КОД ТВЕРДИ: трактат о природе реальности, сознания и преодолении смерти

Юрий Грибанов

КОД ТВЕРДИ: трактат о природе реальности, сознания и преодолении смерти

Книга первая: Карта

ВВЕДЕНИЕ

1

Есть книги, которые пишутся потому, что автор обладает знанием и желает сообщить его другим. Такова традиция трактатов-наставлений, где истина уже добыта и остаётся лишь изложить её в надлежащем порядке. И есть книги, которые пишутся потому, что автор ищет и зовёт читателя в совместный поиск. Такова традиция сократических диалогов, где истина не предъявляется, а рождается в самом движении мысли. Эта книга — второго рода.

Я не обладаю истиной в последней инстанции. Я не получил откровения, которое обязан передать человечеству. Я — путник, прошедший некоторый путь и составивший карту местности. Карта не есть сама местность, и тот, кто примет карту за территорию, рискует заблудиться так же верно, как и тот, кто вовсе не имеет карты. Но без карты местность непроходима — особенно если речь идёт о той местности, в которую мы вступаем, едва начинаем мыслить всерьёз.

2

Человечество в начале двадцать первого века оказалось в странном, доселе небывалом положении. Мы знаем о мире невероятно много — больше, чем любое предыдущее поколение за всю историю вида. Мы измерили возраст Вселенной с точностью до процента, расшифровали геном, проследили пути нейронных связей в мозге, записали уравнения, описывающие рождение и смерть звёзд. Но это знание, при всём его объёме и точности, не складывается в картину. Оно рассыпано по дисциплинам, как осколки разбитого зеркала: физик говорит одно, биолог — другое, нейробиолог — третье, философ — четвёртое, а человек, не принадлежащий ни к одному из этих цехов, остаётся один на один с осколками и не знает, как собрать из них собственную жизнь.

Эта фрагментация знания — не случайность и не временное неудобство. Она есть прямое и необходимое следствие того способа мышления, который господствует в науке последние три столетия. Этот способ — назовём его аналитическим — предписывает изучать мир, разлагая его на части. Изолировать явление от контекста, выделить переменные, зафиксировать условия, повторить эксперимент. Метод, принесший человечеству всё — от электричества до антибиотиков, от полётов в космос до интернета. Метод, без которого мы уже не мыслим существования.

Но у этого метода есть тень. Анализируя, мы неизбежно утрачиваем целое. Расчленяя реальность на предметы изучения, мы теряем из виду того, кто изучает. Научная картина мира — при всём её величии, при всей её доказательной мощи — содержит одну фундаментальную, зияющую лакуну. В ней нет места для самого учёного. Для того, кто смотрит. Для сознания, которое ставит эксперименты, формулирует уравнения и — что самое поразительное — способно удивляться их красоте.

Сознание в этой картине — аномалия. Эпифеномен. Необязательная добавка к нейронным процессам, которая почему-то возникла в ходе эволюции и, вероятно, исчезнет вместе с породившим её мозгом. Мы знаем, как работает нейрон, но не знаем, почему активность нейронов сопровождается переживанием. Мы знаем, какие отделы мозга активируются при эмоциях, но не знаем, почему эмоции вообще кем-то чувствуются. Мы можем описать механизмы памяти, внимания, воображения — но сам факт того, что всё это кому-то дано в опыте, остаётся за пределами описания. Это не временный пробел, который будет заполнен дальнейшими исследованиями. Это — принципиальная слепота метода к тому, что делает метод возможным.

3

С этим можно жить. Миллионы людей живут — работают, любят, растят детей, читают книги, строят планы — и не задаются теми вопросами, которые я только что сформулировал. И это не признак поверхностности или глупости. Возможно, это признак мудрости — умения не спрашивать о том, на что нет ответа.

Но есть те, для кого такое умолчание невозможно. Не потому, что они умнее или глубже других. А потому, что они не могут заглушить в себе голос, который спрашивает: если я — всего лишь совокупность атомов, то почему я переживаю себя как «я»? Если мои мысли — всего лишь электрические разряды в нейронных сетях, то почему я переживаю их как смысл? Если смерть — всего лишь прекращение биологических функций, то почему сама мысль о ней вызывает ужас, которого не вызывает мысль о выключенном телевизоре?

Эти вопросы кажутся наивными. Но именно с них начинается философия. Не с учебников, не с систем, не с терминологии. А с этого головокружения — когда ты вдруг осознаёшь, что привычная картина мира не отвечает на самый простой, самый близкий, самый важный вопрос: как возможно, что я есть?

Эта книга — для тех, кто слышит этот вопрос. Кто не может и не хочет его заглушать. Кто чувствует: что-то не так с той картиной мира, которую нам предлагают. Что-то упущено. Что-то важное. Может быть — самое важное.

4

Я не обещаю ответов на все вопросы. Окончательные ответы — удел догматических систем, а догма, сколь бы возвышенной она ни казалась, есть смерть мысли. Как только мы принимаем нечто на веру без проверки, без сомнения, без внутреннего усилия понимания — мы перестаём мыслить и начинаем повторять.

Но отказ от окончательных ответов не означает отказа от поиска. Напротив: только тот, кто не цепляется за готовые истины, способен увидеть то, что за ними скрыто. Только тот, кто готов вынести неопределённость, способен продвинуться дальше.

Я обещаю путь. Путь, на котором мы попытаемся — шаг за шагом, не перепрыгивая через трудности и не закрывая глаза на противоречия — выстроить иную картину реальности. Картину, в которой сознание не аномалия, а ключ. В которой время не тюрьма, а инструмент. В которой человек — не случайный сгусток материи, обречённый на исчезновение, а активный участник творения, Сотворец, чья жизнь имеет не только биологический, но и онтологический смысл.

Эта картина не будет завершённой. Ни одна живая картина не завершена. Но она будет целостной — в том смысле, что в ней найдётся место и для данных физики, и для данных нейробиологии, и для феноменов, которые академическая наука предпочитает не замечать, и — самое главное — для того, кто на всё это смотрит. Для тебя, читатель. Для меня. Для сознания, которое есть не вещь среди вещей, а то, без чего никакие вещи не были бы увидены.

5

Мы начнём с самого трудного — с вопроса о природе времени. Не потому, что это самый важный вопрос, а потому, что это — ось, вокруг которой вращается всё остальное. Пока мы не разберёмся с тем, что мы имеем в виду, когда говорим «время», мы не сможем говорить ни о сознании, ни о причинности, ни о свободе, ни о смерти. Время — это та стихия, в которой мы живём, но которую мы менее всего понимаем. Мы чувствуем его течение, но не можем сказать, что именно течёт. Мы измеряем его с невероятной точностью, но не знаем, что именно измеряем. Мы помним прошлое и предвосхищаем будущее, но не знаем, существуют ли они где-либо, кроме нашего ума.

С этого вопрошания и начинается наше путешествие.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДЕКОНСТРУКЦИЯ ИЛЛЮЗИЙ

Введение к первой части

Всякое подлинное философское вопрошание начинается не с утверждений, а с разбора. Прежде чем строить новое здание, необходимо расчистить площадку. Прежде чем предложить новую картину реальности, необходимо показать, почему старая картина — при всей её привычности, при всей её кажущейся очевидности — неудовлетворительна.

Эта часть книги посвящена именно такому разбору. Мы обратимся к двум фундаментальным представлениям, на которых покоится всё здание современного материалистического мировоззрения. Представлениям, которые настолько глубоко въелись в наше мышление, что мы перестали замечать их как представления и начали принимать за саму реальность.

Первое из них — представление о времени как о потоке. Мы говорим: «время течёт», «время идёт», «время уносит». Мы мыслим прошлое как то, чего уже нет, будущее — как то, чего ещё нет, а настоящее — как исчезающе тонкую грань между ними. Нам кажется, что это — непосредственная данность опыта, а не его интерпретация. Но стоит подвергнуть эту интерпретацию анализу — и она рассыпается. Мы обнаруживаем, что метафора потока внутренне противоречива, что она не согласуется с наиболее фундаментальными физическими теориями и что она ведёт к экзистенциальному тупику, в котором человек — лишь щепка, которую несёт неведомо куда.

Второе представление — представление о мозге как о генераторе сознания. Мы говорим: «мозг порождает мысли», «сознание — продукт нейронной активности», «личность — это то, что делает мозг». Нам кажется, что это — доказанный научный факт. Но при ближайшем рассмотрении обнаруживается, что наука доказала лишь корреляцию между активностью мозга и содержанием сознания, но не причинную связь между ними. Корреляция не есть причинность. То, что две вещи сопутствуют друг другу, ещё не говорит о том, какая из них является источником, а какая — следствием. Мозг может порождать сознание, а может — транслировать его, как радиоприёмник транслирует музыку, не порождая её.

Задача этой части — не просто указать на недостатки общепринятых представлений, но показать их внутреннюю логику, проследить, как они возникли, почему они приобрели такую власть над умами, и что именно в них не выдерживает критики. Это необходимо, потому что мы не можем просто отбросить старые представления, как изношенную одежду. Они — часть нашего мышления, и чтобы освободиться от них, нужно сначала понять их до конца.

Поэтому мы начнём с самого трудного и самого фундаментального — с вопроса о природе времени. Мы спросим себя без уверток: что именно мы имеем в виду, когда говорим «время течёт»? И если окажется, что мы не можем ответить на этот вопрос непротиворечиво, нам придётся искать иной ответ. Иной способ мыслить время — и, следовательно, иной способ мыслить реальность.

Глава 1. О природе времени

1

Спросим себя без уверток: что, собственно, мы имеем в виду, когда говорим «время течёт»?

Вопрос этот кажется до странности простым. Настолько простым, что его даже неловко задавать. Все знают, что время течёт. Мы чувствуем это с несомненностью, которая дана нам прежде всякой рефлексии. Мы просыпаемся утром, и день проходит сквозь нас — или мы проходим сквозь день, но так или иначе, к вечеру мы уже не те, кем были утром. Мы ждём — и минуты растягиваются в вязкую, почти осязаемую субстанцию. Мы спешим — и часы пролетают, как секунды. Время — это вроде самая очевидная вещь в мире. Кажется, нет ничего более данного нам в опыте, чем его течение.

Но давайте задержимся на этом слове — «течёт». Что именно оно означает? Какую картину оно вызывает в уме?

Течь — значит перемещаться относительно чего-то неподвижного. Это первое, что приходит в голову. Река течёт относительно берега. Вода движется, берег стоит — и мы можем зафиксировать это движение, измерить его скорость, сказать: вот здесь вода была мгновение назад, а теперь она здесь. Облако плывёт относительно земли. Кровь движется относительно стенок сосуда. Поезд идёт относительно рельсов.

Во всех случаях, когда мы употребляем глагол «течь» или его синонимы, мы предполагаем две вещи.

Во-первых, то, что движется.

Во-вторых, то, относительно чего оно движется.

Это настолько фундаментально, что мы даже не проговариваем это вслух — это подразумевается само собой. Если я скажу: «Нечто движется», — мой собеседник немедленно спросит: «Относительно чего?» И если я не смогу ответить, он сочтёт моё утверждение бессмысленным. Движение без системы отсчёта — это не физический факт, а логическая ошибка.

Теперь применим этот критерий к времени.

Время течёт. Хорошо. Что именно течёт? Само время — ответит нам обыденное сознание. А относительно чего оно течёт?

Вот здесь и начинается головокружение.

2

Первый напрашивающийся ответ: время течёт относительно нас. Мы — наблюдатели, мы стоим на месте, а время протекает мимо, как река мимо берега. Мы — неподвижная точка отсчёта, время — движущаяся субстанция.

Эта метафора глубочайше укоренена в нашем языке. Мы говорим: «время идёт», «время летит», «время не ждёт». Все эти выражения предполагают, что время движется, а мы — нет.

Но давайте на секунду остановимся и спросим себя: а так ли это на самом деле? Действительно ли мы неподвижны во времени?

Если мы неподвижны, а время движется мимо нас, то мы должны быть чем-то вроде скалы в потоке. Скала стоит, вода омывает её, но скала не меняется. Она та же, что и тысячу лет назад. Но мы-то меняемся. Мы стареем. Вчера мы были моложе, чем сегодня. Год назад у нас не было этой морщины, этого шрама, этого седого волоса. Десять лет назад мы были детьми. Мы не стоим на месте — мы движемся вместе со временем. Или время движет нас. Или мы движемся сквозь время. Но в любом случае, метафора «время течёт мимо неподвижного наблюдателя» не выдерживает эту логику.

Тогда, может быть, наоборот? Может быть, это мы движемся сквозь время, а время неподвижно? Мы — путники, время — дорога. Мы идём по ней, и нам кажется, что дорога бежит под ногами, но на самом деле бежим мы, а дорога стоит.

Эта метафора кажется более точной. Она объясняет, почему мы стареем: мы движемся вдоль временной оси, и наше тело регистрирует это движение как накопление изменений. Она объясняет, почему мы не можем вернуться в прошлое: дорога, пройденная путником, остаётся позади, и нельзя оказаться на ней снова, не повернув вспять.

Но давайте и эту метафору проверим на прочность. Если время неподвижно, а мы движемся сквозь него, то с какой скоростью мы движемся?

Очевидный ответ — «одна секунда в секунду». Но это тавтология. Это всё равно что сказать: «Поезд движется со скоростью один поезд в поезд». Мы не измерили скорость — мы просто повторили одно и то же слово дважды.

Можно сказать: «Один год в год». Снова тавтология.

Можно попытаться измерить скорость нашего движения сквозь время через пространственные метафоры. Но скорость — это расстояние, делённое на время. Какое расстояние мы проходим, двигаясь сквозь время? И какое время мы на это затрачиваем? Мы попадаем в замкнутый круг. Чтобы измерить скорость движения сквозь время, нам нужно второе время — то, в котором мы будем измерять это движение. Но у нас нет второго времени. У нас есть только одно.

Мысль упирается в стену.

3

Может быть, мы неправильно ставим вопрос? Может быть, не нужно искать «берега» времени вне самого времени?

Можно попробовать сказать: время течёт относительно самого себя. Прошлое течёт относительно будущего. Или: время в одной точке пространства течёт относительно времени в другой точке.

Но давайте проверим эту формулировку. Если я скажу: «Река течёт относительно самой себя», — что это будет означать? Вода течёт относительно воды? Но вода и есть река. Если вся вода движется вместе, то никакого течения нет — есть только перемещение всей массы воды относительно берега. Но берег — это не река. Берег — это то, что находится вне реки.

У времени нет берегов. У времени нет ничего «вне себя», относительно чего оно могло бы течь. Время — это то, что обнимает собой всё. Всякое «вне» и всякое «внутри», всякое «до» и «после», всякое «здесь» и «там» — всё это возможно только внутри времени. Время само есть условие любого различения. Но если так, то время не может быть различено относительно чего-то ещё. Оно — последняя рамка, за которую нельзя выйти.

Мысль снова упирается в стену. Но теперь мы начинаем понимать природу этой стены.

Мы не можем сказать, что время течёт. Как только мы пытаемся отнестись к этой метафоре всерьёз, как только мы пытаемся развернуть её в непротиворечивое утверждение, она рассыпается. Метафора реки не просто неточна. Она внутренне противоречива. Она работает только до тех пор, пока мы не задаём ей вопросов. Как только мы задаём вопрос — она умолкает.

Но тогда почему мы так упорно её используем?

4

Потому что мы подменяем время его измерением.

Давайте проведём простой мысленный эксперимент. Что мы делаем, когда хотим узнать, сколько времени прошло?

Мы смотрим на часы. Мы видим движение стрелки по циферблату. Стрелка была здесь — теперь она там. Между «здесь» и «там» — расстояние, пройденное в пространстве. Мы называем это расстояние «временем», но на самом деле мы видим движение металлической полоски по кругу.

Мы слышим тиканье. Один звук, другой звук, третий звук. Между ними — интервалы, которые мы называем секундами. Но что такое эти интервалы? Это не время — это отсутствие звука. Тишина между двумя колебаниями воздуха. То есть мы измеряем время тишиной.

Мы стареем. Мы видим в зеркале морщины, которых вчера не было. Мы чувствуем усталость, которая раньше не приходила так быстро. Мы замечаем, что деревья стали выше, а дома — ниже, потому что мы выросли. Мы называем это «ходом времени». Но на самом деле мы наблюдаем биологические процессы: деление клеток, накопление мутаций, перестройку тканей. Всё это — только движение материи в пространстве.

Ни один из этих процессов не есть время. Все они — лишь следы, оставляемые временем в материи. Но след — явно не то, что его оставило. Отпечаток лапы на песке — не является самой лапой. Тиканье часов — не само время.

Мы никогда не воспринимаем время непосредственно. Мы всегда воспринимаем только движение, изменение, последовательность — и называем это восприятие «переживанием времени». Но переживание времени и само время — не одно и то же. Переживание боли и сама боль — да, это одно и то же: боль существует только как переживание, она не существует вне переживающего. А время? Существует ли оно вне переживающего? Или мы снова спутали способ данности со способом бытия (Способ бытия — это онтологический статус объекта (реальное, идеальное, воображаемое), а способ данности — это эпистемологический/феноменологический режим, в котором этот объект встречается с сознанием (воспринятое, вспомянутое, помысленное). Сознание «схватывает» способ бытия всегда только через определенный способ данности.

Можно сказать так – способ бытия отвечает на вопрос «Что это такое само по себе?», а способ данности — на вопрос «Как это явлено сознанию?)?

5

Здесь наша мысль упирается в нечто по-настоящему твёрдое. В нечто, что не удаётся ни обойти, ни разложить на составляющие.

Мы не можем определить время через что-либо другое. Всякая попытка определения уже предполагает время. Если я скажу: «Время — это последовательность событий», — я использую слово «последовательность», которое уже предполагает «до» и «после», а значит — уже предполагает время. Моё определение не определяет — оно ходит по кругу.

Мы не можем указать на время пальцем. Всё, на что можно указать, находится в пространстве. Время не имеет пространственных координат. Вы не можете ткнуть в него и сказать: «Вот оно». Вы можете ткнуть в часы, но часы — это не время. Вы можете ткнуть в морщину, но морщина — это не время. Вы можете ткнуть в календарь, но календарь — это не время.

Мы не можем измерить время непосредственно. Когда физик измеряет время, он измеряет колебания атома. Колебания атома — это движение частиц в пространстве. Он измеряет движение и называет результат «временем». Это не обман — это единственно возможный способ. Но это не прямое измерение. Это измерение по следам.

Время оказывается условием всякого опыта, которое само в опыте не дано. Мы живём во времени, как рыба живёт в воде. Рыба не знает, что такое вода, — она знает только, что в ней можно плыть. Мы не знаем, что такое время, — мы знаем только, что в нём можно длиться. Но когда нас спрашивают, что это такое — мы умолкаем.

6

Здесь мы должны остановиться и перевести дыхание. Мы начали с простого вопроса — «что значит "время течёт"?» — и пришли к стене. Мы обнаружили, что наша самая привычная, самая родная метафора не работает. Что мы не можем сказать о времени ничего, не впадая в тавтологию или противоречие.

Это обескураживает. Но это же и освобождает.

Потому что, если наша обыденная метафора не работает, значит, нам нужна иная метафора. Или — лучше — иная модель. Не поэтический образ, а онтологическая гипотеза. Гипотеза о том, что такое время на самом деле, а не о том, как мы привыкли о нём говорить.

Но прежде, чем строить новое, нужно до конца понять, почему не работает старое. Нужно проследить обыденную метафору до её логического конца и показать, что она не просто неточна, а невозможна.

Этим мы сейчас и займёмся.

7

Вернёмся к нашей исходной метафоре и попробуем разобрать её до последней доски.

Обыденное сознание представляет себе время так. Есть прошлое — то, что уже было и чего больше нет. Есть будущее — то, чего ещё не было и чего пока нет. И есть настоящее — тонкая, исчезающе тонкая грань между ними. Эта грань непрерывно движется, «пожирая» будущее и «оставляя за собой» прошлое. Мы находимся в этой грани. Мы и есть эта грань.

Эта картина кажется невероятно убедительной. Она подтверждается каждым мгновением нашей жизни. Вот сейчас я пишу это предложение — и слово, которое я написал секунду назад, уже в прошлом. Слова, которые я ещё не написал, — в будущем. А та точка, в которой перо касается бумаги, — это настоящее. И она движется.

Но давайте зададим этой картине один простой вопрос. Что именно движется?

Движется настоящее? Но настоящее — это не вещь. Это точка. Может ли точка двигаться? Точка — это абстракция, математический объект. У неё нет ни массы, ни энергии, ни скорости. Она не может двигаться, потому что ей нечем двигаться.

Тогда, может быть, движется не точка, а мы движемся сквозь точки? Может быть, мы — как вагонетка, которая катится по рельсам, и каждая точка рельсов на мгновение становится «настоящей», а затем уходит в прошлое?

Но если мы движемся, то относительно чего? Относительно рельсов? Но рельсы — это и есть время. Значит, мы снова говорим: «время движется относительно времени». Мы вернулись к тому же противоречию, только с другой стороны.

И наконец, самый убийственный вопрос. Если прошлого уже нет, а будущего ещё нет, то что такое настоящее? Настоящее — это граница между тем, чего нет, и тем, чего ещё нет. Но граница между двумя несуществующими вещами сама не может существовать. Если я скажу: «Вот линия, которая разделяет две пустоты», — вы спросите: «А из чего сделана эта линия?» И если она не сделана ни из чего, то её нет.

Обыденная метафора времени утверждает, что реально только настоящее, а прошлое и будущее нереальны. Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что само настоящее нереально — потому что оно есть лишь граница между двумя нереальностями. Мы хотели сохранить реальность хотя бы для одного момента — и потеряли всё.

8

Эти апории ((от греч. ἀπορία — «затруднение», «безвыходное положение», «тупик») — это логически противоречивая ситуация, при которой рассуждения приводят к взаимоисключающим, но равнозначным выводам, и кажется невозможным найти решение или ответ. Это может быть высказывание или рассуждение, которое фиксирует несоответствие между данными опыта и их мысленным анализом) не новы. Они известны философии с самой её колыбели.

Уже Аристотель в «Физике» бился над вопросом: существует ли время? Если существует, то что именно существует? Прошлое? Но его уже нет. Будущее? Но его ещё нет. Настоящее? Но оно не имеет длительности — а то, что не имеет длительности, не может существовать.

Августин в «Исповеди» довёл эту апорию до экзистенциального предела. «Что такое время? — спрашивает он. — Если никто меня об этом не спрашивает, я знаю; если бы я захотел объяснить спрашивающему — нет, не знаю». И далее: «Как могут существовать прошлое и будущее, если прошлого уже нет, а будущего ещё нет? И если бы настоящее всегда было настоящим и не уходило в прошлое, оно было бы уже не временем, а вечностью».

Августин нашёл выход — но этот выход уводил его от философии в теологию. Он сказал: время существует только в душе. В Боге нет времени — в Боге вечность. А человеческая душа, будучи конечной, воспринимает мир во времени. Прошлое существует как память, будущее — как ожидание, настоящее — как внимание. Все три модуса времени суть состояния души, а не свойства мира.