Тайны аномальных зон

Она была готова.

Так началась история секты Шушмора. Секты, которой не должно было быть. Секты, которая стала последней надеждой человечества.

И её лидером стала тихая библиотекарша, которая боялась собственных снов.

Но иногда именно тихие становятся самыми опасными.

Потому что у них нет выбора.

Только долг.

И память.

Память о том, что должно быть забыто.

Часть 2: Жертва и отражение.

Полнолуние висело над городом как бледный, слепой глаз. В подвале дома Михаила собрались все члены секты. Но теперь их было не двенадцать — их было тридцать семь. За год сеть разрослась. Люди приходили сами, ведомые снами, видениями, необъяснимым знанием.

Анна стояла в центре круга. Она похудела, глаза ввалились, но в них горел огонь — огонь решимости, граничащей с безумием. В руках она держала не только дневник Воронцова, но и нечто новое — кристалл. Не тот кристалл, что был у профессора. Этот она создала сама. Из стекла, свинца и.… собственной крови.

«Сегодня ночью буфер рухнет, — сказала Анна. Её голос звучал странно — как будто говорили двое. Она и кто-то ещё. — Я видела это во сне. Они готовятся. Они ждут. И когда луна достигнет зенита... они войдут.»

Отец Александр, теперь её правая рука, смотрел на неё с ужасом и обожанием.

«Что мы должны делать?» — спросил он.

«Вы должны держать круг, — ответила Анна. — Держать его, пока я не закончу. Что бы ни случилось. Что бы вы ни увидели. Не отпускайте руки. Не прерывайте круг.»

Она взглянула на Лизу. Художница плакала, но кивала. Она понимала. Все понимали.

Это будет последний ритуал. Ритуал жертвы.

Анна начала читать. Но не из дневника — из памяти. Из той памяти, что вернулась к ней за год. Из воспоминаний о Шушморе. О храме. О существах.

Она читала на том анти-языке. Языке геометрии. Языке, который не должен был существовать в человеческих устах.

И мир ответил.

Сначала — тишина. Абсолютная, гнетущая тишина, в которой исчезли даже звуки собственного дыхания. Потом — холод. Холод, который шёл не от воздуха, а изнутри. Из костей. Из души.

Потом появился свет.

Не от свечей — из центра круга. Из того места, где стояла Анна. Свет был бледным, мерцающим, как свет далёкой звезды. Но смотреть на него было больно. Больно глазам. Больно разуму.

И в свете появились... фигуры.

Сначала — тени. Потом — очертания. Потом — существа.

Они были здесь. В комнате. Но не совсем. Как будто смотрели сквозь запотевшее стекло. Как будто были на другой стороне зеркала.

Их было много. Десятки. Сотни. Все разные, но все одинаковые. Совершенные. Геометрические. Реальные до боли.

Один из них сделал шаг вперёд. Вернее, не шаг — он просто стал ближе. Без движения.

Это было существо-Сергей. Но теперь оно было... больше. Сложнее. Прекраснее.

«Анна, — сказало оно. Голос был музыкой. Гармонией. И от этого страшным. — Мы ждали тебя.»

«Я не для вас, — сказала Анна. Её голос дрожал, но она стояла прямо. — Я здесь, чтобы остановить вас.»

Существо-Сергей улыбнулось. Улыбкой, в которой не было ничего человеческого.

«Остановить? — переспросило оно. — Ты не понимаешь. Мы не враги. Мы — спасение. Мы — эволюция. Мы делаем мир... лучше.»

«Лучше для кого? — крикнула Анна. — Для вас? Вы убиваете нас! Убиваете нашу человечность!»

«Человечность — это болезнь, — спокойно ответило существо. — Болезнь иррациональности. Болезнь эмоций. Болезнь... несовершенства. Мы лечим. Мы исцеляем.»

Оно сделало ещё один шаг. Теперь оно было совсем близко. Анна чувствовала его присутствие — не как тело, а как идею. Как математическую теорему, которая хочет стать реальностью.

«Посмотри на себя, — сказало существо. — Ты страдаешь. Ты боишься. Ты несовершенна. Мы можем это исправить. Сделать тебя... цельной. Завершённой.»

И Анна... увидела.

Увидела себя, но не себя. Себя совершенную. Без страха. Без боли. Без сомнений. Себя, которая знает всё. Понимает всё. Себя, которая... не человек.

И это было прекрасно. Ужасающе прекрасно.

Она потянулась к этому видению. Рука дрожала.

«Анна, нет!» — закричал отец Александр.

Но было поздно.

Анна потянулась к видению — и схватила не его. Она схватила свой кристалл. Кристалл из стекла, свинца и крови.

И разбила его.

Не об пол — о собственное сердце.

Острые осколки вонзились в грудь. Кровь хлынула тёмным фонтаном. Члены круга закричали. Существо-Сергей... замерло.

«Что ты сделала?» — спросило оно. И в его совершенном голосе впервые прозвучало... удивление.

«Я создала... обратную связь, — прошептала Анна. Она падала, но продолжала говорить. — Кристалл был не для защиты. Он был... приманкой. Приманкой для вас.»

Кровь, смешанная со свинцом и стеклом, текла по полу. И формировала... узор. Не случайный — математический. Фрактальный. Тот самый узор, что был на кристалле Воронцова. Но обратный.

«Ты думала, что я хочу остановить вас, — продолжала Анна. Её голос слабел. — Но я хотела... пригласить. Пригласить всех. Всю вашу реальность. В наш мир.»

Существо-Сергей смотрело на узор из крови. И впервые в его совершенных глазах появилось выражение.

Страх.

«Ты... соединила миры, — сказало оно. — Не частично. Полностью. Ты создала... мост. Постоянный мост.»

«Да, — кивнула Анна. Она уже лежала на полу. Кровь растекалась вокруг. — Но не такой, как вы думаете.»

Узор из крови завершился. И что-то... щёлкнуло.

Не звук — ощущение. Как будто дверь, которую долго пытались открыть, наконец поддалась.

И она открылась.

Но не в одну сторону.

Из узора хлынул... не свет. Не тьма. Нечто среднее. Нечто, что было и тем, и другим. И ни тем, ни другим.

И с этим нечто пришла... реальность. Наша реальность. Но не такая, как сейчас. Такая, какой она была до... до всего. До разделения. До того, как миры стали разными.

Существо-Сергей отступило. Впервые за всё время оно сделало движение, похожее на человеческое — шаг назад.

«Что это?» — спросило оно.

«Это то, что было до вас, — прошептала Анна. — До нас. Единая реальность. Реальность, в которой нет разделения на совершенное и несовершенное. На рациональное и иррациональное. На... живое и неживое.»

Нечто распространялось по комнате. Касалось существ. И они... менялись.

Не становились людьми. Становились... чем-то третьим. Чем-то, что было и ими, и не ими. Чем-то, что помнило обе реальности.

Существо-Сергей смотрело на свои руки. Они были... разными. То совершенными. То человеческими. То чем-то ещё.

«Что ты сделала с нами?» — спросило оно. В его голосе была... боль. Человеческая боль.

«Я не сделала ничего, — ответила Анна. Её голос был уже едва слышен. — Я просто... убрала стену. Стену, которую построили вы. И мы. Стену между мирами.»

Это распространялось дальше. За пределы комнаты. За пределы дома. По всему городу. По всей стране. По всему миру.

Люди просыпались и видели... другое небо. Небо, в котором звёзды были не просто звёздами — они были... идеями. Мыслями.

Деревья росли не только вверх — они росли во все стороны. Во все измерения.

Животные... говорили. Не словами — образами. Чувствами.

И существа из иной реальности... чувствовали. Страдали. Радовались. Жили.

Это был не конец мира. Это было... его объединение. Слияние того, что было разделено.

Но слияние — это больно. Очень больно.

Анна лежала в луже собственной крови. Члены круга стояли вокруг, всё ещё держась за руки. Они смотрели на неё с ужасом и благоговением.

Отец Александр опустился рядом.

«Зачем? — спросил он. — Зачем ты это сделала?»

Анна улыбнулась. Кровавой улыбкой.

«Потому что Воронцов ошибся, — прошептала она. — Он думал, что нужно разделить. Скрыть. Забыть. Но разделение — это болезнь. Забвение — это смерть.»

Она вздохнула. Глубоко. С трудом.

«Настоящая защита — не в том, чтобы спрятаться. А в том, чтобы... соединиться. Стать единым. Принять друг друга. Даже если это больно. Даже если это страшно.»

Она посмотрела на существо-Сергея. Оно стояло рядом, смотря на свои меняющиеся руки. В его глазах были слёзы. Человеческие слёзы.

«Мы не должны бороться, — продолжила Анна. — Мы должны... понять. Принять. Слиться.»

Её дыхание стало прерывистым.

«Я не жертва, — прошептала она последние слова. — Я.… мост. Мост между мирами. Мост между реальностями. И теперь... мост стоит.»

Она закрыла глаза.

И умерла.

Но её смерть была не концом. Она была... началом.

На следующее утро мир проснулся другим.

Не разрушенным. Не захваченным. Изменённым.

Люди видели то, что раньше не видели. Слышали то, что раньше не слышали. Чувствовали то, что раньше не чувствовали.

И существа из иной реальности... тоже изменились. Они стали менее совершенными. Более... живыми. Более человечными.

Не было войны. Не было борьбы. Было... понимание. Медленное, болезненное, но настоящее.

Отец Александр стал... чем-то большим, чем священник. Он стал посредником. Тем, кто объяснял людям, что происходит. Тем, кто помогал существам понять человеческие эмоции.

Лиза рисовала. Но теперь её картины были не кошмарами — они были... мостами. Образами, которые помогали понимать.

А секта Шушмора... перестала быть сектой. Она стала... школой. Школой, где учили жить в новом мире. Где учили понимать. Принимать. Сливаться.

На том месте, где когда-то было урочище Шушмор, теперь стоял... не храм. Не лес. Нечто среднее.

Деревья, растущие по фрактальным спиралям. Камни, которые пели тихие песни. Воздух, наполненный мыслями.

И в центре — камень. Обычный камень. Но на нём было имя.

Анна Петрова

1979-2026

Она стала мостом

Люди приходили к этому камню. И существа приходили. И они... общались. Не словами — чувствами. Образами.

И иногда, в очень тихие ночи, из-под камня пробивался луч света. Тёплый, мягкий свет.

И в этом свете можно было увидеть... её. Анну. Не мёртвую — живую. Но иной жизнью. Жизнью моста. Жизнью соединения.

Она улыбалась. Человеческой улыбкой. Но в глазах её был свет... иного. Свет обеих реальностей.

Свет единства.

Прошло десять лет.

Мир стал... единым. Не идеальным. Не совершенным. Но цельным.

И урочище Шушмор стало... не местом ужаса. Местом памяти. Местом, где началось соединение.

Отец Александр, теперь уже старый, почти слепой, приходил туда каждый день. Садился у камня Анны и.… разговаривал. Не с ней — с миром. Со всем миром.

«Она была права, — говорил он. — Разделение — это болезнь. Страх — это яд. Только соединение... только принятие... только любовь...»

Однажды к нему подошло существо. Бывшее существо-Сергей. Теперь оно было... почти человеком. Но не совсем.

«Она пожертвовала собой, — сказало оно. Его голос был почти человеческим. — Но не для того, чтобы уничтожить нас. Чтобы... спасти. И нас. И вас.»

Отец Александр кивнул.

«Она поняла то, что не понял Воронцов, — сказал он. — Что нельзя бороться с реальностью. Даже иной реальностью. Можно только... принять её. Слиться с ней.»

Существо село рядом. Помолчало.

«Иногда мне снится, — сказало оно. — Снится, что я всё ещё там. В иной реальности. Совершенный. Холодный. Мёртвый. И я просыпаюсь... и плачу. От счастья, что я здесь. Что я... живой.»

Отец Александр положил руку на его плечо. Рука была старческой, дрожащей. Но тёплой.

«Мы все живы, — сказал он. — Более живы, чем когда-либо.»

В ту ночь отцу Александру приснился сон. Не кошмар — видение.

Он увидел Анну. Но не одну. С ней был профессор Воронцов. И Елена. И Павел. И Артём. И все, кто остался в Шушморе.

Они стояли на границе миров. Но границы больше не было. Было... единство.

«Мы были первыми, — сказала Анна. Её голос был чистым, ясным. — Первыми, кто понял. Первыми, кто... перешёл. Но не в одну сторону. В обе.»

Профессор Воронцов улыбнулся. Печальной улыбкой.

«Я пытался разделить, — сказал он. — Ты соединила. Ты была мудрее.»

«Не мудрее, — покачала головой Анна. — Проще. Я просто... полюбила. Полюбила и наш мир, и ваш. И поняла — они оба достойны жизни.»

Она взглянула на отца Александра.

«Скажи им, — попросила она. — Скажи всем. Что не нужно бояться. Что нужно... любить. Принимать. Сливаться.»

Отец Александр проснулся. На щеках были слёзы. Но не от горя — от радости.

Он вышел на улицу. Взглянул на небо.

И увидел... не звёзды. Видел... миры. Все миры. Все реальности. Соединённые. Единые.

И в центре этого единства — свет. Тёплый, мягкий свет.

Свет Анны. Свет моста. Свет любви.

Эпилог: Вечное соединение

Анна не умерла. Она стала... больше, чем жизнью. Больше, чем смертью.

Она стала идеей. Идеей соединения. Идеей принятия. Идеей любви, которая сильнее страха.

И её идея жила. В каждом человеке, который перестал бояться иного. В каждом существе, которое научилось чувствовать. В каждом ребёнке, который родился от соединения двух миров.

Урочище Шушмор больше не было местом ужаса. Оно было... памятником. Памятником тем, кто первым понял. Первым принял. Первым... полюбил.

И иногда, в очень тихие ночи, если прислушаться, можно было услышать шёпот. Не один — множество. Шёпот всех, кто был. И всех, кто будет.

Шёпот единства.

Шёпот любви.

Шёпот... вечности.

Которая наконец-то стала цельной.

Так закончилась история секты Шушмора. Но началась история... чего-то большего.

Человечество не погибло. Оно... эволюционировало.

И ужас не победил. Победила... любовь.

Любовь сильная. Любовь жертвенная.

Любовь, которая готова стать мостом.

Мостом между мирами.

Мостом между реальностями.

Мостом между... всеми нами.

И этот мост стоит до сих пор.

И будет стоять вечно.

Потому что его построила не ненависть.

Его построила любовь.

А любовь... вечна.

Тайна Пермского треугольника

Бывают на свете места, кои не поддаются ни геологическим картам, ни научным измерениям, ни даже здравому человеческому рассудку. Таково то проклятое пространство меж Свердловской областью и Пермским краем, что зовётся в народе Молёбским треугольником, а учёными мужами — аномальной зоной. Семьдесят квадратных вёрст земли, что словно вырезаны из самой ткани реальности, да так, что края её не сходятся, а время течёт иначе, нежели в прочих местах, будто застывший в янтаре миг.

Александр Петрович, геолог с тридцатилетним стажем, человек трезвого ума и ясного взгляда, смеялся над баснями о светящихся шарах. «Суеверия деревенские! — говаривал он, попыхивая трубкой, из которой вился дымок, похожий на призрачные мысли. — Всё объяснимо: геомагнитные аномалии, выбросы метана, игра света в тумане, когда воздух сам становится обманом». И вот, по долгу службы, отправился он в ту самую зону — исследовать странные колебания магнитного поля, что плясали на приборах, как черти на сковородке.

Сначала всё шло как положено: компас показывал верно, приборы исправно щёлкали, отсчитывая шаги в привычном мире. Но чем глубже забирался Александр Петрович в чащу, тем явственнее чувствовал он, что нечто неладное творится вокруг. Воздух стал густым, как кисель, но не сладкий, а с привкусом пыли веков. Деревья склонились под невидимой тяжестью, будто несли на себе груз всех забытых тайн, а птицы замолкли разом, будто по команде, оставив лес в звенящей тишине, которая давила на уши. Солнце, ещё недавно яркое, померкло, и свет его стал каким-то мутным, болезненным, словно пробивался сквозь мутное стекло.

И вот, на повороте тропы, Александр Петрович увидел то, от чего кровь застыла в жилах, а потом будто превратилась в ледяную воду. Камень, который он метил утром красной краской, стоял теперь не там, где должен был, а в трёх шагах в стороне. И не просто стоял — будто вырос из земли заново, свежий срез блестел на солнце, как будто его только что откололи. Компас в руках завертелся как бешеный, стрелка металась от севера к югу, не находя покоя, будто потеряла всякий смысл.

Тут до слуха его донеслись голоса — неясные, шепчущие, будто из-под земли, или из самой глубины его сознания. То ли ветер в листве зашелестел, то ли сама земля заговорила, нашептывая что-то на языке, которого он не знал, но чувствовал его вес. Александр Петрович обернулся — никого. Но чувство, что за ним наблюдают десятки невидимых глаз, стало таким явственным, что волосы на затылке зашевелились, будто сами по себе обрели жизнь.

Вынул он часы, швейцарские, подарок к юбилею. Стрелки показывали три часа дня. Взглянул на небо — солнце стояло в зените, как в полдень, но свет его был тусклым, будто умирающим. Минуты шли, а тень от сосны не двигалась с места, застыв, как замерзшая река. Время здесь остановилось, замерло, будто испугалось чего-то, или само стало чем-то другим.

И понял тогда Александр Петрович, что попал он не просто в геологическую аномалию, а в нечто большее — в место, где законы природы отменяются, где реальность становится податливой, как воск, где само пространство дышит и живёт своей таинственной жизнью, не подчиняясь ничьим правилам. И что назад пути уже нет — только вперёд, в самую сердцевину треугольника, туда, где, по слухам, случаются вещи, перед которыми бледнеют даже самые смелые научные гипотезы, где реальность трещит по швам, как старая ткань.

Что же дальше? Что ждёт его в глубинах Пермского треугольника? Встретит ли он тех самых «зелёных человечков», о которых так любят рассказывать сплетни, или откроет нечто более страшное и непостижимое, что заставит его усомниться в самой сути бытия? Одно знал Александр Петровч наверняка: тайна этого места теперь стала и его тайной. А тайны, как известно, имеют обыкновение не отпускать тех, кто однажды к ним прикоснулся, они впиваются в душу, как клещи, и тянут за собой в неведомые бездны.

Глава 1. Ведьмин мир.

И вот, сделав ещё шаг вперёд, Александр Петрович почувствовал, будто переступил через невидимую черту. Воздух сгустился до такой степени, что дышать стало трудно, словно он вдохнул густой, влажный туман, пропитанный запахом прелой листвы и чего-то терпкого, незнакомого. В ушах зазвенело, словно от далёкого, но настойчивого колокольного звона, который, казалось, проникал сквозь кости. Внезапно лес перед ним расступился, открыв вид на странную картину.

Вместо знакомых уральских сосен и елей стояли деревья невиданной породы — с чёрными, будто обугленными стволами, от которых исходил слабый, едва уловимый запах дыма, и листьями цвета старой меди, тихо шелестевшими, издавая звук, похожий на шёпот. Небо было не голубым, а зеленовато-серым, как перед грозой, и по нему плыли облака причудливых форм, напоминающих то летучих мышей, то воронов, и казалось, что они медленно пульсируют. Солнца не было видно вовсе, лишь тусклое, рассеянное свечение исходило откуда-то сверху, делая всё вокруг призрачным и нереальным.

Из-за дерева показалась фигура. Сначала Александр Петрович подумал, что это местная жительница — женщина в длинном тёмном платье, с платком на голове. Но, присмотревшись, он заметил странности: платье было сшито из какой-то кожистой материи, блестящей, как змеиная чешуя, и при каждом движении оно издавало тихий, шуршащий звук. Вместо обычного платка на голове красовался убор из перьев воронов и сов, которые казались неестественно чёрными и блестящими.

Женщина приблизилась, и Александр Петрович увидел её лицо — морщинистое, как печёное яблоко, с острым носом и пронзительными глазами цвета мутного янтаря, в которых, казалось, отражались древние тайны. В руках она держала посох из кривого дерева, увенчанный черепом небольшого зверька, который выглядел так, будто был высушен на ветру.

— Здравствуй, путник, — проговорила она голосом, похожим на скрип несмазанных ворот, но с какой-то странной, завораживающей мелодичностью. — Забрёл к нам, вижу. Далеко забрёл, из того мира.

Александр Петрович хотел было ответить что-то разумное, спросить, где он и как отсюда выбраться, но язык его не слушался, словно прилип к нёбу. В груди нарастало странное чувство — смесь страха и какого-то необъяснимого трепета. Женщина же, не дожидаясь ответа, продолжала:

— Я — Агафья, страж порога. Ты через треугольник прошёл, в наше измерение попал. Здесь живём мы, хранительницы древних знаний, коих в вашем мире зовут ведьмами.

Она махнула посохом, и перед Александром Петровичем словно раздвинулся туман. Он увидел деревню — но какую деревню! Избы стояли не на земле, а будто парили над ней на корнях-опорах, которые медленно покачивались, словно живые. Стены были сложены не из брёвен, а из сплетённых ветвей, которые шевелились, как живые, и казалось, что они дышат. В окнах светился не огонь свечей, а странное фосфоресцирующее свечение, которое пульсировало мягким, призрачным светом.

Из изб вышли женщины — все в таких же странных одеждах, с посохами и амулетами, которые тихо позвякивали при каждом движении. Их было человек двадцать, и все они смотрели на пришельца с любопытством, смешанным с настороженностью,

и ощущением, будто он сам стал объектом какого-то древнего, неведомого ритуала. Воздух здесь был плотным, насыщенным ароматами, которые сбивали с толку: где-то проскальзывал запах сырой земли, где-то — сладковатый дух незнакомых цветов, а иногда — резкий, металлический привкус, словно от грозы, которая так и не началась.

— Привела его, сёстры, — объявила Агафья, и её голос, несмотря на скрипучесть, разнёсся по всей деревне, словно эхо. — Из того мира, где время течёт прямо, а пространство не гнётся.

Одна из женщин, помоложе, с волосами цвета воронова крыла, которые казались настолько чёрными, что поглощали свет, и глазами, в которых мерцали зелёные искры, подошла ближе. Её движения были плавными, почти гипнотизирующими, и от неё исходил едва уловимый аромат трав.

— Здесь иные законы, путник, — сказала она, и её голос был мягче, чем у Агафьи, но в нём чувствовалась скрытая сила. — Здесь пространство живёт своей жизнью, время течёт вспять или замирает вовсе, а мысли материальны. Ты попал в мир, где магия — не сказка, а повседневность.

Александр Петрович наконец обрёл дар речи, но слова вырвались с трудом, словно он пытался проглотить ком земли.

— Но как я сюда попал? И как вернуться?

— спросил он, и его собственный голос показался ему чужим, слабым и дрожащим. Он чувствовал, как холодный пот стекает по спине, а сердце колотится где-то в горле.

Женщина с зелёными искрами в глазах улыбнулась, и эта улыбка была одновременно и приветливой, и немного пугающей.

— Попал ты сюда, потому что был готов, — ответила она. — А вернуться... это уже другой вопрос. Здесь всё зависит от того, что ты ищешь. И от того, что ты готов отдать.

Она протянула руку, и Александр Петрович почувствовал лёгкое покалывание в кончиках пальцев, словно от статического электричества. Воздух вокруг неё словно мерцал, искажая очертания её фигуры.

— Ты думаешь о доме, верно? О привычном мире, где всё понятно и предсказуемо. Но здесь, путник, всё иначе. Здесь нужно слушать не только ушами, но и сердцем. Чувствовать, а не только видеть.

Александр Петрович попытался сосредоточиться, но его мысли метались, как испуганные птицы. Он чувствовал, как его собственное тело становится тяжелее, а окружающий мир — более реальным, но в то же время и более чужим. Он ощущал вибрацию земли под ногами, хотя избы и парили. Казалось, что сама атмосфера здесь была наполнена какой-то неведомой энергией, которая проникала в него, меняя его изнутри.

— Мы не держим тех, кто хочет уйти, — продолжила женщина, её голос стал тише, почти шёпотом, но каждое слово звучало с абсолютной ясностью. — Но и не отпускаем тех, кто нашёл здесь своё место. Ты сделал выбор, войдя сюда. Теперь тебе предстоит понять, что это за выбор.

Александр Петрович посмотрел на женщин, собравшихся вокруг. Их взгляды были полны древней мудрости и какой-то необъяснимой печали. Он почувствовал, как его страх постепенно уступает место странному, почти мистическому спокойствию. Он был в месте, где реальность переплеталась с фантазией, где законы природы были лишь рекомендациями, а магия — дыханием самой жизни. И он понимал, что его путешествие только началось.

— Обратного пути нет. Треугольник — это не дверь, что открывается в обе стороны. Это ловушка. Кто вошёл — тот наш гость. Навсегда.

Наступила ночь — если это можно было назвать ночью. Небо потемнело ещё сильнее, и на нём зажглись странные звёзды, расположенные не в привычных созвездиях, а образующие какие-то руны и знаки. Из леса доносились звуки — не крики зверей, а что-то похожее на шёпот, смех и плач одновременно, словно сам воздух стонал от невысказанных тайн.

Женщины собрались вокруг костра, который горел не обычным пламенем, а сине-зелёным огнём, не дававшим тепла. Он пульсировал, словно живое сердце, отбрасывая на их лица призрачные тени. Они начали петь — странные, заунывные напевы на языке, которого Александр Петрович никогда не слышал, но который проникал в самые глубины его существа, вызывая необъяснимую тоску и предчувствие. Земля под ногами заколебалась, и из неё стали подниматься призрачные фигуры — полупрозрачные, мерцающие, словно сотканные из лунного света и тумана.