Хроники Аластора 1-3

Глиннес прищурился, глядя на сверкающий водный простор в сторону родного острова:

– Надо полагать, так оно и есть, если Шайра действительно погиб. Я родился на час раньше Глэя.

– И правильно сделал, позволь тебе заметить! Да, гм… Сам увидишь, что тут говорить. – Дженсифер принялся расправлять парус. – Как насчёт хуссейда? Будешь играть за новый клуб? Нашей команде пригодился бы Хульден.

– Ещё ничего не знаю, лорд Дженсифер. События сбивают с толку, не могу пока ничего сказать.

– Конечно, конечно, всё в своё время. – Дженсифер опустил и натянул парус. Яхта рванулась вперёд, вздыбившись на подводных крыльях, и резво понеслась по Флехарийскому плёсу.

– Вот забава так забава! – завистливо произнёс Харрад-младший. – Эту штуковину ему доставили с планеты Иллюканте межзвёздным экспрессом. Представляете, сколько она стоила?

– Не опрокинулась бы, – с сомнением покачал головой Глиннес. – Рискованное это дело, плавать в одиночку наперегонки с мерлингами!

– Лорд Дженсифер любит показать, что не боится ни бога, ни дьявола, – усмехнулся Харрад. – На самом деле, говорят, яхта вполне безопасна. Прежде всего, она не тонет, даже если опрокинется. Он всегда может взобраться на днище и переждать, пока кто-нибудь его не подберёт.

Они пересекли Флехарийский плёс и свернули в Ильфийскую протоку. По левую сторону тянулся общинный выгон префектуры – большой остров площадью не меньше пятисот акров, отведённый для случайных бродяг, треваньев, вриев и «ушедших повидаться с друзьями» любовников. Ялик уже рассекал носом Амбальский плёс – впереди появились до боли знакомые очертания Рэйбендери. Наконец-то он дома! Глиннес сморгнул навернувшуюся на глаза слезу: печальное возвращение, спору нет. Остров Амбаль смотрелся в воду, как тщеславная красавица. Взглянув на старую усадьбу, Глиннес заметил дрожание воздуха над дымовыми трубами. Ему в голову пришла ошеломляющая мысль, объяснявшая кратковременное смущение лорда Дженсифера. Неужели Глэй переехал в усадьбу? С точки зрения лорда, такое решение выглядело бы смехотворной претензией – выскочка-простолюдин норовил подражать высшему свету!

Ялик приткнулся к причалу Рэйбендери. Выгрузив чемоданы и заплатив Харраду-младшему, Глиннес сердито смотрел на старый дом. Почему веранда не только покосилась, но и рассохлась? Почему сорняки так буйно разрослись? Само собой, любой трилль только приветствовал приятную привычную изношенность и потёртость вещей и построек – в определённых пределах. Убогое состояние дома явно выходило за эти пределы. Пока Глиннес поднимался на веранду, ступени стонали и гнулись под его весом.

Что-то яркое привлекло его внимание на дальнем краю луга, у самого Рэйбендерийского леса. Глиннес прищурился, присмотрелся. Три палатки – красная, чёрная, тёмно-оранжевая. Шатры треваньев. Глиннес покачал головой с гневным неодобрением: он вовремя вернулся.

– Эй, кто дома? Есть кто-нибудь? – позвал Глиннес.

В дверном проёме появилась высокая фигура его матери. Маруча взглянула на сына с изумлением, подбежала на несколько шагов:

– Глиннес! Как странно, что ты здесь!

Глиннес обнял и поцеловал её, игнорируя подспудный смысл её приветствия.

– Ну да, я вернулся. Мне тоже всё кажется странным. Где Глэй?

– У кого-то из товарищей. Смотри-ка, ты выглядишь просто молодцом! Возмужал, подтянулся!

– А ты у нас ничуть не изменилась – всё такая же красавица.

– Ох, Глиннес, брось, похвалы меня не красят. В душе я дряхлая, как древние холмы, да и выгляжу, наверное, не лучше… Ты, конечно, слышал печальную новость?

– Шайра? О да. Меня это подавляет чрезвычайно. Кто-нибудь знает, что произошло?

– Ничего не известно, – почему-то строго, даже чопорно произнесла Маруча. – Ну садись, Глиннес, сними свои чудесные ботинки, дай отдохнуть ногам. Хочешь яблочного вина?

– Не откажусь. Перекусить чем-нибудь тоже не мешало бы, я здорово проголодался.

Маруча подала вино, хлеб, мясной холодец, фрукты и морской паштет. Пока Глиннес ел, она сидела и смотрела на него.

– Я так рада тебя видеть. Что ты собираешься делать?

В словах матери Глиннесу почудилась едва уловимая холодность. Что ж, Маруча всегда сторонилась бурных проявлений чувств.

Он ответил:

– У меня нет никаких планов. Только что услышал о пропаже Шайры от Харрада-младшего. Значит, он так и не женился?

Маруча неодобрительно поджала губы:

– Никак не мог собраться с духом… Само собой, у него были подруги, то одна, то другая.

Снова Глиннесу показалось, что он слышит нечто недосказанное, будто мать пыталась отвлечь внимание от какой-то тайны. Он начинал ощущать внутренние уколы возмущения, но осторожно подавил их. Новую жизнь не следовало начинать с пререканий. Маруча спросила весело, чуть дрожащим тоном:

– Где же твоя форма? Я так надеялась увидеть тебя во всей красе, капитаном Покрова!

– Я вышел в отставку. Решил вернуться домой.

– О! – Явно огорчённая, Маруча продолжала упавшим голосом: – Мы, несомненно, рады твоему возвращению, но ты уверен, что оставить карьеру – правильное решение?

– Я уже её оставил. – Несмотря на сознательное решение сдерживаться, Глиннес начинал не на шутку раздражаться. – Здесь я нужен гораздо больше, чем в Покрове. Старый дом разваливается. Почему Глэй ничего с этим не делает?

– Он был очень занят… ну, своими делами. Теперь он в своём роде довольно важная персона.

– Это не помешало бы ему починить ступени. Они вот-вот сломаются… И ещё – я видел дым над Амбальской усадьбой. Глэй там живёт?

– Нет. Мы продали Амбальский остров – одному из знакомых Глэя.

Поражённый, Глиннес чуть не подавился.

– Вы продали Амбаль? Какого чёрта… – Он собрался с мыслями: – Шайра продал Амбальский остров?

– Нет, – холодно ответила Маруча. – Мы с Глэем решили его уступить.

– Но… – Глиннес снова запнулся, тщательно выбирая выражения. – Ни в коем случае я не хотел бы расставаться ни с Амбальским островом, ни с каким-либо другим участком нашей земли.

– Боюсь, продажа уже состоялась. Мы думали, что ты станешь делать карьеру в Покрове и не вернёшься. Разумеется, мы учли бы твои пожелания, если бы мы о них знали.

Глиннес вежливо настаивал:

– Я со всей определённостью считаю, что нам следует аннулировать договор[12]. Уступать Амбаль было бы исключительно невыгодно.

– Но, Глиннес, дорогой мой, мы его уже отдали.

– Достаточно вернуть деньги. Где они?

– Об этом придётся спросить Глэя.

Глиннес вспомнил сардоническое лицо Глэя, каким он его видел десять лет тому назад. Глэй всегда отстранялся от домашних забот. Глэю совершенно не подобало распоряжаться владениями семьи – более того, такое положение дел оскорбляло память о Джуте, любовно ухаживавшем за каждой пядью своей земли.

Глиннес спросил:

– Сколько вы получили за Амбаль?

– Двенадцать тысяч озолей.

Голос Глиннеса сорвался от удивления и гнева:

– Вы отдали его даром? Такой красивый остров, с большой усадьбой в превосходном состоянии! Вы с ума сошли!

Чёрные глаза Маручи сверкнули:

– На твоём месте я не стала бы жаловаться. Тебя здесь не было, когда твоя помощь была нужна, а теперь придираться поздно и ни к чему.

– Придираться действительно ни к чему – я намерен расторгнуть договор! Если Шайра мёртв, значит, я – сквайр Рэйбендерийский и никто, кроме меня, не имеет права продавать нашу землю.

– Но мы не знаем наверняка, что Шайра умер, – заметила Маруча тоном заботливой матери, уговаривающей несмышлёное дитя. – Он мог уйти повидаться со старыми друзьями.

Глиннес вежливо поинтересовался:

– Тебе эти друзья известны?

Маруча презрительно повела плечами:

– Нет, конечно. Но ты же помнишь Шайру. Он всегда был шалопаем.

– Прошло два месяца. Шайра заглянул бы домой хотя бы разок, ты его тоже помнишь.

– Нет-нет, мы надеемся, что он жив! На самом деле по закону он не считается пропавшим без вести, пока не прошло четыре года.

– К тому времени договор уже нельзя будет отменить! Зачем расставаться с чудесным островом, с нашим островом?

– Нам нужны были деньги. Разве это не достаточная причина?

– Вам нужны были деньги – на что?

– Этот вопрос нужно задавать не мне, а Глэю.

– Я так и сделаю. Где он?

– Не знаю, правда не знаю. Наверное, скоро вернётся.

– Ещё одно: с каких пор треваньи ставят палатки у нас на опушке леса?

Маруча кивнула. Она уже прекратила всякие попытки изображать дружелюбие и гостеприимство:

– Пожалуйста, не нужно ни в чём обвинять ни меня, ни Глэя. Шайра разрешил им остаться на острове, они не причиняют вреда.

– До поры до времени. Помнишь, что случилось, когда мы в последний раз пустили треваньев? Пропали все ножи из кухни.

– Дроссеты – совсем другие люди, – возразила Маруча. – По сравнению с остальными треваньями они производят впечатление порядочной семьи. Не сомневаюсь, что они умеют держать своё слово настолько, насколько это им необходимо.

Глиннес развёл руками:

– Пререкаться бесполезно. Скажу только одно – насчёт Амбаля. Шайра, конечно же, никогда не согласился бы продать остров. Значит, если он жив, вы действовали без его разрешения. Если же он мёртв, вы отдали остров без моего разрешения. В связи с чем я настаиваю: договор должен быть аннулирован.

Маруча неприязненно пожала красивыми белыми плечами:

– Обращайся с претензиями к Глэю. Мне всё это изрядно надоело.

– Кто купил остров Амбаль?

– Некий Лют Касагейв. Скромный, воспитанный человек. Кажется, с другой планеты – для трилля у него слишком утончённые манеры.

Глиннес закончил трапезу и подтащил к себе чемодан:

– Я привёз несколько безделушек. – Он передал матери коробку – та ничего не сказала, но коробку взяла. – Открой! – посоветовал Глиннес. – Это тебе.

Маруча сорвала этикетку и вынула из упаковки отрез пурпурной ткани с вышивкой из зелёных, серебряных и золотых нитей, изображавшей фантастических птиц.

– Какая прелесть! – ахнула она. – Ну что ты, Глиннес! Просто невероятно!

– Это не всё, – сказал Глиннес, вынимая другие коробки. Маруча открывала их, замирая от восторга. В отличие от большинства триллей, она обожала роскошные вещи.

– Смотри, это звёздные кристаллы, – пояснял Глиннес. – Другого названия у них нет. Их находят уже будто гранёными в пыли погасших звёзд. Звёздные кристаллы невозможно поцарапать даже алмазом. У них любопытные оптические свойства.

– Ой, какие тяжёлые!

– А вот древняя ваза – никто не знает, сколько ей лет. Говорят, на донышке – эрдическая надпись.

– Восхитительная вещица!

– Ну, а эту штуку я купил просто потому, что она меня развеселила. Ничего особенного – щелкунчик в виде юртляндского щетинуса. По правде говоря, он валялся в лавке старьёвщика.

– Хитроумное устройство! Ты говоришь, им щёлкают орехи?

– Да. Орех кладут между челюстями и нажимают на хвост… Ножи я купил для Глэя и Шайры – они выкованы из протеума. Лезвия – полимерные цепочки молекул металла шириной в один атом. Протеум не ломается, не гнётся и не ржавеет. Таким ножом можно рубить сталь, и он не затупится.

– Глэй будет чрезвычайно благодарен, – обронила Маруча несколько почерствевшим тоном. – Шайре тоже будет приятно.

Глиннес скептически хмыкнул, чего Маруча демонстративно не заметила.

– Замечательные подарки, это очень заботливо с твоей стороны. – Обернувшись к открытой двери, Маруча взглянула на причал под верандой. – А вот и Глэй!

Глиннес вышел на веранду. Глэй, поднимавшийся по тропе с причала, остановился, хотя ничем не показал, что удивлён, после чего продолжил подъём уже медленнее. Глиннес спустился навстречу по ступеням, и каждый из братьев хлопнул другого по плечу.

Глиннес не преминул заметить, что Глэй был не в традиционном парае, а в серых брюках и чёрном пиджаке.

– Добро пожаловать! – сказал Глэй. – Я встретил Харрада-младшего, он меня предупредил о твоём приезде.

– Я рад, что вернулся, – заверил его Глиннес. – Вдвоём с матерью тебе, наверное, было скучно. Теперь я здесь – надеюсь, в доме всё снова будет по-прежнему.

Глэй ограничился ничего не значащим кивком:

– М-да. В последнее время наступило затишье. Несомненно, близятся перемены – надеюсь, к лучшему.

Глиннес не был уверен, что правильно понимает брата.

– Нам нужно о многом поговорить. Но прежде всего дай на тебя посмотреть. Надо же! Ты повзрослел, выглядишь умудрённым и – как бы выразиться поточнее – хладнокровным.

Глэй рассмеялся:

– Вспоминая былые дни, я вижу, что слишком долго ломал голову, пытаясь разгадать неразрешимые парадоксы. Всё это позади. Я, так сказать, разрубил гордиев узел.

– Каким же образом?

Глэй пренебрежительно махнул рукой:

– Это слишком сложные материи, чтобы сейчас ими заниматься… Ты тоже неплохо выглядишь. Служба тебе пошла на пользу. Когда кончается отпуск?

– Никогда. Я ушёл из Покрова. Баста! Теперь мне придётся, как видно, играть роль сквайра Рэйбендерийского.

– Вот как, – бесцветно произнёс Глэй. – Ну да, ты меня на час опередил.

– Заходи! – пригласил Глиннес. – Я привёз тебе подарок. И кое-что для Шайры. Ты думаешь, он погиб?

Глэй мрачно кивнул:

– Другого объяснения не вижу.

– Я тоже так думаю. Мама считает, что он «ушёл повидаться со старыми друзьями».

– На два месяца? Нет, надеяться тут не на что.

Братья зашли в дом. Глиннес передал Глэю нож, купленный на выставке достижений технических лабораторий в Бореале на планете Мараньян.

– Будь осторожен с лезвием. К нему нельзя прикоснуться, не порезавшись. Этот нож режет стальные прутья и не тупится.

Глэй с опаской взял увесистый нож и прищурился, пытаясь разглядеть почти невидимое лезвие.

– Страшная вещь.

– Да, не игрушка. Даже странно. Ну а второй я возьму себе, раз Шайре он уже не пригодится.

Маруча отозвалась с другого конца комнаты:

– Мы не уверены в том, что Шайра погиб.

Ни Глэй, ни Глиннес не ответили. Глэй положил нож на закопчённую каминную полку из морёного кебана. Глиннес сел:

– Лучше всего сразу объясниться по поводу Амбальского острова.

Глэй прислонился к стене, изучающе глядя на брата мрачными глазами:

– Тут не о чем говорить. Так или иначе, я продал остров Люту Касагейву.

– Что было не только большой ошибкой, но и незаконно. Я собираюсь расторгнуть договор.

– Даже так? И как ты это сделаешь?

– Очень просто. Мы вернём покупателю деньги и попросим его съехать.

– Всё очень просто – если у тебя есть двенадцать тысяч озолей.

– У меня их нет – они у тебя.

Глэй медленно покачал головой:

– Они у меня были. Их больше нет.

– Куда делись деньги?

– Я их отдал.

– Кому?

– Человеку по имени Джуниус Фарфан. Я передал ему деньги, он их взял. Я не могу забрать их обратно.

– Думаю, нам следует поехать и встретиться с господином Фарфаном сию же минуту.

Глэй снова покачал головой:

– Не жалей о деньгах. Ты получил свою долю – ты сквайр Рэйбендерийский. Я распорядился моей долей, Амбальским островом – так, как считал нужным.

– Ни о каком дележе нет речи! – взвился Глиннес. – Рэйбендери принадлежит нам обоим. Здесь наш дом, здесь мы родились и выросли.

– Для такой точки зрения, несомненно, есть веские основания, – ответил Глэй. – Я предпочитаю смотреть на вещи по-другому. Как я уже сказал, наступают большие перемены.

Глиннес откинулся на спинку кресла, неспособный найти слова, чтобы выразить возмущение.

– Оставь всё как есть, – устало произнёс Глэй. – Мне достался Амбаль, тебе – Рэйбендери. В конце концов, это справедливо. Теперь я уеду – можешь радоваться своим владениям сколько угодно.

Глиннес хотел яростно возразить, но слова застревали в горле. Ему удалось выдавить:

– Делай что хочешь. Надеюсь, ты передумаешь.

Глэй ответил загадочной улыбкой, что, по мнению Глиннеса, означало неспособность найти ответ.

– Ещё один момент, – вспомнил Глиннес. – Как насчёт треваньев на нашем лугу?

– Это Дроссеты – я с ними странствовал. Ты возражаешь?

– Они твои друзья, не мои. Если ты настаиваешь на переезде, почему бы тебе не взять их с собой?

– Я ещё не знаю, куда податься, – сказал Глэй. – Они тебе не нравятся? Пойди и скажи им, чтобы уехали. Ты у нас сквайр, тебе и распоряжаться.

Вмешалась сидевшая в кресле поодаль Маруча:

– Он еще не сквайр, пока неизвестно, что случилось с Шайрой!

– Шайра умер, – откликнулся Глэй.

– И всё равно Глиннес не имеет права возвращаться домой и сразу же создавать трудности. Помяни мое слово, он такой же упрямец, как Шайра, и такой же невежа, как его отец.

Глиннес возразил:

– Я не создавал никаких трудностей. Трудности создали вы. Теперь придётся где-то доставать двенадцать тысяч озолей, чтобы сохранить Амбаль, и выдворять банду треваньев, пока они не позвали в гости весь табор. Мне ещё повезло, что вы не пустили на ветер старый дом прежде, чем я вернулся.

Глэй с каменным лицом налил себе кружку яблочного вина. Всем своим видом он показывал, что скучная перепалка ему надоела… Со стороны луга донёсся громкий стонущий треск, завершившийся оглушительным шумом и сотрясением почвы. Глиннес подбежал к концу веранды, чтобы посмотреть, в чём дело. Он обернулся к Глэю:

– Полюбуйся – твои приятели срубили старейший из наших барханных орехов!

– Из твоих барханных орехов, – подчеркнул Глэй, слегка улыбнувшись.

– И ты не потребуешь, чтобы они убрались?

– Меня они не послушают. Я им обязан за кое-какие услуги.

– У них есть человеческие имена?

– Гетмана зовут Ванг Дроссет. Его женщина – Тинго. Сыновья – Ашмор и Харвинг. Дочь – Дюиссана. А старуху зовут Иммифальда.

Нагнувшись к чемодану, Глиннес вынул пистолет и опустил его в карман. Глэй наблюдал за происходящим, сардонически опустив уголки губ, потом что-то пробормотал Маруче на ухо.

Глиннес решительно направился по лугу к опушке леса. Приятно-бледный послеполуденный свет, казалось, делал ближние цвета яснее и ярче, наполняя дали переливчатым сиянием. В груди Глиннеса теснились не находившие выхода чувства: скорбь, сожаление о старом добром времени и, несмотря на попытки подавить её, жгучая обида на Глэя.

Он приблизился к стоянке треваньев. Шесть пар внимательных глаз следили за каждым его шагом, оценивая каждую деталь его внешности. На площадке перед палатками было не слишком чисто, хотя, с другой стороны, и не слишком грязно – Глиннесу приходилось видеть более нечистоплотных дикарей. Горели два костра. Над одним подросток поворачивал вертел с плотно нанизанными пухлыми цыплятами. Из котла над другим костром несло удушающе едким травяным суслом – Дроссеты варили кочевническое пиво, от частого употребления которого белки их глаз со временем приобретали поразительный золотисто-жёлтый оттенок. Лицо перемешивавшей варево женщины, огрубевшее от солнца и суровое, сохранило черты лукавой проницательности. Ярко-красные крашеные волосы спускались ей на спину двумя тяжёлыми косами. Глиннес прошёл чуть дальше, чтобы не дышать зловонными парами.

От поваленного дерева навстречу шёл пожилой человек, только что собиравший с ветвей барханные орехи. За ним тяжеловесно переваливались два нескладных молодца. На всех троих были чёрные штаны, заткнутые в складчатые чёрные сапоги, бежевые шёлковые рубахи навыпуск и цветастые головные повязки: типичный наряд треваньев. Помимо повязки, Ванг Дроссет носил плоскую чёрную шляпу – из-под неё выбивались буйные кудри цвета жжёного сахара. Кожа его напоминала оттенком пережаренное печенье, а глаза блестели жёлтым огнем, будто подсвеченные изнутри. В целом он производил внушительное впечатление. «С этим шутки плохи», – подумал Глиннес. Вслух он сказал:

– Ванг Дроссет? Я – Глиннес Хульден, владелец острова Рэйбендери. Должен попросить вас переехать в другое место.

Ванг Дроссет подал знак сыновьям – те живо принесли пару плетёных кресел.

– Садитесь, освежитесь, – пригласил гетман. – Обсудим наш отъезд.

Покачав головой, Глиннес улыбнулся:

– Я постою.

Если бы он сел и выпил с ними чаю, тем самым он наложил бы на себя обязательство, и треваньи могли бы потребовать чего-нибудь взамен. Взглянув на подростка, занимавшегося вертелом за спиной Ванга, Глиннес сообразил, что это не мальчик, как сначала показалось, а гибкая, хорошо сложённая девушка лет семнадцати-восемнадцати. Гетман отдал односложный приказ через плечо – девушка поднялась на ноги и скрылась в тёмно-красной палатке. Заходя внутрь, она обернулась и бросила быстрый взгляд на Глиннеса, заметившего приятное, даже красивое лицо с естественно-золотистыми глазами и золотисто-рыжие кудри, довольно коротко подстриженные, но закрывавшие уши и спускавшиеся к шее.

Ванг Дроссет ухмыльнулся, обнажив белоснежные зубы:

– По поводу переезда, значит. Помилосердствуйте, позвольте остаться. Мы не помешаем.

– Сомневаюсь. Треваньи – неудобные соседи. Дичь исчезает из леса, пропадают и другие вещи.

– Мы ничего не крали, – тихо сказал гетман.

– Вы только что срубили старое дерево – только для того, чтобы легче было собирать орехи.

– В лесу полно деревьев. Дрова-то нужны? Велика потеря – дерево!

– Вы так считаете? А знаете ли вы, что именно на это дерево я любил залезать в детстве? Смотрите! На стволе вырезан мой герб. В развилке ветвей я построил воздушный замок и проводил в нём целые ночи, засыпая под звёздами. Я помню это дерево, оно мне дорого!

Ванг Дроссет деликатно поморщился – мужчина, сожалеющий о дереве, вызывал у него отвращение. Сыновья его прыснули, не сдерживая презрения, отвернулись и стали метать ножи в мишень.

Глиннес продолжал:

– Дрова? В лесу много валежника и сухостоя. Дрова можно было принести.

– Далеко ходить, спина болит.

Глиннес указал на вертел:

– Вы жарите птенцов! Ни у одной из этих птиц не было выводка. Мы охотимся только на трёхлеток – но трёхлеток-то вы уже всех переловили и съели, двухлеток тоже, видать, истребили, а теперь, когда вы сожрёте годовалых курочек, птицы больше не останется. А здесь, на блюде? Земляные груши. Вырвали клубни с корнями, уничтожили будущий урожай! И вы говорите, что никому не мешаете? Вы изнасиловали землю, после вас она и через десять лет не восстановится! Снимайте палатки, грузите свой хлам в фургоны[13] и проваливайте!

Ванг произнёс тише прежнего:

– Негоже так говорить, сквайр Хульден.

– А как ещё потребовать, чтобы вы перестали разорять землю, вам не принадлежащую? – спросил Глиннес. – Невозможно выразиться вежливее и понятнее. Уезжайте.

Зашипев от досады, Ванг Дроссет порывисто отвернулся и смотрел, подбоченившись, на широкий луг. Ашмор и Харвинг теперь забавлялись поразительным упражнением, какого Глиннес, бывавший в таборах треваньев, ещё не видел. Они стояли примерно в двадцати шагах один от другого и по очереди метали ножи друг другу в голову. Тот, к кому летел брошенный нож, каким-то невероятным образом успевал одним движением запустить своё лезвие, поймать подлетающее и тут же отправить его обратно.

– С треваньями полезно дружить, а ссориться вредно, – обращаясь к лугу, вкрадчиво заметил гетман.

Глиннес отозвался:

– Вы, наверное, слышали поговорку: трилль и тревань – два сапога пара, но только к востоку от Занзамара?[14]

Ванг пожаловался с притворной почтительностью:

– Мы вовсе не такие вредители, как сказывают! С нами и жизнь на острове будет приятнее! Как вы с друзьями изволите повеселиться, мы тут как тут, на скрипках и рожках сыграем, танец с ножами спляшем… – Гетман щёлкнул пальцами, и два его сына принялись прыгать и вертеться, описывая ножами сверкающие дуги.

Случайно – в шутку или преднамеренно – в голову Глиннеса с убийственной точностью полетел нож. Ванг Дроссет что-то каркнул, то ли предупреждая, то ли злорадствуя. Глиннес ожидал подвоха, чего-нибудь в этом роде. Он вовремя нагнулся – нож вонзился в мишень за его спиной. Глиннес выхватил пистолет, выплюнувший струю голубой плазмы. Конец вертела испарился, птицы упали на пылающие угли.

Из палатки вихрем выскочила девчонка Дюиссана с широко раскрытыми глазами, гневно сверкавшими, как сполохи плазмы. Схватившись за вертел, она обожгла руку, но тут же подобрала палку и выкатила горящих цыплят из костра на влажную землю, при этом непрерывно ругаясь и осыпая проклятиями виновника:

– Подлый ты уруш[15], спалил-таки обед! Чтоб у тебя борода на языке выросла! Сам небось набил кишки – чтоб тебе, обжоре, брюхо желчным духом вспучило! Давай вали отсюда, пока порчу не напустила, фаншер ходульный! Всё мы про вас знаем, не бойся! Спагин[16] проклятый, хуже брата своего, похабника дохлого, – а таких, как он, курощупов, в аду с огнём не сыщешь…

Гетман поднял сжатую в кулак руку. Девчонка замолчала и принялась с ожесточением чистить то, что осталось от цыплят. Ванг Дроссет повернулся к Глиннесу с жестокой усмешкой: