Серая невеста драконьего лорда. Договор без имени

Я киваю. Один раз. Четко.

— Тогда печать.

Олтон кладет на край стола оловянную монету с грубо вырезанной буквой С и медный ключ без бирки. Я смотрю на них и не двигаюсь. Я знаю, что как только я приму печать, я перестану существовать для этого дома как Ирма Вес, жена лорда. Я стану серой тенью, которая варит отвары и спит за перегородкой.

Но без печати Майру через год отдадут соседнему лорду за долги отца.

— Я беру, — говорю я, и мой голос звучит глухо, как из-под воды.

Олтон подает мне оловянную монету. Она холодная и тяжелая, и когда я прижимаю ее к левой ладони, кожа под ней начинает гореть. Не сильно. Пока не сильно. Как предупреждение.

Я сжимаю кулак. Печать ложится на кожу и не отпускает. Я чувствую, как она впивается в линии руки, и это больно, и это правильно, потому что теперь у меня есть выбор.

Я беру ключ. Медный, гладкий, без опознавательных знаков. Комната в восточном крыле. Не спальня лорда, нет. Каморка для прислуги, которую мне отвели по статусу серой невесты.

— Где комната? — спрашиваю я, хотя по карте замка знаю.

— За кладовой, — отвечает Мира, и в ее голосе я слышу облегчение, потому что теперь я перестану спать в спальне Тарвена за перегородкой, и слухи утихнут.

Я не слушаю. Я смотрю на свою ладонь, где оловянная буква С уже вросла в кожу, и она не серебристая, как я думала, а серая, как утренний дым.

— Работай, — говорит Тарвен и встает.

Он уходит, и за ним тянется запах чужих духов. Я снова беру миску с кашицей и продолжаю мазать ожог конюху, и мои руки не дрожат. Рукам все равно, есть у меня имя или нет.

Я стою у двери в восточное крыло с ключом в руке, и ключ не лезет. Медная бородка упирается в дерево, и я чувствую, как металл скребет по чему-то внутри замка, будто там засохла старая горечь.

Я пробую снова. Поворачиваю медленнее, прижимаю плечом, и наконец раздается сухой щелчок. Дверь открывается внутрь, и в нос ударяет запах пыли, мыла и чужого пота. Не Тарвена. Чего-то более дешевого.

Комната узкая, как пенал. Кровать продавлена посередине, и на матрасе остался отпечаток чьей-то спины, выцветший, но честный. У стены сундук без крышки, в сундуке тряпки, пропахшие кухней. Окно маленькое, низкое, и через него виден только кусок двора и коновязь, где утром будут привязывать лошадей.

Я кладу сумку на кровать. Под подкладкой лежат три листа: долговой, рецепты для Майры, записка от Лин Кейт. Я чувствую их пальцами, как шрам, который никогда не заживет.

В коридоре слышны шаги. Не Тарвен, тот ходит так, будто земля ему должна. Это Нина, моя приставленная, и она топает обеими ногами сразу, как ребенок, который боится опоздать.

— Серая, — говорит она в дверь, — лечебная ждет. Конюх стонет.

Я поправляю фартук, проверяю, чтобы печать на левой ладони не светилась наружу, и выхожу. Печать серая, как утренний дым, и она не серебрится даже у свечи, но я все равно прячу руку в карман. Привычка, которой со мной не было вчера.

В лечебной кладовой прохладно и пахнет сушеной мать-и-мачехой. Конюх лежит на лавке, и его ожог от упряжи уже не сочится, но кожа вокруг натянута и блестит, как у сливовой косточки. Мира Кесс стоит у полки, перебирает склянки, и при моем появлении не оборачивается.

— Тиса пьяна, — говорю я вместо приветствия. — Если я уйду, он умрет до утра.

Мира наконец смотрит на меня. В ее глазах я вижу страх за свое место ключницы и стыд за этот страх, и стыда больше.

— Я не об этом, — отвечает она тихо. — Олтон у ворот. Инспектор Лин Кейт приехала на день раньше. Ей нужен список поставок за три года, а книги учета нет. Ровена вынесла рецепты при переборке бумаг мужа.

Я снимаю с полки банку с густым отваром и нюхаю. Чабрец, мать-и-мачеха, капля льняного масла. Подходит.

— И что ты хочешь от меня? — спрашиваю я, хотя знаю. Она хочет, чтобы я составила опись заново. Под своим именем или под серой меткой, и в обоих случаях это будет против кого-то.

— Составь, — говорит Мира. — Подпиши как травница. У тебя есть право по договору.

Я молчу. У меня есть право именоваться травницей при слугах. Но опись поставок за три года это не работа в кладовой, это доступ к хозяйственным книгам, которые Ровена считает своими. Если я подпишу такую опись, Ровена решит, что я лезу в ее бумаги.

— Нет, — говорю я. — Пусть инспектор спросит Ровену.

Мира бледнеет.

— Ровена не даст ей книги. Она скажет, что они сгорели при переезде.

— Значит, сгорят, — отвечаю я и начинаю мазать ожог конюху.

Руки мои не дрожат. Я думаю о Майре, которая сейчас за сто миль отсюда спит на чужой подушке, и о том, что если завтра Лин Кейт спросит меня о разводе, я не смогу ответить. Магия сожмет мне горло прямо при инспекторе, и Майра останется без защиты.

Я кладу тряпку с кашицей на ожог и чувствую, как конюх выдыхает. Хорошо. Живой.

За дверью раздается голос Олтона, ровный и канцелярский:

— Инспектор ждет в кабинете лорда. Список поставок нужен до вечера.

Я не отвечаю. Я смотрю на свою левую ладонь, где печать С уже вросла в линию жизни, и чувствую, как она чуть теплеет, будто кто-то рядом произнес мое имя вслух и забыл прикусить язык.

— Мира, — говорю я наконец. — Дай мне чистый лист. Я составлю список того, что помню. За этот месяц. Не за три года.

Мира кивает. Она не спрашивает, почему я выбрала месяц, а не годы. Она знает, что за три года половина трав списана на имя Ровены, и если я это впишу, инспектор спросит, откуда у серой невесты такие подробности.

Я сажусь за стол и начинаю писать. Перо скрипит. Конюх за моей спиной дышит ровнее. В коридоре пахнет холодной кожей и ирисом, и я понимаю, что Тарвен прошел мимо двери, но не остановился.

Это его новый способ разговаривать со мной. Проходить мимо.

К обеду у меня готов лист на две страницы. Чабрец, мать-и-мачеха, льняное семя, мед, воск, уголь, сухой мох. Я подписываю внизу: «Ирма Вес, травница». Не серая невеста, не приживалка. Имя, которое мне больше не принадлежит по бумаге, но которое еще принадлежит мне по работе.

Я кладу лист на стол, и Мира смотрит на подпись так, будто я только что всадила нож в стену.

— Покажешь инспектору? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Покажу лорду.

Я киваю. Мне все равно, кому покажут. Мне важно, чтобы Лин Кейт увидела, что в замке есть человек, который помнит, какая трава от чего, и что этот человек готов за это отвечать именем, даже если имя теперь серая буква на левой ладони.

Я возвращаюсь в свою каморку. В коридоре темно, и я слышу, как за стеной у комнаты Тарвена кто-то тихо плачет. Не он. Женщина. По голосу Нина.

Я стучу.

— Серая? — Нина открывает, и у нее красные глаза. — Тарвен Сейд требует тебя в кабинет. По поводу списка. Он зол.

Я смотрю на нее. Потом на свою сумку, где под подкладкой лежат три листа. Потом на дверь в конце коридора, за которой меня ждет муж, который вчера не смог произнести мое имя, а сегодня требует к себе.

Я поправляю фартук. Печать на ладони чуть теплеет.

— Иду, — говорю я и иду.

Дверь в кабинет тяжелая, дубовая, с медной кляксой замка, и от нее тянет холодом, как из погреба. Я толкаю плечом, и петли не скрипят, потому что их кто-то смазал маслом. Недавно. Запах свежий, прогорклый, рыбий.

Тарвен стоит у окна, спиной ко мне, и свет лежит на его плечах, как чужой плащ. На столе разложен мой лист, подпись «Ирма Вес, травница» смотрит в потолок. Рядом лежит второй лист, чистый, и перо торчит из чернильницы, как палец.

— Закрой, — говорит он, не оборачиваясь.

Я закрываю. Замок щелкает. Звук получается сухой, окончательный, и я считаю про себя до трех, чтобы горло не сжалось раньше времени.

Он поворачивается. У него под ключицей, с левой стороны, я вижу свежий серый след, будто кто-то приложил раскаленную монету и убрал. Магия уже отыграла, но кожа помнит.

— Подпись, — говорит он коротко.

— Моя.

— Имя.

— Мое.

Он делает шаг. Я не отступаю, потому что отступать мне некуда, дверь за спиной, и у меня нет привычки показывать спину мужчине, который вчера не смог назвать меня по имени.

— Инспектор уедет через два дня, — говорит он тихо. — Ей нужен список. Не под серой печатью. Под именем живого человека, которого она может вызвать и допросить.

Я молчу. Я знаю, к чему он ведет. Если я подпишу опись поставок именем Ирма Вес, инспектор увидит, что в замке есть травница с собственным именем, с памятью, с работой. Но также инспектор увидит, что в домовой книге меня больше нет, и спросит, на каком основании я живу в спальне лорда и варю его слугам отвары.

— Ты понимаешь, что тогда она спросит о разводе, — говорю я.

Его скулы каменеют. Он знает.

— Ответишь?

— Не смогу, — говорю я. — Магия.

Он смотрит на мою левую ладонь, где печать С уже привычно лежит под кожей, серая, как утренний пепел. Потом он смотрит мне в лицо, и я вижу, что он считает, сколько слов ему еще можно сказать, прежде чем горло сожмется.

— Тогда подпиши как травница, — говорит он. — Не как жена. Не как серая невеста. Как тот человек, который месяц назад вошел в этот дом с ключом и сумкой.

Я подхожу к столу. Беру перо. Оно холодное, и пальцы у меня тоже холодные, поэтому чернила ложатся неровно, но разборчиво. Я вывожу: «Ирма Вес, травница. Опись поставок лечебной кладовой за текущий месяц».

Ставлю точку.

Тарвен смотрит на подпись. Потом кладет рядом со мной второй лист, чистый.

— Еще одно, — говорит он. — Инспектор хочет видеть печать на договоре. Не бумажную. Кожаную.

Я замираю. Печать на договоре, кожаная, это не оттиск на бумаге. Это метка на руке, которую ставят при свидетелях, и она остается до конца срока.

— У тебя уже есть, — говорю я. — Серая.

— У меня есть, — отвечает он. — У инспектора должна быть копия. На твоей коже.

Я поднимаю голову. Он стоит близко, слишком близко, и от него пахнет холодной кожей, ирисом и тем самым рыбьим маслом, которым смазаны петли. Его пальцы лежат на столе рядом с моими, и между нашими руками расстояние в ладонь.

— Зачем тебе это, — спрашиваю я. Не спрашиваю, утверждаю. Зачем тебе, чтобы на мне стояла его метка, видимая, читаемая, чтобы любой инспектор мог ткнуть в нее пальцем и спросить: что это.

Он молчит. Потом говорит:

— Чтобы тебя не забрали как ничейную.

Я смотрю на него. За окном во дворе стучат молотком, чинят что-то, и стук сухой, деревянный, равнодушный. Майра сейчас за сто миль, и если завтра меня спросят, кто я, и я не смогу ответить, ее впишут в чужой реестр без моего согласия.

Я кладу перо.

— Ладно, — говорю я. — Ставь.

Он не двигается. Я жду. Тогда он поднимает руку, медленно, как во сне, и его пальцы касаются моего подбородка. Прикосновение сухое, короткое, не ласка, а печать. Боль от его метки проходит по моей коже, и я чувствую, как на левом запястье, поверх старой серой буквы, проступает новая, кожаная, теплая.

Тарвен отпускает. На его пальцах кровь, немного, капля, и он вытирает ее о полу камзола, не глядя.

— Спасибо, — говорит он.

Я не отвечаю. Я смотрю на запястье, где две печати лежат рядом, серая и кожаная, и думаю, что теперь меня можно прочитать. Мое имя, мой статус, моя цена, мой муж, моя кровь, все на одном куске кожи, виденом при свече.

Я забираю со стола свою опись, складываю вдвое и ухожу. В коридоре пахнет рыбьим маслом и ирисом, и я считаю шаги до своей двери, чтобы горло не сжалось раньше времени.

Я считаю шаги до своей двери и сбиваюсь на четырнадцатом, потому что левое запястье пульсирует. Две печати рядом — серая буква договора и свежая кожаная метка — лежат, как две разные монеты в одном кармане, и от обеих идет тепло, разное, но в одну сторону.

В каморке я сажусь на табурет, кладу опись на колени и жду, пока перестанет звенеть в ушах. Подкладка фартука оттопыривается тремя листами: долговой, рецепты для Майры, записка Лин Кейт. Я глажу их сквозь ткань, как ребенка по спине. Потом снимаю фартук, складываю опись под подкладку, сверху. Теперь их четыре.

Стук в дверь. Не Нина — стук короткий, деловой.

— Войдите.

Олтон Грей. Ключ в руке, медный, без бирки. Он кладет его на стол, не глядя на меня, потом все-таки поднимает глаза.

— Комната в восточном крыле, — говорит он. — Под лечебной. Окна во двор, не на кряж. Там тихо.

Я беру ключ. Он теплый от его ладони, и я не сразу понимаю, почему от этой мелочи в горле становится мокро. Первый ключ от чужого дома, который мне дают не для того, чтобы запереть, а для того, чтобы я вошла.

— Спасибо, Олтон, — говорю я.

Он кивает, уже у двери.

— Лин Кейт будет в архиве через час, — добавляет он. — Лорд Тарвен просил передать, что пойдет с вами. И ждет внизу.

Я опускаю рукав. Печати прячутся под серой тканью, как под снегом.

Иду.

У лестницы меня ловит Мира. У нее в руках корзина с бинтами, пахнет лавандой и дымом, и она смотрит на меня так, будто проверяет, цела ли я, по одному только запаху.

— Запястье, — говорит она тихо. — Покажи.

Я молча закатываю рукав. Две печати рядом. Мира втягивает воздух сквозь зубы и качает головой, но не говорит ни слова. Она уже знает. В этом доме все знают раньше меня.

— Пойдем, — говорю я.

Мы спускаемся. У подножия лестницы стоит Тарвен, и его плащ еще влажный от дождя, хотя дождя я не слышала. Он ждет, и это ожидание впервые выглядит как ожидание, а не как приказ. Я останавливаюсь на две ступени ниже, чтобы смотреть ему в подбородок, а не в глаза.

— Готов? — спрашиваю я.

Он коротко кивает.

Мы идем к архиву. По пути нам никто не встречается, и я не сразу понимаю почему: то ли слуги разбежались, то ли Роэн приказал не мешать. У двери в архив горит одна свеча, и медная табличка с номером полки блестит, как свежий синяк. Тарвен достает свой ключ, но рука замирает на полпути.

— Ты, — говорит он. — Открой. Своим.

Я достаю ключ Олтона. Он входит мягко, как в масло. Замок щелкает, и дверь открывается внутрь, и пахнет старой бумагой, камнем и тем самым рыбьим маслом, которым смазаны все петли в этом доме. Я вхожу первая. Он за мной, и дверь закрывается сама, и звук получается окончательный, как точка в конце подписи.

Внутри у стола стоит Лин Кейт, спиной к нам, и перебирает корешки. Она не оборачивается.

— Домовая книга рода Сейд, — говорит она. — Строка о разводе. И реестр приписок королевской канцелярии. Не сходится. Ирма Вес, подойдите.

Я делаю шаг. У меня во рту сухо, и обе печати на запястье предупреждающе теплеют.

Глаза Лин Кейт останавливаются на моем рукаве, где под серой тканью проступают обе печати. Я не прячу руку, потому что прятать — значит признать, что стыдно, а стыда у меня на сегодня уже не осталось.

— Подойдите к столу, — повторяет она. — Покажите запястье.

Я подхожу. Пальцы у нее холодные, сухие, с чернильными пятнами в складках кожи, и она отворачивает мой рукав без спроса, деловито, как переворачивают страницу. Левая печать — серая буква договора — лежит под ее пальцем ровно, как старая монета. Правая, свежая, кожаная, еще теплая, и от прикосновения инспектора по ней проходит дрожь.

— Договор без имени, — говорит Лин Кейт, не спрашивая, а констатируя. — И вторая метка. Что это?

Я открываю рот, чтобы сказать — поздняя приписка, временная, для опознания при проверке, и горло сжимается раньше, чем я успеваю закончить первое слово. Боль идет не изнутри, а снаружи, от обеих печатей разом, и я чувствую, как кожа на запястье стягивается, будто кто-то затягивает узел. Я отступаю, и Тарвен делает шаг вперед, не к Лин Кейт, а ко мне, и его ладонь ложится мне на спину, между лопаток, не утешая, а удерживая, чтобы я не упала.

— Она не может ответить, — говорит он глухо. — Это часть договора. Пока вопрос касается развода, она молчит.

— Это вы договорились? — спрашивает Лин Кейт, и в ее голосе впервые появляется тень чего-то живого.

— Это не мы, — отвечает он. — Это мать.

Лин Кейт опускает мою руку, аккуратно, и пишет что-то в своей тетради мелким, острым почерком. Потом поднимает голову и смотрит уже на него, и я впервые вижу, как Тарвен выдерживает чужой взгляд, не отводя своих.

— Домовая книга рода Сейд, — говорит она. — Строка о разводе датирована прошлой зимой. Реестр приписок королевской канцелярии эту запись не подтверждает. Имя Ирмы Вес там есть. Имя вашей теперешней невесты — нет. Объясните.

Тишина. Я считаю удары сердца. Тарвен молчит, и я знаю, что не от упрямства, а от того, что любой ответ сейчас ударит по мне.

— Я объясню письменно, — говорит он наконец. — И представлю копию договора. Сегодня.

— А она? — Лин Кейт кивает на меня. — Она объяснит?

Тарвен не отвечает. Лин Кейт ждет. Я стою между ними, и печати на моем запястье пульсируют в такт его дыханию, и я впервые понимаю, что магия договора связала нас не только молчанием, но и этой болью, и эта связь теперь читается на моей коже, видна при свече, как новая строка в реестре.

Я делаю шаг к столу. Беру перо. Лин Кейт смотрит на меня так, будто я только что вытащила нож, но не двигается.

Я пишу. Медленно, чтобы не сорваться. Мое имя. Дата развода. Имя, вписанное в домовую книгу рядом с моим. Имя того, кто зачитывал. Имя того, кто ставил печать.

Пять строк. Почерк у меня не дрожит, потому что я пишу, а не говорю, и пока я пишу, магия молчит.

Я кладу перо. Перед Лин Кейт лежит лист, и на нем — показания против лорда Сейда, против его матери, против его дома, и лист подписан: Ирма Вес, травница.

Тарвен смотрит на лист. Не на меня. На лист. Потом закрывает глаза, и я вижу, как дрогнула его скула, там, где под кожей лежит свежий серый след.

— Вы это подпишете? — спрашивает его Лин Кейт.

Он открывает глаза. Смотрит на меня, и в его взгляде нет ни злости, ни упрека, а есть что-то хуже — узнавание.

— Подпишу, — говорит он.

— Я здесь, — говорю я.

Она наконец поворачивается. У нее худое лицо и руки человека, который слишком много пишет, и она смотрит на меня так, как смотрят на строку, в которой не хватает одного слова. Я сглатываю, и горло сжимается, но не от магии, а от страха, что я сейчас попробую ответить — и не смогу.

Я стою между бывшим мужем и королевским инспектором, между двумя книгами, которые не сходятся, между своим именем и серой буквой на запястье, и впервые за долгое время понимаю, что молчание будет стоить мне больше, чем любой ответ.

Глава 5. Сломанная дверь

Дверь я нашла сама. В старом крыле, за кладовой с крупами, где пахло прогорклой мукой и сырым деревом, висела на одном гвозде кривая планка, притворявшаяся замком. Засов был сорван, петли держались на проволоке, ручка болталась. Я потянула, и она осталась у меня в руке, холодная, чужая. Хорошо. Мне нужен был шкаф, а не замок. Мне нужен был угол, который никто не откроет без меня.

Нина стояла за спиной и дышала в затылок, как ребенок, которому дали подержать чужую тайну и запретили уронить.

— Куда положить? — спросила она шепотом. — Тут все видно.

Я засунула руку за подкладку фартука. Три листка лежали там, сложенные пополам, привычно шершавые по сгибу: долговой лист с печатью, рецепты для Майры, записка от Лин Кейт с приказом явиться в архив вечером. Я вытащила их, подумала секунду и вернула рецепты обратно, под подкладку. Долговой лист и записку инспектора положила в деревянную шкатулку из-под трав, туда же, где у меня уже лежала лента Майры, вытертая и аккуратно свернутая. Шкатулку задвинула на нижнюю полку, за мешки с черемицей. Сверху поставила глиняный кувшин с мазью от ожогов, тяжелый, с отбитым носком, чтобы любой, кто полез без спроса, сразу понял: тут хозяйство, а не чужие тайны.

Нина смотрела круглыми глазами.

— Я ничего не видела, — выдохнула она.

— И не увидишь, — ответила я. — Принеси мне гвозди и молоток. Дверь надо чинить.

Она убежала, шлепая по камню. Я осталась одна. В кладовой было сыро и холодно, на полке стояли мешки, подписанные чужой рукой, пахло камфарой и подсохшей мятой. Я проверила засов на двери в спальню Тарвена, рукой, не глядя. Оловянная печать была теплая. Значит, я ночевала там вчера, значит, договор жив, значит, метка пока не сожмет горло. Значит, у меня есть утро.

Но тут же, под ребрами, кольнуло. Я отняла руку, посмотрела на запястье. Серый ободок, тонкий, как нитка, натянулся чуть туже, чем вчера. Метка не любит, когда я думаю о том, чего нельзя произнести. Я разжала пальцы и заставила себя дышать ровнее.

Тарвен нашел меня у порога кладовой, когда я уже прибивала доску.

Он шел по коридору медленно, как человек, которому некуда спешить, потому что все уже решено без него. Камзол расстегнут, ворот рубахи сбит, под ключицей свежий серый след, похожий на след от удара тупым ребнем. Я не подняла головы, но почувствовала, как он остановился, услышала, как он вдохнул.

— Что ты делаешь, — спросил он.

Я ударила молотком. Гвоздь вошел криво, и доска треснула.

— Чиню дверь, — сказала я.

Он сделал шаг ближе. Я почувствовала его запах — дым, хвоя, железо и чужие духи, сладкие, приторные, от которых у меня всегда начинало щипать в носу. Духи Ровены. Он пах ими, как будто она провела ладонью по его вороту сегодня утром, и он не стер. Или не хотел стирать. Я вбила второй гвоздь, ровнее.

— Зачем тебе дверь, — спросил он тихо, — если ты не собираешься в ней жить.

Я подняла голову. Он смотрел на меня сверху вниз, тени делали его лицо жестче, чем оно было на самом деле. Я не отвела глаза. Я не имела права сказать то, что хотела сказать. Метка сжала бы горло, и его горло тоже, и он бы упал, или я бы упала, и слуги увидели бы, как серая невеста душит лорда у порога кладовой.

— Потому что здесь моя работа, — сказала я. — Не дверь.

Он помолчал. Потом произнес, очень тихо, как будто пробовал слово на вкус:

— Ирма.

Метка рванула по запястью, как раскаленная нитка, и тут же, одновременно, он коротко выдохнул, и у него дернулась щека. Серый след под ключицей вспыхнул, стал ярче на полтона. Он не отступил. Он смотрел на меня и платил за то, что назвал меня по имени, и я это видела, и от этого мне стало хуже, а не легче.

— Не надо, — сказала я.

— Я знаю, — ответил он. — Я все равно.

Он прижал ладонь к груди, там, где горел след, и пошел прочь по коридору, не оглядываясь. Шаги были твердые, но в конце коридора он остановился, оперся плечом о стену и постоял так с минуту, и я слышала, как он дышит через зубы.

Нина принесла гвозди и застала меня у двери с молотком в руке.

— Где лорд? — спросила она.

— Ушел, — сказала я.

Она посмотрела на меня, потом на стену в конце коридора, где еще стоял запах его одежды, и не стала спрашивать. Я забила последний гвоздь, положила молоток на полку и закрыла дверь. Замок был плохой, но дверь была моя. И кладовая была моя. И работа в ней была моя. И имя, которое он произнес и за которое заплатил, было мое.

Я прижала ладонь к серому ободку на запястье. Он был теплее, чем обычно. Не от боли. От того, что кто-то в этом доме впервые за долгое время решился назвать меня вслух.

Это ничего не меняло. Но я впервые поняла, что молчание здесь будет стоить мне тела.

Я осталась в кладовой одна. Нина убежала за второй коробкой, и в тишине стало слышно, как где-то под полом, в подвале у источника, капает вода в медный таз. Ровно, терпеливо, как будто этот дом все еще умел считать минуты.

Я подошла к полке, где стояли подписанные мешки, и проверила рукой. Сухие корни, черемица, шалфей, что-то горькое, рассыпчатое, без подписи. Я вытащила мешок, понюхала. Полынь. Пересушенная, прошлогодняя, но крепкая. Сойдет для припарки, если у кого-то из слуг к вечеру разныются суставы. Я ссыпала горсть в глиняную миску и прижала к себе.

Мне нужны были руки. Не его имя, не его серый след, не его духи на воротнике. Мне нужны были руки, чтобы перебрать зелья, перевязать чью-то рану, сварить отвар, который не даст Брину кашлять кровью до утра. Только тогда я перестану быть серой тенью у стены, и тогда, может быть, кто-нибудь снова назовет меня вслух без того, чтобы у него дернулась щека.

Я сняла фартук, повесила на гвоздь, закатала рукава. Под подкладкой лежали рецепты для Майры, сложенные вчетверо. Я развернула один. «Отвар от лихорадки: мать-и-мачеха, две щепоти; ива, полоску коры; мед, ложка на чашку. Кипятить не больше минуты, иначе мед станет ядом». Почерк мой, но писала я это дома, в кухне Весов, где пахло подгорелым пирогом и мамиными руками. Я сложила листок обратно, прижала к груди и закрыла глаза.

Шаги раздались у двери, и я убрала рецепт под фартук прежде, чем обернулась.

Это был Олтон Грей. Он вошел без стука, как человек, который имеет право входить без стука, остановился у порога и посмотрел на меня так, будто впервые увидел.

— Тебя зовут в архив, — сказал он. — Инспектор ждет.