Хроники Аластора 1-3

– Нехорошо, сквайр, нехорошо! Вас трюки с ножами не забавляют?

– Предпочитаю другие развлечения, – ответил Глиннес, вынимая нож из протеума. Выдернув финку кочевников из мишени, он отрубил стальное лезвие от рукоятки небрежным движением кисти, как кусок сыра. Дроссеты напряглись, внимательно следя за Глиннесом, но тот вложил диковинное оружие в ножны.

– Общинный выгон – в двух километрах по Ильфийской протоке, – сказал Глиннес. – Ставьте там свои палатки, никто не будет возражать.

– Мы с того выгона только переехали! – рассвирепела Дюиссана. – Спагин Шайра нас сюда позвал, чего тебе ещё надо?

Глиннес не мог найти объяснения щедрости Шайры:

– Я думал, вы – приятели Глэя, ведь это с вами он кочевал?

Гетман снова подал знак. Повернувшись на каблуках, Дюиссана отнесла цыплят к столу.

– Завтра мы уйдём своим путём, – заунывно-зловеще провозгласил Ванг Дроссет. – На нас лежит проклятие забвенны[17].

Ашмор сплюнул в грязь:

– А на нём – проклятие фаншерады. Смотри-ка ты, он слишком хорош для таких, как мы!

– Тем лучше для нас, – еле слышно откликнулся Харвинг.

Фаншерада? Слово ничего не значило для Глиннеса, но он не собирался просить разъяснений у Дроссетов. Коротко попрощавшись, он направился домой по широкому лугу. Его провожали шесть пар ненавидящих золотистых глаз. Отойдя достаточно далеко, чтобы в него нельзя было попасть ножом, Глиннес почувствовал облегчение.

Глава 5

Авнесс – так называют в Низинах светло-бледный предрассветный час, печальный и тихий, когда все цвета мира словно растворяются и в пейзаже не остаётся никакой глубины, кроме намёка на перспективу в тускнеющих с расстоянием задних планах расплывчатых далей. Утро – авнесс и рассвет – не согласуется с темпераментом триллей, не склонных к меланхолической мечтательности.

Глиннес вернулся в опустевший дом – и Глэй, и Маруча уехали. Его охватила мрачная подавленность. Выйдя на веранду и глядя на палатки Дроссетов, он почти поддался вздорному желанию пригласить их на прощальный ужин. В частности, его интересовала Дюиссана – бесспорно, обворожительное создание, несмотря на отвратительный нрав и прочее. Глиннес представил себе Дюиссану в благосклонном расположении духа… Ее присутствие оживило бы любую обстановку… Абсурдная мысль! Одно подозрение побудило бы Ванга Дроссета вырвать заживо сердце соблазнителя.

Глиннес зашёл в дом, налил себе немного вина. Открыв кухонный шкаф, он изучил его скудное содержимое. Как удручающе отличалось открывшееся его глазам запустение от щедрого изобилия, царившего в старые добрые времена!

Послышалось журчание рассекаемой килем воды. Шагнув на веранду, Глиннес наблюдал за подплывающей лодкой, ожидая увидеть Маручу. Но в лодке стоял узкоплечий длиннорукий субъект с острыми локтями, в тёмно-коричневом с синим вельветовом костюме популярного среди аристократов покроя. Редкие пряди каштановых волос свисали почти до плеч, взгляд исподлобья и насмешливо кривящийся рот выдавали, вопреки беззлобной вкрадчивости лица, склонность к бесовским проказам. Глиннес узнал старого знакомого, ментора Джанно Акадия. У разговорчивого и остроумного, временами язвительного и даже не чуждавшегося злословия Акадия всегда были наготове эпиграмма, сплетня или философское изречение, что впечатляло многих, но раздражало покойного Джута Хульдена.

Глиннес спустился к причалу, подхватил брошенный конец и привязал его к швартовной тумбе. Ловко спрыгнув на берег, Акадий бурно приветствовал Глиннеса:

– Как только узнал о твоём возвращении, не мог усидеть ни минуты – хотел с тобой повидаться! Как приятно, что ты снова с нами!

Пока Глиннес вежливо отвечал на комплименты, Акадий энергично кивал с нарочитой сердечностью:

– Боюсь, в твоё отсутствие произошли перемены – не все они тебе придутся по душе.

– Я не успел ещё собраться с мыслями, – осторожно заметил Глиннес.

Акадий не обратил внимания – ментор поднял голову, вглядываясь в тёмные окна:

– Твоей драгоценнейшей родительницы, кажется, нет дома?

– Да я и не знаю, где она. Заходите, выпейте кружку-другую вина.

Акадий жестом выразил благодарное согласие. Пока они шли по причалу, Акадий обернулся в сторону Рэйбендерийского леса, где мерцала оранжевая искра костра Дроссетов:

– Треваньи ещё здесь, как я вижу.

– Завтра уедут.

Акадий понимающе кивнул:

– Очаровательная у них девчушка, но шальная – то есть обременённая неизбежностью судьбы… Хотел бы я знать, чья судьба в её легкомысленных руках!

Глиннес поднял брови – его представление о Дюиссане не вязалось со зловещими предчувствиями, но замечание Акадия вызвало неожиданный резонанс:

– В ней и правда что-то есть.

Акадий опустился в старое плетёное кресло на веранде, Глиннес принёс вино, сыр и орехи. Они расположились поудобнее, любуясь тающими оттенками труллионского заката.

– Ты в отпуске?

– Нет, вышел в отставку. Покров не для меня. Теперь мне предстоит выполнять обязанности сквайра Рэйбендерийского. Если не вернётся Шайра – во что уже никто, по-моему, не верит.

– Действительно, пора оставить всякую надежду. Прошло два месяца, – несколько напыщенным тоном изрёк Акадий.

– Как вы думаете, что с ним случилось?

Акадий прихлебнул вина.

– Несмотря на мою репутацию, об этом я знаю не больше тебя.

– Честно говоря, не могу разобраться в происходящем, – пожаловался Глиннес. – Зачем Глэй продал Амбаль? Какая-то ерунда – он ничего не объясняет и деньги не отдаёт. В результате я не могу аннулировать договор. Не ожидал, вернувшись домой, влипнуть в такую паутину. Как по-вашему, в чём тут дело?

Акадий осторожно поставил кружку на стол.

– Ты обращаешься за профессиональным советом? Возможно, в таком случае ты зря истратишь деньги, так как я ещё не вижу решения, приемлемого с твоей точки зрения.

Глиннес терпеливо вздохнул – он никогда, в сущности, не понимал, как следовало вести дела с Акадием.

– За полезный совет я заплатил бы.

К удовлетворению Глиннеса, ментор поджал губы. Собравшись с мыслями, Акадий сказал:

– Гм! Разумеется, я не могу брать деньги за распространение случайных сплетен. Как ты выразился, мои рекомендации должны быть полезны. Иногда разница между искренним стремлением помочь ближнему и профессиональным долгом трудноуловима. Предлагаю выбрать ту или иную основу для дальнейшего обсуждения.

– Раз вы предпочитаете формулировать наши взаимоотношения таким образом, пусть это будет платная консультация, – согласился Глиннес.

– Прекрасно. По какому вопросу ты желаешь проконсультироваться?

– Я хотел бы получить общую оценку ситуации. Намереваясь взять дела в свои руки, я наталкиваюсь на полную неизвестность. Прежде всего меня интересует вопрос об Амбальском острове – Глэй не имел права его продавать.

– Нет никакой проблемы. Верни деньги и расторгни договор.

– Глэй не отдаёт полученную сумму, а у меня нет двенадцати тысяч озолей.

– Существенное затруднение, – согласился Акадий. – Шайра, разумеется, отказывался продать остров. Сделка была заключена после его исчезновения.

– Мм… что вы имеете в виду?

– Ровным счётом ничего. Предлагаю факты, позволяющие тебе делать любые выводы по своему усмотрению.

– Кто такой Лют Касагейв?

– Не знаю. На первый взгляд он производит впечатление человека благородного происхождения – предпочитает замкнутый образ жизни и проявляет любительский интерес к местной генеалогии. Во всяком случае, мне он сообщил, что составляет родословную населяющих Низины аристократических семей. Само собой, его подлинные побуждения могут быть далеко не академическими. Возможно, он пытается обосновать претензии на тот или иной титул, дающий определённые права. Если это так, его деятельность может привести к любопытным последствиям… М-да. Что ещё мы знаем о таинственном Люте Касагейве? Как тебе, несомненно, известно, Касагейв утверждает, что родился в стране боллов на планете Эллент, Аластор 485. Я в этом сомневаюсь.

– Почему?

– Ты же знаешь, я человек наблюдательный. Касагейв пригласил меня на завтрак в свою усадьбу. Проведя некоторое время в его компании, я обратился к справочным материалам. Удалось выяснить, что, как ни странно, большинство боллов – левши. Касагейв пишет и держит нож правой рукой. Кроме того, боллы, как правило, глубоко религиозны и верят, что погибшие души обитают в глубинах Чёрного океана на южном полюсе Эллента, населяя телесную оболочку подводных созданий. На Элленте поглощать пищу морского происхождения – значит рисковать одержимостью преступными страстями. Короче говоря, боллы не едят рыбу. Лют Касагейв, однако, на моих глазах преспокойно покончил с супом-пюре из морских пауков, а затем разделил со мной наслаждение вкуснейшей, превосходно приготовленной на рашпере рыбой-уткой. Лют Касагейв – болл? – Джанно Акадий умоляющим жестом приподнял ладони: – Не знаю, не знаю!

– Но зачем ему скрывать происхождение? Разве что…

– Вот именно. Тем не менее в подобных случаях нередко находится вполне обыденное объяснение. Например, Касагейв может оказаться эмансипированным боллом, отбросившим предрассудки соплеменников. Подозревать лишнее – столь же грубая ошибка, как и предполагать невинность.

– Разумеется. Как бы то ни было, я не могу вернуть Касагейву деньги, потому что Глэй отказывается их отдать. Известно ли вам, где находится сумма, полученная за Амбальский остров?

– Известно. – Акадий покосился на Глиннеса. – Должен заметить, однако, что это информация второй категории – за неё плата взимается по особому тарифу.

– Ничего страшного, – успокоил его Глиннес. – Если счёт будет чрезмерным, вы всегда сможете его пересмотреть. Где деньги?

– Глэй вручил их человеку по имени Джуниус Фарфан, проживающему в Вельгене.

Глиннес хмурился, глядя на Амбальский плёс:

– Я о нём уже слышал.

– Весьма вероятно. Фарфан – секретарь местных фаншеров.

– Ага! И зачем же Глэй отдал ему деньги? Глэй – тоже фаншер?

– Даже если Глэй не вступил в их организацию формально, похоже, что дело к этому идёт. Его всё ещё отпугивают их манеры и некоторые другие особенности.

Глиннеса озарило:

– Неприглядные костюмы? Короткая стрижка?

– Всего лишь внешние признаки. Их движение уже вызвало возмущённые отклики, что можно понять. Принципы фаншерады прямо противоречат традиционным представлениям и поэтому рассматриваются как антисоциальные.

– Мне всё это ново и незнакомо, – признался Глиннес. – О фаншераде я впервые услышал только сегодня.

Тон Акадия стал предельно нравоучительным:

– Наименование секты происходит от древнеглоттийского корня «фан», означавшего оргиастическое торжество. Основополагающий тезис фаншеров, по-видимому, – не более чем безвкусная азбучная истина: жизнь есть приобретение настолько драгоценное, что каждое мгновение необходимо использовать для извлечения максимальных возможных преимуществ. Кто стал бы спорить, спрашивается? Пытаясь реализовать эту идею, однако, фаншеры провоцируют враждебность. Они считают, что каждый человек обязан ставить перед собой возвышенные цели и достигать их по мере возможности. Даже если фаншер не добивается успеха, он по меньшей мере проигрывает с честью и может почерпнуть удовлетворение в стремлении к самовыражению как таковом. Жизнь не проходит даром. Если он побеждает… – Джанно Акадий не удержался от иронического жеста. – Кто побеждает в этой жизни? Смерть! Тем не менее фаншеры, по сути дела, руководствуются славными идеалами.

Глиннес скептически хмыкнул:

– Если каждый из пяти триллионов обитателей Аластора станет делать всё возможное для достижения самых честолюбивых целей, никто никому не даст минуты покоя!

Акадий улыбнулся и кивнул:

– Учитывай, однако, что фаншерада – не для всех, не для пяти триллионов. Фаншерада – одинокий вопль отчаяния, потерянность личности в бесконечности бесконечностей. Участвуя в фаншераде, индивидуум отвергает и преодолевает безвестность, утверждая собственное величие. – Ментор взял паузу, лицо его насмешливо сморщилось: – В скобках можно было бы заметить, что только один человек поистине способен реализовать свои стремления на манер фаншеров – всемогущий коннатиг. – Акадий отхлебнул вина.

Солнце зашло. Небо затянули высокие холодно-зелёные перистые облака, на юге и на севере ещё расплывались туманные клочки и завитки розового, фиолетового и лимонно-жёлтого оттенков. Некоторое время двое сидели в полной тишине.

Первым тихо заговорил Акадий:

– Вот так – ты получил общее представление о фаншераде. Немногие фаншеры на самом деле разбираются в принципах своего движения. В конце концов, большинство из них – дети, разочарованные ленью, эротическими излишествами, безответственностью, безалаберностью родителей. Они презирают кауч, вино, обжорство на вечеринках – всё, что потребляется во имя немедленного удовлетворения и получения ярких впечатлений. Вероятно, главным образом они стремятся создать новое, особое представление о себе. Фаншеры культивируют ношение бесцветных невыразительных нарядов, теоретически обосновывая это тем, что человек должен выделяться индивидуальными поступками и достижениями, а не общепринятыми символами принадлежности к тому или иному сословию.

– Стайка крикливых неоперившихся птенцов! – рычал Глиннес. – Какой смысл бросать вызов всем, кто старше, умнее и опытнее тебя? Где они набрались наглости?

– Увы! – вздохнул Акадий. – Ничто не ново в этом мире.

Глиннес налил в обе кружки ещё вина.

– Глупый, бесполезный, бесстыдный вздор! Чего люди хотят от жизни? У нас, триллей, есть всё, что нужно человеку – еда, музыка, развлечения. Что в этом злонамеренного? Для чего ещё стоит жить? Фаншеры – уродливые горгульи, тявкающие на солнце!

– На первый взгляд их претензии выглядят нелепо, – признал Акадий. – И всё же… – Ментор пожал плечами: – В вызывающей позе фаншера есть определённое величие. Почему не возроптать на судьбу? Найти некий смысл в извечной сутолоке случайностей. Заклеймить стихийный хаос печатью человеческой воли. Возвести сияющий монумент одинокой живой душе в пустыне пяти триллионов покорных серых ничтожеств. Дикая, смелая мечта!

Глиннес хрюкнул:

– Послушайте себя! Вы не собираетесь, случаем, вступить в их славные ряды?

Акадий покачал головой:

– Есть худшие призвания, но фаншерада не для меня, нет. Такие увлечения хороши в молодости. Я слишком стар.

– Интересно, что фаншеры думают о хуссейде?

– Спорт они считают пошлой выдумкой, пустой тратой времени и сил, отвлекающей от созерцания истинных глубин и тонкостей бытия.

Глиннес ошеломлённо качал головой:

– Подумать только! А девчонка-треванья обозвала меня фаншером.

– Достопримечательное наблюдение! – отозвался Акадий.

Глиннес бросил на ментора быстрый подозрительный взгляд, но встретил лишь выражение беззащитной невинности.

– Как всё это началось? Не помню, чтобы до моего отъезда была какая-нибудь фаншерада.

– Подходящее сырьё, так сказать, всегда было под рукой. Насколько я понимаю, достаточно было идеологического толчка. Из искры возгорелось пламя.

– И кто же нынче главный идеолог фаншерады?

– Джуниус Фарфан. Тот самый, что в Вельгене.

– Мои деньги – у теоретика идиотов?!

Джанно Акадий прислушался и вскочил:

– Кажется, Маруча возвращается.

В сопровождении Глиннеса ментор спустился к причалу. Со стороны Ильфийской протоки показался узкий тёмный силуэт, очерченный расходящимися струями бурлящей воды. Лодка пересекла окраину Амбальского плёса и подплыла к причалу. Пока Глиннес принимал швартов от Глэя и привязывал его к тумбе, Маруча весело вспорхнула на причал. Глиннес с изумлением смотрел на её наряд – робу из грубого белого полотна, чёрные башмаки и чёрную шлемовидную шляпку, прижимавшую волосы к голове и тем самым подчёркивавшую её сходство с Глэем.

Акадий выступил вперёд:

– Сожалею, что тебя не застал. Мы с Глиннесом приятно провели время, обсуждая фаншераду.

– Замечательно! – воскликнула Маруча. – Тебе удалось его обратить?

– Вряд ли, – ментор расплылся в улыбке. – Даже будучи заложено в благодатную почву, зерно не сразу прорастает.

Глэй, стоявший в сторонке, выглядел язвительнее прежнего. Акадий продолжал:

– Я кое-что тебе привёз. Вот сенсибилизатор. – Он протянул Маруче небольшой флакон. – Очень помогает сосредоточиться, способствует ускорению обучения. Не принимай больше одной пилюли, это болезненно обостряет чувствительность. – Ментор передал матери Глиннеса стопку книг. – Руководство по математической логике, трактат, посвящённый минихронической теории, «Основы космологии». Важные элементы программы.

– Весьма признательна, – с некоторой сухостью ответствовала Маруча. – Ума не приложу, что я могла бы тебе предложить?[18]

– Порядка пятнадцати озолей было бы более чем достаточно, – чуть поклонился Акадий, – но с этим, разумеется, можно повременить. А теперь мне пора, уже давно стемнело.

Тем не менее ментор подождал, пока Маруча отсчитывала пятнадцать озолей, и даже соблаговолил вяло протянуть руку, чтобы принять деньги.

– Спокойной ночи, всего наилучшего! – Маруча и Глэй зашли в дом. Оставшись наедине с Акадием, Глиннес спросил:

– Что вы согласились бы принять в качестве возмещения за консультацию?

– Ах да, чуть не запамятовал. Если мои замечания оказались сколько-нибудь полезными, я был бы чрезвычайно признателен, получив двадцать озолей.

Глиннес уплатил, думая про себя, что советы Акадия обходились недёшево. Ментор отправился восвояси, в прихотливую старую усадьбу на острове Сарпассанте. Ему предстояло плыть по Фарванскому и Вернисскому рукавам реки Заур, а затем через Тетринский плёс.

В доме на острове Рэйбендери горели огни. Глиннес медленно поднялся на веранду, где стоял наблюдавший за ним Глэй.

– Я знаю, что ты сделал с деньгами, – сказал Глиннес. – Ты пожертвовал Амбальским островом ради нелепой, тщеславной прихоти.

– Всё, что можно было сказать по этому поводу, уже сказано. Утром я уеду. Мать хочет, чтобы я остался, но, судя по всему, мне будет удобнее жить где-нибудь в другом месте.

– Нагадил и сбежал – так, значит, получается?

Братья обменялись горящими взглядами. Глиннес повернулся и зашёл в дом.

Маруча сидела, перелистывая принесённые Акадием учебники. Глиннес открыл было рот, но смолчал, снова вышел на веранду и мрачно опустился в кресло. Вскоре он услышал отголоски приглушённой беседы – но Маруча и Глэй говорили так, чтобы он ничего не понял.

Глава 6

Утром Глэй погрузил в лодку тюки с пожитками, и Глиннес отвёз его в Зауркаш. По дороге братья не сказали ни слова. Взобравшись на пристань в Зауркаше, Глэй нарушил молчание:

– Я останусь в окрестностях – по крайней мере в ближайшее время. Скорее всего, поживу в палатке на выгоне. Если я зачем-то буду нужен, Акадий знает, где меня найти. Постарайся не обижать маму. У неё была несчастная жизнь – что плохого в том, что она решила на старости лет поиграть в куклы?

– Верни двенадцать тысяч – может быть, тогда я услышу, что ты говоришь, – ответил Глиннес. – А до тех пор слова не имеют значения. Собака лает – ветер носит.

– Дураком ты был, дураком и остался! – попрощался Глэй и зашагал прочь по пристани. Глиннес проводил его взглядом. Потом, вместо того чтобы возвращаться на Рэйбендери, он продолжил путь на запад, к Вельгену.

На легко скользящей по спокойным водам лодке Глиннес добрался до Угрюмой заводи меньше чем через час. Здесь, в устье широкой реки Карбаш, море было в полутора километрах к югу.

Глиннес привязал лодку у бесплатного общественного причала почти в тени стадиона для хуссейда – внушительной постройки на серо-зелёных сваях из стволов мены, скреплённых чугунными скобами. Тут же он заметил огромный плакат кремового цвета с красными и синими строками:

ХУССЕЙД-КЛУБ ФЛЕХАРИЙСКОГО ПЛЁСА

набирает команду для участия в отборочных соревнованиях.

Игроков-кандидатов, имеющих достаточный опыт, просят обращаться к Джералу Эстангу, секретарю, или к почётному попечителю команды Таммасу, лорду Дженсиферу.

Глиннес ещё раз прочёл объявление, недоумевая, каким образом Дженсифер надеялся найти дюжину талантливых спортсменов, способных состязаться на профессиональном уровне? В ту пору, когда его ещё не взяли на службу, в Низинах соперничало больше десятка неплохих команд: «Вельгенские смерчи», «Непобедимые» из Альтрамарского хуссейд-клуба, «Вуляшские галошпаны»[19] с острова Большая Взятка, «Гаспарские неотразимые», «Зауркашские змеи» (не слишком организованная сборная «с миру по нитке» – за неё играли Шайра и Джут Хульден), «Горжеты» из хуссейд-клуба Лорессами и многие другие, самых различных достоинств. В большинстве команд часто менялся состав. Жёсткая конкуренция заставляла постоянно искать способных и опытных игроков, всячески их ублажать, заманивать их десятками поощрений и привилегий. Глиннес не видел, почему бы ситуация могла радикально измениться за десять лет.

Отвернувшись от стадиона, Глиннес поймал себя на мысли, в последнее время настойчиво пытавшейся проникнуть в его сознание. Слабая команда теряла деньги и, если не находила финансовой поддержки, разваливалась. Посредственная команда то выигрывала, то терпела поражение в зависимости от мастерства противников, согласившихся помериться с ней силами. Но успешная сборная агрессивных, выносливых профессионалов нередко зарабатывала за год приличные деньги – доля каждого игрока вполне могла составить двадцать тысяч озолей.

Задумавшись, Глиннес вышел на центральную площадь. Вельгенские здания казались ему чуть одряхлевшими, лозы вьющегося калепсиса, затенявшие беседку перед таверной «Одде-Лисс», разрослись и переплелись плотнее. Кроме того – теперь Глиннес не мог их не заметить, – на улицах неожиданно часто встречались прохожие в унылых униформах фаншеров и похожих костюмах. Глиннес даже засмеялся от презрения к нелепому поветрию, заразившему горожан подобно гриппу. Посреди площади, как всегда, возвышался прутаншир – квадратная платформа двенадцатиметровой ширины с высоким портальным краном. Рядом была дополнительная платформа поменьше – сцена для музыкантов, аккомпанировавших траурно-карательным обрядам.

За десять лет в Вельгене появилась пара новых построек – в том числе примечательная гостиница «Доблестный св. Гамбринус», возведённая на столбах из стволов мены над садовой пивной, где музыканты-треваньи уже развлекали любителей освежиться пораньше.

Был базарный день. Уличные торговцы расставили по периметру площади тележки-прилавки. Все лавочники без исключения принадлежали к племени вриев, не менее обособленному и своеобразному, чем треваньи. Трилли – вельгенские горожане и низинные селяне – прогуливались мимо базарных рядов, приглядываясь и ощупывая, прицениваясь и торгуясь, время от времени что-нибудь покупая. Сельские жители щеголяли в традиционных нарядах – неизменных параях, украшенных по прихоти, из утилитарных соображений или исходя из навеянных утренним океанским бризом эстетических предпочтений, безделушками и побрякушками, весёлыми шарфами, расшитыми узорчатыми жилетами, лёгкими плащами-накидками с непонятными иероглифами, чётками, ожерельями, звенящими подвесками, головными повязками и кокардами. Горожане одевались не столь причудливо – среди них попадалось немало деловитых фигур в фаншерских костюмах из добротной серой ткани, хорошо сидящих и непременно дополненных начищенными до блеска чёрными башмаками. У некоторых на головах красовались чёрные фетровые фески, низко нахлобученные на коротко подстриженные волосы. Костюмами такого покроя не брезговали и представители старшего поколения, причём именно они казались самыми важными и довольными. «Не может быть, – подумал Глиннес, – чтобы все они примкнули к фаншераде!»

К нему подходил тощий длиннорукий субъект в тёмно-сером. Глиннес глазам своим не поверил, потом пренебрежительно усмехнулся:

– И вы туда же? Что за чертовщина!

Акадий нисколько не смутился:

– Почему бы и нет? Что зазорного в том, чтобы одеваться по последней моде? Иногда хочется тряхнуть стариной, притвориться молодым.

– И заодно притвориться фаншером?

Акадий пожал плечами:

– Опять же, почему нет? Пожалуй, они чрезмерно идеализируют себя и слишком придираются к предрассудкам и сластолюбию обывателей, тем не менее… – Ментор беззаботно махнул рукой: – Так получилось!

Глиннес укоризненно качал головой:

– Откуда ни возьмись появились фаншеры – и с ними вся мудрость мироздания! Появились-то они благодаря своим родителям – но кому нужны жалкие, бестолковые, отжившие предки?

Акадий рассмеялся:

– Моды приходят и уходят. Они оживляют однообразие существования – что можно только приветствовать. – Прежде чем Глиннес успел возразить, Акадий сменил тему разговора: – Я подозревал, что ты сюда приедешь. Надо полагать, ты ищешь Джуниуса Фарфана – по счастливому стечению обстоятельств я могу не только сказать, но и показать, где он находится. Смотри, за этим варварским пыточным аппаратом, в саду под гостиницей «Доблестный св. Гамбринус», слева в тени, сидит фаншер и что-то пишет в бухгалтерской книге. Это и есть Джуниус Фарфан.