О снеге, клыках и звёздном свете

Он ускорил шаг, не отдавая себе в этом отчёта. Его рука сама легла на рукоять клинка — не потому что он ожидал нападения, а потому что тело готовилось к худшему раньше, чем разум успевал осознать происходящее. Стражники у входа — Бьярни и Грим — стояли на своих местах, но их позы были неправильными. Обычно они стояли, опираясь на копья, расслабленно, но бдительно — так, как стоят люди, которые провели на посту сотни ночей и привыкли к этой работе. Сейчас они не опирались на копья — они вцепились в них, будто в единственную опору, которая удерживала их на ногах. Их лица — Ивар увидел это, когда подошёл ближе, — были бледными, неестественно белыми в лунном свете. А глаза… Глаза были слишком широко распахнуты для обычного ночного дежурства. Они смотрели на дверь гостевого дома так, будто за ней разверзлась бездна.

— Что здесь? — спросил Ивар. Его голос прозвучал резче, чем он рассчитывал. Он не хотел, чтобы это прозвучало как обвинение, — но прозвучало именно так, потому что время для любезностей прошло.

Бьярни повернулся к нему. Движение было медленным, как у человека, который только что проснулся и ещё не до конца понимает, где находится. Его лицо, обычно спокойное и даже немного сонное — некоторые в гарнизоне шутили, что Бьярни может заснуть стоя, — сейчас было серым, как пепел из очага. Он облизал губы — сухие, потрескавшиеся от холода — и заговорил.

— Мы не знаем, — сказал он. Голос у него был хриплым, сдавленным, будто каждое слово приходилось выталкивать силой. — Мы услышали шум. Крики. Звон — как будто что-то разбилось, не одно, а много. А потом — тишина. Такая тишина, что… — он осёкся, подбирая слова, — что слышно было, как кровь стучит в ушах. Мы хотели войти, но нам не приказано. Мы не знали, что делать.

— Ты не вошёл, потому что тебе не приказано? — переспросил Ивар, и в его голосе прозвучало что-то, чего он сам не ожидал: не гнев, но горькое, тяжёлое разочарование. — В доме, где находятся гости, за которых ты отвечаешь головой, ты слышишь крики, звон, а потом мёртвую тишину — и не входишь, потому что тебе не приказано?!

Бьярни опустил глаза. Он не оправдывался. Он знал, что оправдываться было нечем. Грим, стоявший рядом, молчал — его лицо, обычно цепкое и внимательное, сейчас было таким же бледным, как у товарища. Ивар посмотрел на них обоих, и где-то в глубине души понял: он не имеет права их судить. Они были напуганы. Не врагом, не битвой — тем, чего не понимали. А непонятное пугает даже самых храбрых.

— Кто ещё заходил сюда после того, как Гунн принесла вино? — спросил Ивар, и в его голосе снова появился металл.

Бьярни и Грим переглянулись. Этот обмен взглядами длился не дольше удара сердца, но Ивар уловил его. Он знал этот взгляд — так переглядываются люди, которые понимают, что их ответ может иметь последствия.

— Никто, — сказал Бьярни. — Только… — он запнулся. — Только девушка. Сестра наследницы. Улла. Она приходила ещё вчера, с травами. Сегодня её не было.

— Ты впустил её вчера?

— Она сказала, что хочет помочь. Что это память о матери. Я… я знал её мать. Она была лекарем. Она спасла моего брата. Я не мог ей отказать.

Ивар смотрел на Бьярни и видел: этот человек не лжёт. Он может ошибаться, может быть излишне доверчивым, может нарушать приказы — но он не предатель. Он просто человек, которого попросила о помощи дочь старой знакомой. И теперь он стоит здесь, бледный, испуганный, и понимает, что, возможно, его доброта только что стоила кому-то жизни.

— Вы оба пойдёте со мной, — сказал Ивар. — К вожаку. Расскажете всё, что видели. Всё, что слышали. Каждую мелочь. — Он перевёл взгляд на Грима. — И ты тоже. Ты стоял здесь. Ты видел, кто подходил к дому. Вспоминай. Это важно.

Грим кивнул. Его лицо всё ещё было бледным, но в глазах появилась решимость. Он был хорошим дозорным. Он знал: сейчас не время для оправданий. Сейчас время для правды.

— Подождите здесь, — сказал Ивар. — Я войду. Если через пять минут я не выйду — поднимайте тревогу.

Он толкнул дверь и переступил порог.

Внутри стоял тяжёлый, спёртый запах крови, рвоты и яда — такой густой, что, казалось, его можно потрогать руками. Очаг почти догорел; багровые угли едва освещали комнату. Вальгард стоял на коленях над телом, распростёртым на шкурах, и вдувал воздух в рот Хьярти — ритмично, размеренно, не замечая ничего вокруг. Хьярти лежал неподвижно, его лицо было серым, губы — синими, и он не дышал сам. Рядом с ним Рагнар давил на грудь — пятнадцать нажатий, пауза, два вдоха Вальгарда. Эйнар сидел у стены, обессиленный, глядя на свои дрожащие руки. У дальней стены, накрытое плащом, лежало тело Арнвида. Ивар узнал его по скрюченным пальцам, которые теперь замерли навсегда.

Гуннар, который до этого помогал с Хьярти — его огромные ладони только недавно давили на грудь рыжего, пытаясь запустить сердце, — уступил место Рагнару и теперь стоял над телом Арнвида, опустив плечи. Он смотрел на плащ, под которым лежал его мёртвый товарищ, и его лицо, обычно неподвижное, как скала, сейчас было искажено. Он поднял голову, когда дверь открылась, и его взгляд скользнул по комнате — по разлитому вину, по осколкам чаши, по телу под плащом, — и остановился на Иваре.

В следующее мгновение Гуннар пересёк комнату. Он двигался не как человек — как лавина, как обвал, как сама гора, решившая обрушиться на того, кто стоял у неё на пути. Три огромных шага — и он оказался перед дозорным. Его руки взметнулись вверх и сомкнулись на тунике Ивара — пальцы, каждый толщиной с рукоять меча, сжали ткань с такой силой, что швы затрещали. Ивара оторвало от пола и впечатало в каменную стену. Удар вышиб воздух из лёгких, а перед глазами вспыхнули белые искры.

Лицо Гуннара оказалось в нескольких дюймах от его лица. Ивар увидел то, чего не видел раньше: глаза великана были красными. Не от ярости — от слёз. Дорожки от них прочертили на его щеках две влажные полосы, и в свете очага они блестели, как расплавленный металл. Его губы дрожали. Его ноздри раздувались, втягивая воздух. Он был похож на раненого зверя — огромного, смертельно опасного, но раненого, загнанного в угол, не понимающего, почему ему больно и на ком выместить эту боль.

— Ты! — выдохнул Гуннар, и его голос был страшен. Не громкий — наоборот, тихий, свистящий, как пар из перегретого котла, который вот-вот разорвёт стенки. — Вы. Вы пригласили нас в свой дом. Вы обещали нам мир. Вы скрепили союз словом — я слышал эти слова, я стоял и слушал, как ваш вожак говорил о доверии и будущем. А теперь…

Он не договорил. Его голос сорвался на полуслове, и вместо слов из горла вырвался звук, похожий на рыдание. Он встряхнул Ивара — сильно, так, что голова дозорного мотнулась назад и ударилась о камень. Затылок взорвался болью, горячей и острой, и в ушах зазвенело. Но Ивар не отвёл взгляда. Он смотрел на Гуннара — прямо, спокойно, без тени страха. Он понимал. Он понимал, что великан обвиняет не его, а весь этот проклятый мир, который только что рухнул у него на глазах. Просто Ивар оказался ближе всех. Просто он был горным. Просто он стоял на пороге в тот самый момент, когда горе требовало выхода.

— Один из моих братьев мёртв, — продолжал Гуннар, и его голос дрожал, как натянутая тетива, готовая лопнуть. — Ты видишь? Вот он лежит. Под плащом. Он не встанет. Он больше никогда не встанет. А другой умирает у меня на глазах. Мы дышим за него. Мы давим на его грудь. Мы пытаемся заставить его сердце биться. Но мы не знаем, поможет ли это. Мы не знаем, жив ли он ещё. Мы ничего не знаем. А ты приходишь сюда — зачем?! Проводить нас на пир?! Зачитать приглашение в дом ритуалов?! Ты…

— Гуннар. — Голос Рагнара прозвучал негромко, но в нём была та особая твёрдость, которая заставляет слушать даже обезумевших от ярости. Он не прервал ритма — его ладони продолжали надавливать на грудь Хьярти, пятнадцать раз, размеренно, как маятник, — но его слова прорезали воздух, как клинок. — Отпусти его. Посмотри на него. Он не знал. Ты видишь его лицо? Он потрясён не меньше нас. Отпусти. Он не враг.

Гуннар замер. Его пальцы, сжимавшие тунику Ивара, дрогнули — сначала едва заметно, потом сильнее. Он посмотрел на дозорного — на его спокойное лицо, на его прямой взгляд, на его руки, которые не пытались вырваться или ударить в ответ. Ивар висел в хватке великана, как тряпичная кукла, и ждал. Он не защищался. Не оправдывался. Не требовал, чтобы его отпустили. Он просто смотрел на Гуннара, и в его светло-серых глазах не было ни гнева, ни страха, ни обиды. Только понимание. И это понимание подействовало сильнее любых слов.

Гуннар разжал пальцы. Не сразу — они разжимались медленно, по одному, как будто он боролся с собой, как будто каждая фаланга сопротивлялась приказу. Ивар сполз по стене — его ноги коснулись пола, и он пошатнулся, но устоял. Гуннар отступил на шаг, потом на другой. Его плечи, всегда такие прямые и широкие, опустились, будто на них легла невидимая тяжесть. Ярость ушла из его глаз — так же внезапно, как появилась, — оставив только усталость. Огромную, всепоглощающую усталость, которая приходит после битвы, даже если ты в ней победил.

— Прости, — сказал он глухо. Его голос был уже не гневным, а сломленным. — Ты… ты не виноват. Я знаю. Я просто… я не знаю, что делать. Я всегда знал, что делать. А теперь — не знаю.

— Ты не должен извиняться, — ответил Ивар. Его голос был хриплым. Он потёр шею и поморщился, но взгляда не отвёл. — Я на твоём месте сделал бы то же самое. Может быть, хуже.

Он выпрямился, одёрнул тунику — машинально, бездумно, — и почувствовал, как на затылке, там, где голова встретилась с камнем, набухает горячая, пульсирующая шишка. Он не обратил на неё внимания. Сейчас было не до этого.

— Я сообщу вожаку, — сказал он. — Немедленно. Я приведу стражу, лекарей — всех, кто может помочь. Я разбужу совет. Мы найдём того, кто это сделал. Клянусь честью Ледяных Клыков.

— Уже поздно для лекарей, — произнёс Эйнар, не поднимая головы. — Арнвиду они не нужны. Там, куда он ушёл, лекари не помогают. А Хьярти… ему нужно чудо. Или время. Или и то и другое. Боюсь, у нас нет ни того, ни другого.

— У нас есть мы, — сказал Рагнар, не прерывая ритма. — И мы не остановимся.

Ивар кивнул и повернулся к выходу. У двери он остановился на мгновение и бросил последний взгляд на Вальгарда. Тот всё ещё дышал за друга, и его губы были в крови Хьярти, а глаза смотрели в одну точку. Он не обернулся на Ивара. Он был полностью поглощён своей задачей: вдохнуть жизнь в лёгкие друга. Ивар понял: если кто и спасёт рыжего, то только этот огромный молчаливый человек, который не умел сдаваться.

Дверь закрылась за дозорным с глухим стуком.

У порога всё ещё стояли Бьярни и Грим. Они заглядывали внутрь — не из любопытства, а из того самого оцепенения, которое заставляет людей смотреть на катастрофу, даже если они не хотят её видеть. Их лица были похожи на маски — застывшие, неестественно бледные, с провалами глаз, в которых застыл ужас. Бьярни был бледен, как свежевыпавший снег. Его руки, сжимавшие древко копья, побелели от напряжения. Он смотрел на тело под плащом, на рыжего, который не дышал сам, на Вальгарда, который дышал за него. И он знал: он пропустил к лесным девушку. Улла, сестра наследницы, сидела у их очага, разговаривала с рыжим, который сейчас умирал на полу. Она принесла им травы. И травы могли быть не единственным, что она принесла. Бьярни сглотнул. Он не сказал ни слова — но его глаза сказали всё.

Грим был немногим лучше. Он провёл в дозоре достаточно зим, чтобы видеть смерть, — но эта смерть была другой. Она пришла не снаружи, не от врага, а изнутри, из того самого вина, которое они пропустили в гостевой дом. И он, Грим, стоял у двери, когда это вино проносили мимо него. Он видел кувшины. Он видел женщин, которые их несли. Он мог бы остановить их, осмотреть, проверить — но не сделал этого. Потому что вино принесла Гунн, хранительница дома ритуалов, и кому бы пришло в голову проверять Гунн?

Ивар прошёл мимо них, не останавливаясь. Его шаги зазвучали по каменному переходу — теперь уже быстрее, чем прежде. Он торопился. Он должен был разбудить вожака, поднять тревогу, найти того, кто это сделал.

А в гостевом доме Гуннар, придя в себя, молча опустился на колени рядом с Рагнаром. Он положил свои огромные ладони на грудь Хьярти, сменив Рагнара, и продолжил ритм. Пятнадцать нажатий. Пауза. Два вдоха Вальгарда. Его лицо было мокрым от слёз, но движения оставались точными.

Рагнар, освободившись, выпрямился и оглядел комнату. Теперь, когда его руки не были заняты, он мог делать то, что умел лучше всего, — читать следы. Он начал с кувшина. Восковая печать была сломана Хьярти — но под свежим сломом виднелся другой, более старый. Края были слишком ровными, а в одном месте — след от лезвия. Кто-то вскрыл кувшин до того, как его принесли, подсыпал яд и залил воск заново. Новый воск был чуть светлее.

Он перевернул кувшин и осмотрел дно. Глина была подозрительно гладкой — кто-то затирал осадок пальцем. По внутреннему краю горлышка тянулась едва заметная царапина — возможно, от лезвия. Тот, кто подсыпал яд, не просто вскрыл кувшин. Он работал аккуратно, продуманно, стараясь не оставить следов. Почти получилось.

Рагнар опустился на корточки у двери. На каменных плитах, присыпанных снегом, он заметил след — лёгкий, смазанный. Мягкая подошва, узкий носок. Такие не носят воины. След вёл от двери к столу и обратно. Кто-то входил сюда. Кто-то, кого не заметила стража.

Он поднял голову. За окном, на долю мгновения, мелькнула тень — маленькая, быстрая. Исчезла.

— За нами следят, — сказал он.

Вальгард, не прерываясь, кивнул, словно говоря: «Знаю. Не сейчас».

Тени за окном больше не было. Но ощущение — липкое, тревожное — осталось. Кто-то был там. Кто-то видел всё. И этот кто-то, возможно, уже знал ответ.

Где-то в ночи, по каменным переходам, уже бежала маленькая фигурка с пепельными волосами. Она спешила рассказать обо всём той, кто ждала её в доме вожака.

__________

Пламя в очаге почти догорело. Угли, подёрнутые седым пеплом, ещё дышали ровным, убаюкивающим теплом — последним, что осталось от вечернего жара, который растопили перед советом, — но их багровое сияние уже не могло разогнать тени, сгустившиеся по углам. Эти тени были старыми знакомыми Инги: она знала их с детства, знала, как они ложатся на каменные стены в зависимости от времени ночи, знала, как они удлиняются, когда пламя угасает, и как они пляшут, когда в очаг подбрасывают новое полено. Сегодня поленьев не подбрасывали. Сегодня всё должно было быть иначе — она должна была готовиться к встрече в доме ритуалов, а не сидеть здесь, в тишине, позволяя мыслям блуждать там, где им не следовало находиться.

Инга стояла спиной к огню, босая, в одной нижней рубахе до середины бедра — тонкая шерсть, старая, вытертая на локтях, но мягкая от долгой носки, пахнущая сушёными травами, которые Улла разложила в сундуке. Она методично расчёсывала волосы — длинные, намокшие после умывания, они тяжело лежали на плечах, оставляя на ткани тёмные влажные дорожки, которые расползались медленно, как карта неведомых земель. Гребень, старый, костяной, доставшийся от бабки по отцовской линии, с вытертыми зубьями и трещиной у основания, которую никто не решался заделать, потому что эта трещина была частью его истории, ходил от корней к кончикам — она считала движения, потому что счёт помогал ей думать. Или не думать. Сегодня она не была уверена, что именно.

Раз, два, три. Гребень скользил сквозь пряди, распутывая узлы, которые образовались за день — день, начавшийся с рассвета на террасе и закончившийся советом, который изменил всё. Четыре, пять, шесть. Она думала о том, как вошла в зал Предков в церемониальном платье — синем, с серебряными звёздами, которое Улла перешивала ночами, сидя у этого самого очага. О том, как старейшины смотрели на неё — оценивающе, холодно, просчитывая, сколько пользы она может принести клану. Семь, восемь, девять. Она думала о том, как лесные стояли у центрального очага — шестеро чужаков в одежде Ледяных Клыков, с волчьими следами на пряжках поясов. Они были одеты как горные, но держались иначе — свободнее, что ли. В их позах не было той зажатости, которая свойственна тем, кто привык жить среди камня, где каждый лишний жест может стоить жизни.

Десять, одиннадцать, двенадцать. Гребень замер на полпути. Она поймала себя на том, что думает о нём. О Вальгарде. О том, как он стоял впереди своего отряда — огромный, неподвижный, как скала, которая не двигается с места, даже когда ветер рвёт всё вокруг. О том, как его янтарные глаза встретились с её голубо-серыми, и на мгновение всё остальное перестало существовать. Не стало старейшин, не стало отца, не стало шамана, не стало воинов у стен. Только он и она. Двое незнакомцев, которым предстояло стать мужем и женой. О том, как он кивнул ей — коротко, скупо, — но в этом кивке было больше смысла, чем во всех речах, прозвучавших в зале. О том, как его губы чуть заметно дрогнули в уголке, когда она заговорила. Будто он прятал улыбку, которую никто никогда не видел. Будто он знал что-то, чего не знали остальные.

Она тряхнула головой, отгоняя это воспоминание. Глупо. Это было глупо — думать о мужчине, которого она видела всего несколько раз. О мужчине, который был ей чужим. Который был инструментом — таким же, как этот гребень, как это платье, как сам союз. Она повторяла это себе с того самого дня, как отец объявил о помолвке, — и почти убедила себя. Почти. Но где-то глубоко внутри, в том потаённом месте, куда она не пускала даже саму себя, шевелилось что-то тёплое и опасное. Что-то, чему она не давала названия. Не даст. Не сейчас. Не ему.

Она отложила гребень в сторону — тот стукнулся о каменную скамью с сухим костяным звуком — и потянулась к тунике, что лежала на сундуке. Сундук был старым, дубовым, окованным железом — мать привезла его из нижних земель ещё до того, как родилась Инга. Туника, которую она взяла, была простой: тёмно-серая шерсть, без вышивки и украшений, мягкая, с вытянутым воротом. Такие носят не на советы — такие носят дома, у очага, когда никто не видит. Инга взяла её за ворот и уже начала поднимать, чтобы надеть через голову, когда остановилась. Не замерла в испуге. Не вздрогнула. Просто остановилась — так, как останавливается зверь, почуявший чужое присутствие за мгновение до того, как услышать или увидеть его.

Это было почти неуловимо. Не звук — в комнате было тихо, только угли потрескивали в очаге да ветер пел за стенами свою бесконечную, тоскливую песню, которая звучала здесь каждую ночь, сколько она себя помнила. Не запах — она не чувствовала ничего, кроме дыма и влажной шерсти, и того особенного, сухого аромата старого камня, который въедался во всё в этом доме. Не движение воздуха — сквозняков в этих каменных стенах почти не бывало, архитекторы клана знали своё дело. Это было что-то другое: изменение в самой текстуре тишины, едва заметное сгущение темноты в углу у двери. Как будто пространство само подало ей знак. Как будто тень, отброшенная очагом, задержалась на лишнее мгновение, прежде чем лечь на место. Как будто кто-то выдохнул — беззвучно, но ощутимо.

Она знала, кто это. Знала этот способ появляться — без стука, без шагов, без дыхания, без объявления. Так приходила только одна.

Инга не обернулась. Она надела тунику через голову — медленно, спокойно, как будто ничего не произошло. Ткань скользнула по плечам, обхватила талию, и она расправила складки привычным движением, которое повторяла тысячи раз. Затем подошла к очагу, взяла кочергу — тяжёлую, с витой рукоятью, — и ворохнула угли. Пламя вспыхнуло ярче, осветив комнату: каменные стены, старое оружие на крюках, карту перевалов на столе, сундук с одеждой, ложе, покрытое шкурами. Её лицо — резкое, с высокими скулами и твёрдым подбородком, — было спокойным. Только глаза, голубо-серые, холодные, смотрели в темноту с тем особым вниманием, которое не предвещало ничего хорошего.

Она повесила кочергу на место — та звякнула о камень, — вытерла руки о подол и только после этого заговорила. Не оборачиваясь. В темноту.

— Долго ты собиралась там стоять? Я почувствовала тебя, как только ты вошла. Ещё до того, как ты закрыла дверь. Ты пахнешь снегом. Мокрой шерстью. Дымом из чужого очага — я узнаю этот запах, так пахнет только гостевой дом, потому что там топят сосной, а не елью. И ещё — ты дрожишь. Не от холода. От чего-то другого. От чего — скажешь сама.

— От новостей, — раздался голос из тени. Низкий, хрипловатый, с вечной трещинкой, которая делала его похожим на звук ломающегося льда. — Плохих новостей. Очень плохих.

Инга повернулась.

Люта выступила из темноты у двери — не шагнула, а именно выступила, как выступает из воды существо, которое до этого было полностью скрыто поверхностью. Снег, налипший на её сапоги и подол, ещё не растаял, и капли воды срывались с пепельных волос, падая на каменный пол с тихим, почти музыкальным звуком. Она была небольшого роста — едва доставала Инге до плеча, — и в её фигуре не было ничего воинственного: узкие плечи, тонкие руки, мальчишеские бёдра, угловатые, как у подростка. Одежда на ней была мужская — кожаная безрукавка поверх серой туники, штаны, заправленные в высокие сапоги на мягкой подошве, которые не оставляли следов и не издавали ни звука при ходьбе. Всё мокрое, всё пропахшее холодом, высотой и дымом — тем особым, ни с чем не сравнимым запахом, который приносят с собой те, кто долго сидел на скальных выступах под открытым небом, глядя в чужие окна.

Но не это заставляло людей замолкать при встрече с ней. И не пепельные волосы — густые, жёсткие, торчащие во все стороны, словно она только что дралась с ветром и проиграла. И не миловидное, почти кукольное лицо с пухлыми губами, тонким носом, острым подбородком и бледной кожей, на которой, казалось, никогда не было шрамов. Дело было в глазах. Светло-карие, почти жёлтые, с неестественно расширенными зрачками, которые не сужались даже при ярком свете — ни при свете очага, ни при свете луны, ни при свете дня. Они смотрели на мир с каким-то запредельным, нечеловеческим вниманием — так смотрит зверь, который ещё не решил, нападать ему или ждать. Так смотрит тот, кто видит не только то, что перед ним, но и то, что скрыто за поверхностью вещей.

Инга знала Люту давно — с тех пор как та, ещё девчонкой, выследила её на тренировочной площадке. Тогда она была тощим, вечно голодным зверьком с содранными в кровь коленями и глазами, которые смотрели на мир так, будто он был ей что-то должен. Она подошла к Инге — та как раз закончила отработку связок и вытирала пот со лба, — и сказала, сверкая своими невозможными глазами: «Ты дерёшься лучше всех. Я буду за тобой ходить». Инга тогда фыркнула и ответила что-то резкое — ей было четырнадцать, она была наследницей и не привыкла, чтобы к ней подходили вот так, без почтения и страха. Но девчонка не ушла. Она просто стояла и смотрела — не навязчиво, не требовательно, а с тем же терпеливым вниманием, с каким смотрит волк на луну. И на следующий день она пришла снова. И через день. И через неделю. И в какой-то момент Инга перестала её прогонять, а потом — перестала замечать, и это было именно то, чего Люта добивалась. Она стала тенью. Незаметной. Невидимой. Всегда рядом.

Никто не знал, откуда она взялась. Говорили разное: что она — сирота из дальней деревни, уничтоженной барсами в ту зиму, когда снег сошёл слишком рано и обнажил тропы. Что она — найдёныш, которого подобрали дозорные на восточном перевале, замёрзшую, но живую, вцепившуюся в мёртвую собаку, которая согревала её своим телом. Что она — дочь шамана, который сошёл с ума и ушёл в горы, оставив её одну у дверей дома вожака. Что она вообще не человек, а дух, принявший облик девочки, — бесплотный, бессмертный, не знающий ни боли, ни страха. Сама Люта никогда ничего не объясняла. Когда её спрашивали, она пожимала плечами и отвечала что-нибудь уклончивое: «Я всегда была», «Я не помню», «Это неважно», «Какая разница?». И со временем вопросы отпали сами собой. Она стала частью дома вожака — не служанкой, не воином, не членом семьи, а кем-то третьим. Тем, что всегда рядом, но никогда не на виду. Тем, что видит всё.

— Говори, — сказала Инга. — Что ты видела?

Люта сделала шаг вперёд. Теперь свет очага падал на неё полностью, и Инга увидела то, чего не заметила в первый момент: руки Люты, обычно спокойные или занятые какой-нибудь мелкой работой — она вечно вырезала что-то из кости, или перебирала камешки, или плела какие-то узелки, значение которых было известно только ей, — сейчас были прижаты к бокам, а пальцы мелко подрагивали. Не от холода. От того особого, охотничьего возбуждения, которое появлялось у неё только тогда, когда она видела что-то важное. Что-то, что меняло всё.

— Лесные, — сказала Люта. — Те, что в гостевом доме. Вино, которое им принесла Гунн. Хранительница дома ритуалов. Она приходила после совета — ты, наверное, знаешь, — принесла два кувшина, высоких, глиняных, запечатанных воском. Сказала: «Пейте. Пир через час. А ночью, когда луна достигнет зенита, наследник должен прийти в дом ритуалов». Они поблагодарили — рыжий шутил, кажется, говорил что-то о том, что пять зим выдержки — это серьёзно. Она ушла. Они открыли кувшин. Разлили по чашам. Тот, что всё время оглядывался и никогда не сидел на месте, — Арнвид, — выпил первым. Полную чашу. До краёв. И рыжий — Хьярти — тоже. Почти столько же, может, чуть меньше. Остальные не пили, наверное. Их вожак вообще не притронулся — его чаша так и стоит на столе, полная, нетронутая.