннар продолжал давить на грудь Хьярти, и его огромные ладони поднимались и опускались. Он уже не плакал — слёзы кончились, оставив после себя сухую, пустую усталость, которая была хуже любого горя. Его лицо, обычно такое добродушное и спокойное, было серым и осунувшимся, а глаза — красными и воспалёнными, как после долгой болезни. Но движения оставались точными. Он не позволял себе ошибаться. Он не имел права. Жизнь Хьярти зависела от каждого нажатия, от каждого вдоха, от каждой секунды.

А потом Хьярти вздохнул.

Это был не тот вдох, который вдувал в него Вальгард, — не чужой, не заёмный, не вырванный у смерти силой. Это был его собственный вдох. Слабый, поверхностный, едва заметный — но свой. Гуннар замер. Его ладони остановились на полпути, зависнув в воздухе, как две огромные птицы, которые ещё не решили, опускаться им или взлететь. Он смотрел на лицо Хьярти — и видел, как его грудь поднимается сама. Раз. Другой. Третий. Дыхание было неровным, с присвистом, с хрипом, как у человека, который только что вынырнул из-под воды и ещё не верит, что спасён. Но оно было. Живое. Настоящее.

— Он дышит, — сказал Гуннар, и его голос был хриплым от напряжения. — Сам. Он дышит сам.

Эйнар, который сидел у стены, привалившись к холодному камню, поднял голову. Его выцветшие глаза, полные усталости и боли, ожили — в них мелькнуло что-то, похожее на надежду, хотя сам он, наверное, не назвал бы это так. Он с трудом поднялся на ноги — старые колени скрипнули, затёкшие мышцы отозвались болью, — подошёл к Хьярти и тяжело опустился на колени рядом с ним. Прижал пальцы к его шее, туда, где билась жилка. Замер, считая удары. Один, два, три… Его губы беззвучно шевелились, а глаза были устремлены в одну точку. Потом он кивнул — медленно, как кивают те, кто не хочет спугнуть надежду, кто боится поверить в чудо, потому что чудес не бывает.

— Пульс есть, — сказал он. — Слабый, но ровный. Лучше, чем было. Он будет жить. Если не случится заражения, если сердце выдержит, если лёгкие не откажут… — Он замолчал и покачал головой. Седая прядь упала на лицо, но он не убрал её. — Слишком много «если». Но сейчас он жив. И дышит сам. И это главное.

Хьярти не открывал глаз. Его лицо всё ещё было серым, как старый пепел, а губы — синими, как у утопленника. Он был без сознания, и никто не знал, когда он очнётся — и очнётся ли вообще. Может быть, через час. Может быть, через день. Может быть, никогда. Но он дышал. Сам. И это было чудом. Или упрямством. Или тем и другим вместе — Хьярти всегда был упрямым, даже когда никто этого не замечал за его улыбками и шутками.

Гуннар перевёл взгляд на тело Арнвида, накрытое плащом. Его плечи опустились — огромные, как горный склон, они вдруг показались сгорбленными, как у старика. Он ничего не сказал. Слова были не нужны. В его молчании было больше скорби, чем в любых речах.

В этот момент в дверь постучали — коротко. Гуннар поднялся — тяжело, как поднимается раненый зверь, — и открыл. На пороге стоял Ивар. Его лицо, со свежим синяком на скуле, было бледным, но собранным. Он обвёл комнату взглядом — Хьярти на полу, дышащий, но без сознания; Гуннар рядом с ним, огромный и измученный; Эйнар у стены, обессиленный, с дрожащими руками; Вальгард, сидящий в углу и смотрящий на друга с выражением, которое невозможно описать словами, — смесь ярости, боли и чего-то ещё, что не имело названия. Ивар увидел всё это за одно мгновение — он был опытным дозорным и привык оценивать обстановку быстро, — и заговорил:

— Вожак собирает совет. Прямо сейчас, в зале Предков. Он просит вас присутствовать. Вы — пострадавшая сторона. Вы имеете право голоса. И вы имеете право знать, кто это сделал. И право требовать справедливости. Честью Ледяных Клыков.

Вальгард медленно поднялся. Его движение было тяжёлым, но плавным — так поднимается большой зверь, который ещё не решил, будет ли он нападать, но уже знает: что-то произойдёт. Он был огромен — даже сейчас, после всего, что случилось, он казался несокрушимым, вечным, как сама гора. Он посмотрел на Хьярти — на его вздымающуюся грудь, на его серое лицо, на его закрытые глаза, — и что-то в его янтарных глазах дрогнуло. То ли боль. То ли ярость. То ли и то, и другое. Потом он перевёл взгляд на Рагнара.

— Ты со мной, — сказал он. Это был не вопрос. Это был приказ — но в нём не было жёсткости. Только уверенность. Только доверие, выкованное годами совместных битв.

Рагнар кивнул и поднялся. Его лицо, обычно спокойное и отстранённое, сейчас было напряжённым, а рука, лежавшая на рукояти лука, чуть заметно подрагивала — не от страха, а от той особой, охотничьей готовности, которая предшествует бою. Гуннар остался с Хьярти — он не мог уйти, не мог оставить друга одного в этом каменном доме, где только что умер ещё один. Эйнар остался с ним — его старые руки ещё могли пригодиться, если состояние Хьярти вдруг ухудшится. Вальгард и Рагнар вышли вслед за Иваром в ночь, и дверь гостевого дома закрылась за ними с глухим, окончательным стуком, похожим на удар сердца.

__________

Зал Предков был полон. Старейшины, разбуженные посреди ночи гонцами вожака, сидели на своих каменных местах — тех самых, что были высечены в скале ещё при основании клана и отполированы задами поколений. Их лица, освещённые пламенем центрального очага, были разными: кто-то ещё сонный и недовольный тем, что его подняли с постели в такой час; кто-то уже напряжённый, предчувствующий беду, как зверь чует приближение бури. Эгиль, с его длинными пальцами, которые он то и дело сплетал и расплетал в нервном жесте, хмурился и что-то тихо говорил соседу — другому старейшине, чьё имя Инга помнила смутно, потому что он редко выступал на советах. Орм сидел чуть поодаль, и его лицо было непроницаемым, как маска, вырезанная из старого дерева, но пальцы, сжимавшие посох, побелели от напряжения — костяшки выступили сквозь кожу, как маленькие камешки. Остальные — кто с тревогой, кто с любопытством, кто с холодным расчётом — ждали. Ждали, что скажет вожак. Ждали, кто окажется виновным.

Берг стоял у очага. Свет пламени падал на его лицо, делая его резким, почти жестоким — тени залегли под скулами, морщины у глаз стали глубже, седина в волосах казалась почти белой. Он был вожаком. Он был отцом. Он был тем, кто должен был сейчас вершить правосудие. Инга стояла слева от него — прямая, в простой тёмно-серой тунике, которую она надела вместо церемониального платья. Она не нуждалась в украшениях. Её лицо было спокойным, но в глазах горел тот самый огонь — холодный, сосредоточенный.