Тайны аномальных зон

Я увидел это своими глазами: как упавший посох Глеба поднялся сам собой и прыгнул ему в руку... как трещины на земле затягивались сами собой... как капли чёрного дождя летели снизу вверх обратно в небо...

Алексей наконец понял свою ошибку. Его триумфальная улыбка сползла с лица, уступив место первобытному ужасу:— Нет... Нет! Ты должен был вознаградить меня! Я твой пророк! Твой аватар!

Но Древний Бог даже не взглянул на него...Он просто подумал о нём..., и Алексей начал распадаться...Это было не физическое разрушение... Это было стирание из реальности...Его тело стало прозрачным как стекло... затем начало таять как воск над огнём... его крик оборвался на полутоне... а через мгновение от него не осталось даже пыли...Он просто перестал существовать...

Вестники попытались бежать... но бежать было некуда... Пространство свернулось само в себя как лист бумаги...Они растворились в воздухе с беззвучным воем...

Глеб схватил меня за руку:— Бежим! Пока есть шанс!

Но куда бежать? Реальность рушилась вокруг нас как карточный домик...И тут я вспомнил слова Ивана Петровича: «Печать питается страхом»...И я понял...

Страх был топливом для барьера между мирами... Но теперь барьер пал... И страх стал пищей для Него...Чтобы остановить это... нужно было лишить Его пищи...Нужно было перестать бояться...Нужно было принять неизбежное...Нужно было стать ничем...

Я посмотрел на Глеба:— Мы не можем бежать от этого... Мы должны встретить это лицом к лицу!

Глеб посмотрел на меня безумными глазами:— Ты сошёл с ума!

Возможно...Но это было единственное решение...Я отпустил его руку и сделал шаг навстречу Древнему Богу...Я закрыл глаза...И перестал бояться...Я принял тот факт, что всё кончено что мы проиграли что этот мир обречён...Я стал пустым сосудом, лишенным эмоций лишенным страха лишенным надежды...

И произошло чудо...Или то что казалось чудом в этом рушащемся мире...Давление на мой разум ослабло...Взгляд Бездны скользнул мимо меня не найдя пищи для своего голода...Я открыл глаза...Древний Бог смотрел прямо на меня но Его внимание было отвлечено...Он почувствовал отсутствие страха...И это сбило Его концентрацию...Процесс переписывания реальности замедлился остановился а затем пошёл вспять...

Небо перестало стекать вниз трещины на земле погасли время вернулось к своему нормальному течению (если здесь вообще можно было говорить о нормальности)...Но Он всё ещё был здесь Он всё ещё был пробуждён Он всё ещё был голоден...И Он обратил свой гнев на того кто осмелился лишить Его трапезы...Он посмотрел на меня Своим взглядом Бездны намереваясь стереть меня из бытия так же как Он стёр Алексея но тут между нами встал Глеб...

Он поднял посох, который теперь светился ослепительно-белым светом ярче чем когда-либо прежде: «Ты не тронешь его!» крикнул он голосом полным отчаяния и несокрушимой воли.

Древний Бог обратил свой взор на него. На ничтожного человечка посмевшего бросить вызов богу И Глеба начало растворять. Но он держался, Он стоял до последнего направляя всю силу посоха всю свою жизненную энергию всю свою веру в защитный барьер вокруг меня.

«Беги!» прошептал он, распадаясь на атомы «Найди способ запечатать Его снова!»

А затем он исчез. Стал частью той тьмы, из которой пришёл Древний Бог.

Я остался один. Один посреди умирающего мира. Один против бога, который только что уничтожил моего единственного друга.

Древний Бог посмотрел на меня. В последний раз Я приготовился к смерти к забвению к тому, чтобы быть стёртым из ткани бытия.

Но он отвернулся. Его внимание переключилось на что-то другое. На что-то более важное чем одинокий человечек Он начал погружаться обратно в землю уходить обратно в свою гробницу, Его пробуждение было неполным Ему требовалось время чтобы накопить силы чтобы перестроить реальность под себя.

Он уходил, оставляя после себя лишь эхо своего присутствия. И это эхо говорило мне одно слово одно понятие, которое я понял всем своим существом.

«Жди...»

Мир вокруг меня окончательно стабилизировался Медведева Пустошь снова стала безжизненной равниной. Небо снова стало багрово-чёрным, но теперь оно казалось спокойным застывшим.

Я остался один. Один посреди нигде. Один со знанием, которое невозможно передать. Один с памятью о том, что произошло.

Я подобрал посох Глеба. Он был холодным и безжизненным Кристалл в навершии погас.

Я посмотрел назад туда, где остался мост ведущий домой. Но моста не было Река Памяти исчезла, оставив после себя лишь сухое русло.

Я был заперт здесь. Заперт в Пустоши. Заперт вне времени.

Но я знал, что делать. Я знал, что должен найти способ восстановить печать. Найти способ снова усыпить Его.

Я пошёл вперёд. К центру Пустоши. К тому месту, где по моим ощущениям находился эпицентр разлома. К тому месту, где реальность была тоньше всего.

Посох в моей руке начал теплеть. Кристалл слабо засветился серебристым светом указывая путь.

Я шёл часами Днями А может быть годами. Здесь время не имело значения.

Наконец я достиг цели. Это была идеально круглая поляна диаметром около ста метров. В центре поляны росло дерево. Но это было не обычное дерево. Его ствол был сделан из черного стекла, а ветви были похожи на застывшие молнии. А вместо листьев на ветвях висели маленькие зеркала. В каждом зеркале отражалась своя версия реальности. В одном я видел мир, где динозавры никогда не вымирали. В другом мир, где люди стали рабами машин. В третьем мир, где Шушмора никогда не существовало.

Это было Древо Миров. Основа всего сущего. Точка, где сходились все вероятности.

Именно здесь Он планировал провести свой ритуал переписывания. Именно здесь ткань реальности была наиболее уязвима.

Я подошёл к дереву. Коснулся рукой его стеклянного ствола. Он был теплым живым. Он пульсировал в такт какому-то невидимому ритму словно сердце вселенной.

Я понял, что нужно делать. Нужно было стать новым якорем. Новым хранителем печати. Нужно было пожертвовать собой чтобы закрыть разлом.

Я сел под деревом скрестив ноги. Положил посох себе на колени. Закрыл глаза. И начал вспоминать. Вспоминать всё. Всё что я забыл благодаря зелью забвения. Вспоминать свою жизнь до Шушмора. Вспоминать лица родных голоса друзей запахи детства. Вспоминать всё хорошее что было в этом мире. Всё ради чего стоило бороться. Всё ради чего стоило жить.

Слезы текли по моим щекам, но я не останавливался, Я отдавал дереву свои воспоминания свои эмоции свою сущность. Я становился пустым сосудом готовым принять на себя бремя Печати.

Дерево впитывало мою память мою личность мою жизнь. С каждым отданным воспоминанием серебристый свет посоха становился ярче. Ветви Дерева Миров начали светиться, изнутри пульсируя тем же светом.

А затем пришла боль Невероятная всепоглощающая боль. Когда дерево начало вплетать мою душу в структуру мироздания делая меня частью нового барьера между мирами. Я кричал, но мой крик тонул в пустоте. Я чувствовал, как мое сознание расширяется, охватывая весь этот мир все измерения все вероятности Я становился всем и ничем одновременно.

Последнее что я увидел перед тем, как мое человеческое «я» растворилось навсегда это была вспышка серебристого света, которая окутала весь мир. А затем наступила тьма. И тишина.

Когда я очнулся (если это можно назвать пробуждением) я был уже не совсем человеком. Я был частью Печати. Я был стражем барьера. Я чувствовал каждую трещину в реальности каждую попытку прорыва извне. Я слышал шепот тех, кто ждал по ту сторону. Я ощущал голод Того-Кто-Видит-За-Гранью, который спал глубоко под землей ожидая своего часа.

Но теперь я был готов. Теперь я мог сдерживать Его Теперь я мог защищать этот хрупкий мирок от хаоса, который лежал за гранью понимания.

Прошли годы Десятилетия Столетия Люди забыли о Шушморе. Медведева Пустошь стала легендой. Орден Последнего Света распался, став мифом.

Но я помню. Я помню всё. И я жду. Жду того дня, когда Он снова попытается проснуться. Жду того дня, когда ткань реальности снова истончится. Жду того дня, когда мне снова придется встать на защиту этого мира.

Потому что некоторые двери открываются лишь однажды. И те, кто заглядывает за грань уже никогда не могут вернуться назад. Они становятся частью того, что они увидели они становятся хранителями тайн, которые лучше оставить погребенными во тьме. Они становятся печатью, которая сдерживает ужас непостижимый для человеческого разума.

И если вы когда-нибудь услышите зов из глубины подмосковных лесов. Если вы когда-нибудь увидите туман странного зеленого цвета над болотом. Если вы когда-нибудь почувствуете взгляд Бездны, устремленный на вас из-за грани реальности. Знайте, что я здесь Я жду, Я наблюдаю И пока я здесь пока горит серебристый свет Печати миру ничего не грозит.

Но помните. Цена этой защиты высока. Цена — вечное бдение. Цена — одиночество. Цена — знание о том, что кошмар может вернуться в любой момент. И когда это случится мне понадобится новый герой. Новый хранитель. Новый мученик готовый отдать свою душу чтобы спасти ваши.

Такова природа равновесия Такова цена существования Такова воля Того-Кто-Видит-За-Гранью который спит, но никогда не умирает, который ждет, но никогда не забывает, который видит нас, всех сквозь трещины реальности своим взглядом древним как сама Вселенная.

Секта Шушмор.

Часть 1: Пробуждение памяти.

Анна проснулась в холодном поту, как и каждую ночь вот уже семь лет. Её сердце билось с бешеной частотой, будто пытаясь вырваться из клетки грудной клетки. Руки дрожали. Во рту стоял привкус меди — вкус страха, который она не могла объяснить.

Она подошла к окну, отдернула занавеску. За окном был обычный городской пейзаж: фонари, редкие машины, спящие дома. Ничего необычного. Ничего страшного.

Но Анна знала — знала костями, знала кровью — что что-то не так. Что-то отсутствует. Как зуб, вырванный без анестезии: боль ушла, но пустота осталась. Пустота, которая болит сильнее любой боли.

Она взглянула на восток. Туда, где по её смутным воспоминаниям должно было быть... что? Лес? Холмы? Что-то ещё? Анна не помнила. И это было хуже всего.

Днём Анна работала библиотекарем в городской библиотеке. Тихая, незаметная женщина лет сорока с небольшим. Ничем не примечательная. Никому не интересная. Но иногда, перебирая старые книги, она натыкалась на... пробелы.

Например, в энциклопедии 2019 года была статья об урочище Шушмор. Анна прочитала её — сухой научный текст о геологических аномалиях, редких видах растений. Ничего особенного.

Но когда она закрыла книгу и попыталась вспомнить, что читала, в памяти оставалась только пустота. Как будто её сознание отказывалось удерживать эту информацию. Как будто само знание было... ядовитым.

Или были сны. Вернее, не сны — обрывки. Вспышки. Лица без лиц. Голоса без голосов. Кто-то звал её по имени. Кто-то просил о помощи. Кто-то... предупреждал.

Но когда она просыпалась, оставалось только чувство ужаса. Чистого, первобытного ужаса. Ужаса перед чем-то, что было забыто, но не исчезло.

Это случилось в дождливый четверг. Анна разбирала новые поступления — старые книги, пожертвованные библиотеке после смерти какого-то учёного. Физика, кажется. Или математика. Она не запомнила.

Среди книг был дневник. Небольшой, в кожаном переплёте, потрёпанный временем. На обложке не было ни имени, ни даты — только странный символ. Что-то вроде спирали, но не совсем. Спирали, которая разворачивалась в дополнительные измерения.

Анна открыла дневник. Страницы были исписаны аккуратным почерком. Формулы. Диаграммы. Заметки.

И одно имя, повторяющееся снова и снова: Воронцов.

Имя ничего не говорило Анне. Но когда она его прочитала, по спине пробежали мурашки. Холодные, как прикосновение мёртвой руки.

Она продолжила читать. Дневник описывал экспедицию. Экспедицию в урочище Шушмор. Экспедицию, в которой участвовали: профессор Воронцов (автор дневника), Елена Смирнова (математик), Павел Орлов (геолог), Артём Козлов (биолог).

И... Анна.

Её имя было в списке. Анна Петрова, историк.

Анна отшатнулась от книги, как от раскалённого железа. Это невозможно. Она не помнила. Не помнила никакой экспедиции. Не помнила этих людей. Не помнила Шушмора.

Но её имя было там. Чёрным по белому.

В ту ночь Анна не спала. Она сидела на кухне, перед ней лежал дневник. Она боялась его касаться. Боялась читать дальше.

Но что-то заставляло. Какая-то сила, глубже страха. Какое-то... знание. Знание, что она должна это сделать. Что она обязана.

Она открыла дневник на середине. И началось.

Сначала — головная боль. Резкая, пронзительная, как удар ножом в висок. Потом — видения. Вспышки памяти.

Лес. Холод. Камни, которые шепчут. Храм. Фрактальные окна. Существа из света и тени.

И лица. Лица спутников. Елена — умная, ироничная, с глазами, которые видели слишком много. Павел — сильный, практичный, не верящий в сверхъестественное до самого конца. Артём — молодой, восторженный, погибший первым.

И профессор Воронцов. Человек, который хотел знать. Человек, который... почти узнал.

Анна закричала. Но не от боли — от ужаса. Ужаса воспоминания. Ужаса знания.

Она помнила. Помнила всё.

Экспедицию. Храм. Существо-Сергея. Кристалл. Бегство.

И своё обещание. Обещание, которое она дала профессору перед тем, как они расстались.

«Если что-то случится... если я не вернусь... найди других. Кто помнит. Кто знает. И защити их. Защити от знания. Защити от... них.»

На следующий день Анна начала искать. Сначала — осторожно. Потом — отчаянно.

Она искала других участников экспедиции. Но их не было. Нигде. Как будто они никогда не существовали.

Елена Смирнова — исчезла. Ни следов, ни записей. Даже в университете, где она работала, о ней не помнили.

Павел Орлов — погиб в автокатастрофе через месяц после экспедиции. Случайность? Анна не верила в случайности. Не после Шушмора.

Артём Козлов — официально пропал без вести в том же урочище. Тело не нашли.

Профессор Воронцов... о нём не было ничего. Вообще ничего. Как будто его стёрли из реальности.

Но Анна помнила. И этого было достаточно.

Она искала не только их. Она искала тех, кто мог знать. Кто мог помнить. Кто мог... чувствовать.

И она нашла.

Первым был Михаил. Пожилой мужчина, бывший военный. Он пришёл в библиотеку, ища... он сам не знал, что. Но когда его глаза встретились с глазами Анны, они оба поняли.

«Ты тоже видишь сны, — сказал Михаил. Не вопрос. Констатация. — Сны о камнях, которые шепчут. О свете, который не светит. О.… геометрии, которая болит.»

Анна кивнула. Она не спрашивала, откуда он знает. Она знала сама.

Второй была Лиза. Молодая женщина, художница. Она рисовала... что-то. Не пейзажи, не портреты. Геометрические формы. Спирали. Фракталы. Узоры, которые заставляли смотреть и смотреть, пока не начинала болеть голова.

«Они приходят ко мне ночью, — шептала Лиза. — Формы. Идеи. Они... зовут. Хотят, чтобы я их нарисовала. Чтобы я их... выпустила.»

Третьим был отец Александр. Священник, который потерял веру. Не в Бога — в реальность. В ту реальность, которую все видят.

«Я служил в деревне недалеко от... того места, — говорил он. Его руки дрожали. — Люди там... менялись. Становились другими. Совершенными. Слишком совершенными. И они смотрели на меня. И улыбались. И я понимал — они не люди. Уже не люди.»

Четвёртый, пятый, шестой... Они приходили сами. Как будто их вела невидимая нить. Как будто их звало что-то, что знала Анна. Или что-то, что знало Анну.

Через месяц их было двенадцать. Двенадцать человек, которые помнили то, чего не должно было быть. Двенадцать человек, которые видели сны о Шушморе. Двенадцать человек, которых свела вместе судьба. Или что-то иное.

Они собрались в подвале старого дома на окраине города. Дом принадлежал Михаилу — он купил его специально. Место было тихое, уединённое. И главное — защищённое.

«Защищённое от чего?» — спросила как-то Лиза.

«От них, — ответил Михаил. — От тех, кто слушает. Кто смотрит. Кто... изучает.»

Анна сидела во главе стола. Она не хотела быть лидером. Не просила этого. Но они смотрели на неё с надеждой. С ожиданием. Как на того, кто знает ответы.

Но Анна не знала ответов. Она знала только вопросы. И страх.

«Мы должны понять, что происходит, — сказала она. Её голос дрожал, но она заставила себя говорить. — Мы все помним... что-то. Что-то, чего не должно быть. Что-то, что пытаются стереть.»

«Стереть?» — переспросил отец Александр.

«Да, — кивнула Анна. — Я читала дневник Воронцова. Он... он сделал что-то. Что-то, чтобы защитить мир. Чтобы стереть память. О Шушморе. О экспедиции. О.… них.»

«О ком?» — спросила Лиза.

Анна замолчала. Как объяснить? Как описать существ, которые были больше, чем существа? Которые были... идеями? Математическими концепциями? Реальностью иной реальности?

«О тех, кто живёт по ту сторону, — сказала она наконец. — Кто всегда жил там. Кого мы... разбудили. Или которые проснулись сами.»

В комнате повисла тишина. Тишина, полная невысказанных мыслей. Невысказанных страхов.

«И что они хотят?» — спросил Михаил.

Анна взглянула на него. И в её глазах он увидел ответ. Ответ, который был страшнее любого вопроса.

«Они хотят войти, — прошептала Анна. — Они уже входят. Медленно. Постепенно. Через сны. Через мысли. Через... знания. И скоро они будут здесь. Совсем.»

Отец Александр первым назвал это словом.

«Мы как секта, — сказал он на следующем собрании. — Секта тех, кто знает истину. Истину, которую мир не хочет знать.»

«Мы не секта, — возразила Лиза. — Мы... группа поддержки. Люди, которые помогают друг другу.»

«Нет, — покачал головой отец Александр. — Мы больше. Мы — хранители. Хранители памяти. Хранители знания. Хранители... защиты.»

Он взглянул на Анну.

«Ты сказала, что Воронцов что-то сделал. Что-то, чтобы защитить мир. Но защита ослабевает. Мы это чувствуем. Сны становятся ярче. Видения — реальнее. Они приближаются.»

Анна кивнула. Она чувствовала то же самое. Каждую ночь сны были ярче. Каждый день реальность была... менее реальной. Как будто края мира размывались. Как будто что-то просачивалось сквозь щели.

«Что мы можем сделать?» — спросил Михаил.

Анна молчала. Она не знала. Но в глубине души, в том месте, где жили воспоминания о Шушморе, зрела идея. Страшная идея.

«Мы должны... продолжить дело Воронцова, — сказала она наконец. — Но не так, как он. Он пытался стереть память. Скрыть знание. Но знание нельзя стереть. Оно всегда найдёт выход.»

«Тогда что?» — спросила Лиза.

«Мы должны... контролировать его, — сказала Анна. Её голос стал твёрже. Увереннее. — Мы должны стать фильтром. Барьером. Мы должны принимать знание — но не позволять ему распространяться. Держать его в себе. В нашей... группе.»

Отец Александр смотрел на неё с ужасом и восхищением.

«Ты предлагаешь стать... жертвами? — спросил он. — Вместилищами для знания, которое убивает?»

«Нет, — покачала головой Анна. — Я предлагаю стать... хранителями. Теми, кто знает, но не делится. Кто помнит, но не рассказывает. Кто... содержит инфекцию в карантине.»

Она встала. Её глаза горели тем же огнём, что горел в глазах профессора Воронцова перед тем, как он вошёл в храм. Огнём решимости. Огнём жертвы.

«Мы будем сектой, если нужно. Сектой Шушмора. Сектой тех, кто помнит. Сектой тех, кто защищает мир от того, что он не должен знать.»

Первый ритуал провели в полнолуние. Не потому, что верили в магию луны — потому, что в полнолуние сны были сильнее. Видения — ярче. И они... ближе.

Они собрались в том же подвале. Зажгли свечи — не для атмосферы, для света. Свет отгонял тени. А тени были... не просто тенями.

Анна стояла в центре круга. В руках у неё был дневник Воронцова. Открытый на последней странице. На той странице, где профессор описывал... анти-кристалл. Анти-знание.

«Мы собираемся здесь, чтобы вспомнить, — начала Анна. Её голос звучал странно — как будто говорил не только он. Как будто через неё говорили другие. Все, кто был в Шушморе. Все, кто знал. — Чтобы вспомнить и.… заключить. Заключить знание в круг. В наш круг.»

Она начала читать. Не слова — формулы. Не предложения — уравнения. То, что было в дневнике. То, что написал Воронцов перед тем, как... исчезнуть.

И что-то произошло.

Сначала — холод. Резкий, пронизывающий холод, который шёл не от воздуха, а из... ниоткуда. Потом — свет. Слабый, мерцающий, исходящий из самого центра круга. Из пустоты.

И голоса. Шёпот. Множество шёпотов. На том анти-языке, что слышала Анна в Шушморе. Языке геометрии. Языке математики. Языке... иной реальности.

Члены круга смотрели на это. Ужаснулись. Но не отступили. Они знали — должны знать. Должны видеть. Должны... помнить.

Анна продолжала читать. И с каждым словом свет становился ярче. Холод — сильнее. Голоса — громче.

И тогда они увидели.

Это был не образ. Не картинка. Это было... знание. Чистое знание. Переданное не через глаза, а прямо в сознание.

Они увидели Шушмор. Но не тот Шушмор, что был. Тот, что стал.

Урочище было... живым. Не в смысле природы — в смысле сознания. Каждый камень думал. Каждое дерево помнило. Воздух был наполнен мыслями — чужими мыслями.

И в центре — храм. Но храм был уже не зданием. Он был... существом. Существом, которое дышало реальностью. Вдыхало нашу реальность. Выдыхала свою.

И из него выходили они. Существа. Те самые, что видел Воронцов. Совершенные. Геометрические. Реальные до боли.

Они шли по нашему миру. Но не как захватчики — как исследователи. Изучали. Наблюдали. Записывали.

И они меняли мир. Не разрушали — улучшали. Делали более... логичным. Более... математичным. Более... совершенным.

Деревья росли по идеальным спиралям. Реки текли по геодезическим линиям. Даже облака формировались в фрактальные узоры.

И люди... люди, которых они касались, менялись. Становились такими же совершенными. Такими же... логичными. И такими же... нечеловеческими.

Это было не вторжение. Это было... улучшение. Эволюция. Следующий шаг.

И это было страшнее любой агрессии.

Когда видение закончилось, Анна упала на колени. Из её носа текла кровь. В ушах звенело. В глазах плавали тёмные пятна.

Но в сознании было ясно. Яснее, чем когда-либо.

Она поняла. Поняла всё.

Воронцов не просто стёр память. Он создал... буфер. Прослойку между мирами. Прослойку из забвения.

Но забвение разрушалось. Как плотина, которую подтачивает вода. И скоро она рухнет.

И тогда они войдут. Все. И наш мир станет... их миром. Совершенным. Логичным. Мёртвым.

«Мы должны укрепить буфер, — сказала Анна. Её голос был хриплым, но твёрдым. — Мы должны стать... живым забвением. Принимать знание — но не пропускать его дальше. Держать его в себе. До конца.»

Она поднялась. Посмотрела на своих последователей. На свою... секту.

«Это будет больно, — сказала она. — Это убьёт нас. Медленно. Постепенно. Но это спасёт других. Спасёт мир.»

Отец Александр первым опустился на колени. Не в молитве — в поклоне. В признании.

«Мы с тобой, — сказал он. — До конца.»

За ним — Михаил. Потом — Лиза. Потом — все.

Анна смотрела на них. И в её сердце, рядом со страхом, родилось что-то ещё. Что-то тёплое. Что-то человеческое.

Любовь. Любовь к тем, кто готов пожертвовать собой. Кто готов стать жертвой ради других.

И вместе с любовью — решимость. Железная, непоколебимая решимость.

Она будет их лидером. Их жрицей. Их... хранительницей.

Она станет тем, чем должна была стать. Тем, кем её сделал Шушмор. Тем, кем её выбрала судьба.

Лидером секты. Секты Шушмора. Секты тех, кто помнит, чтобы другие могли забыть.

На следующее утро Анна проснулась с чётким планом.

Они будут собираться каждую неделю. Проводить ритуалы. Принимать знание. Заключать его в круг.

Они будут искать других. Тех, кто помнит. Тех, кто чувствует. Тех, кого зовут сны.

Они будут создавать... сеть. Сеть хранителей. По всей стране. По всему миру.

И они будут готовиться. К тому дню, когда буфер рухнет. К тому дню, когда они понадобятся по-настоящему.

Анна подошла к окну. Взглянула на восток.

И впервые за семь лет она не почувствовала страха. Только... ответственность.

Она была лидером теперь. Лидером секты.

И она сделает всё, чтобы выполнить свой долг. Долг перед профессором Воронцовым. Долг перед миром. Долг перед... человечностью.

Даже если это убьёт её.

Даже если это убьёт их всех.

Потому что иногда смерть — не худший исход.

Хуже — стать совершенным. Стать логичным. Стать... нечеловеческим.

Анна вздохнула. И улыбнулась. Печальной, человеческой улыбкой.