Серая невеста драконьего лорда. Договор без имени

— Лорд Тарвен приказал, — сказала она наконец. — Сказал, раз уж вы ведете хозяйство, вы должны видеть расходы. До конца недели.

До конца недели. Не до конца месяца, не до первого снега — до конца недели. Я опустила глаза в книгу. Почерк был мелкий, канцелярский, с завитками на каждой цифре. Ирма Вес, серая невеста. Я провела пальцем по столбцу расходов, от лечебных трав до оплаты труда прачек. Сумма внизу страницы была выведена красными чернилами, сбоку стояла пометка управляющего Олтона Грея: «Задолженность перед родом Вес подлежит покрытию».

Мое сердце ушло вниз. Не от страха. От ярости. Род Вес. Майра. Наша сломанная семья, мать в горячке, отец, оставивший после себя только прочерки в чужой кассе. Я перевернула страницу, и там, в графе «должники», стояло мое бывшее имя. Рядом — сумма, которую я никогда не видела и никогда не брала. Залог за Майру. Обучение. Корм. Лекарства для матери. Все сведено в одну сухую цифру с процентами.

Мира кашлянула.

— Он ждет вас в кабинете, — сказала она тихо. — С Олтоном Грей. И с... с ней.

Я закрыла книгу. Ладонь на обложке не дрожала, и я гордилась этим больше, чем следовало. «С ней» означало Дару Сейд, первую невесту, дочь советника, ту, чей тонкий аромат розовой воды я чувствовала в коридорах замка. Ту, чей плащ висел на вешалке рядом с плащом моего бывшего мужа.

Я встала, заправила выбившуюся прядь под серый платок. Архив был через два пролета, мимо лечебной кладовой и по лестнице, где каменные ступени были стерты тысячами шагов. Мира шла рядом, не забегая вперед, и я была ей за это благодарна.

Дверь кабинета была приоткрыта. Я услышала голос Тарвена — низкий, ровный, тот самый, что когда-то обещал мне защиту.

— Она должна понимать, на что подписывается.

Мне не нужно было гадать, кто «она».

Я толкнула створку и вошла.

Кабинет был теплый, заваленный пергаментами. На столе горели три свечи. Олтон Грей стоял у окна с такой прямой спиной, будто проглотил линейку. Дара Сейд сидела в кресле у камина, вышивка в ее руках была аккуратной, как ее репутация. Тарвен поднял голову от стола, и его глаза — светлые, холодные — прошлись по мне так, будто считывали дефекты на ткани.

— Вот и вы, серая, — сказал он.

Не Ирма. Серая. Я сжала зубы так, что свело скулы.

— Я пришла за книгой, — сказала я. Голос не дрогнул. — И за разъяснениями.

Олтон Грей отлепился от окна и шагнул к столу, раскладывая передо мной новый лист. Почерк был его, ровный, как расческа. Срок — семь дней. Сумма — та самая, с процентами. И в самом низу, отдельной строкой: «В случае неуплаты недвижимость и движимое имущество рода Вес, включая несовершеннолетнюю подопечную, переходят в пользование рода Сейд для покрытия долга».

Включая несовершеннолетнюю подопечную.

Майру.

Я медленно подняла глаза на Тарвена.

— Вы выкупаете мою сестру, — сказала я. Не спросила. Констатировала. — За долг, который не я брала.

— Закон есть закон, — подал голос Олтон Грей. — Запись в домовой книге сделана при совете. Ваше имя вычеркнуто, значит, поручителем выступает глава рода. Глава рода — вы, как старшая. Вы теперь в замке, но поручительство остается на вас.

Логика была чистой и отвратительной. Меня вычеркнули из рода Сейд, вернули как серую невесту без имени, а долги моего собственного рода повесили на меня как на последнюю взрослую женщину в семье. Я не могла уехать — метка на запястье не пустит. Не могла молчать — за мной следили. Не могла заплатить — у меня не было ни гроша.

— Кто подписал этот долг? — спросила я.

— Ваш отец, — ответил Тарвен.

— Мой отец умер.

— Значит, долг перешел к вам.

Дара Сейд отложила вышивку и впервые посмотрела на меня. В ее глазах было что-то вроде любопытства, как у кошки, которая смотрит на птицу в клетке.

— Я могла бы похлопотать за вашу сестру, — сказала она мягко. — У моего отца есть связи. Девочку можно определить в приличный пансион. С приданым.

«Приданым» было имя Майры. Я поняла это сразу. Приданым — это значит выдать замуж за кого надо, за человека, который будет должен роду Сейд. Я посмотрела на вышивку в ее руках — белые лилии на синем поле, родовой герб Сейд.

— Нет, — сказала я.

Тарвен чуть двинул бровью.

— У вас нет выбора, серая, — сказал он.

— Я сказала — нет.

Тишина в кабинете стала густой, как суп, который забыли снять с огня. Мира за моей спиной сделала крошечный вдох. Олтон Грей сжал губы. Я видела, как Тарвен смотрит на меня — не как на бывшую жену, не как на служанку, а как на человека, который впервые за долгое время сказал «нет» в его собственном кабинете.

— Тогда у вас неделя, — сказал он наконец. — Чтобы найти деньги, поручителя или смириться.

Он назвал это «смириться», и это слово обожгло мне горло сильнее любой печати.

Я взяла лист со стола, аккуратно свернула его вчетверо и сунула за пазуху. Рядом с ключом от архива. Рядом с серым ободком на моем запястье, который на мгновение стал теплым, будто метка услышала мой пульс.

Я вышла из кабинета, не оглядываясь. Мира шла за мной, и ее шаги были слишком тихими для человека, который только что видел, как бывший лорд назначил бывшей жене недельный срок на выкуп собственной сестры.

В архиве я положила перед собой долговую книгу, открытую на странице рода Вес, и начала считать заново. Каждая цифра была ударом. За травами для матери. За обучение Майры. За постой. За проценты, которые набежали за три года, пока меня не было. Если я сэкономлю на всем — на свечах, на муке, на новых простынях — мне хватит закрыть четверть. Не больше. Для остального нужен был покровитель. Сильный. С печатью. С правом вето в совете.

Такого покровителя в этой комнате не было. За дверью — возможно. Но цена, которую он попросит, будет выше любых процентов.

Я перевернула страницу и увидела подпись отца. Сухую, дрожащую, с каплей чернил, которую он не заметил. Я закрыла книгу, прислонилась к стене и досчитала до десяти. Потом до двадцати. Потом вернулась к столу и начала писать список всего, что можно продать из хозяйства замка, не убив слуг.

Семь дней. Майра. Закон. Я вывела эти три слова в верхней части листа и подчеркнула каждое дважды.

Лестница вниз пахла квашеной капустой и мокрой золой. Я считала ступени, чтобы не считать деньги. Семь, четырнадцать, двадцать одна. На двадцать второй ободок на запястье стал теплым, и я остановилась, схватившись за перила. Метка никогда не грела меня без причины. Либо кто-то вошел в замок, либо Майра сделала что-то, о чем я узнаю слишком поздно.

Кухня была пуста. Нина мыла котлы у дальней стены, Брин чистил ножи. Увидев меня, Брин торопливо спрятал под фартук что-то блестящее — то ли монету, то ли ключ. Я сделала вид, что не заметила. У меня не было времени на чужие тайны, когда у меня собственной хватало.

— Мне нужен перечень хозяйственных запасов, — сказала я Нине. — Свечи, мука, крупа, соль, масло, дрова. По неделям. И отдельно — что списывается в месяц на кухню и на лечебную кладовую.

Нина вытерла руки о передник и посмотрела на меня так, будто я попросила ее полететь.

— Зачем вам, серая?

— Затем, что меня попросили за неделю найти сумму, на которую можно купить приданое младшей сестре, — ответила я. — Списать не получится. Продать — возможно. Мне нужно знать, чем я могу торговать, не убив при этом замок.

Нина медленно кивнула и полезла в нижний ящик буфета за тетрадью. Брин отложил ножи и подошел ближе, пугливо косясь на дверь.

— А правда, что вас отдали лорду обратно за долг? — спросил он.

— Правда, — сказала я. — Только не отдали. Вернули. Это разные слова.

Я взяла у Нины тетрадь, раскрыла на чистой странице и начала писать. Свечи сальные, свечи восковые. Мука ржаная, мука пшеничная. Масло льняное, масло сливочное. Каждая строка — монета. Каждая монета — день, отнятый у Майры. Я писала быстро, потому что руки тряслись, а когда руки трясутся, лучше писать, чем молчать.

Дверь кухни скрипнула. Вошел Олтон Грей с папкой, перевязанной бечевой, и замер, увидев меня над тетрадью. Его лицо не изменилось, но спина стала еще прямее, а это у Олтона всегда означало неудовольствие.

— Серая, — сказал он. — Лорд Тарвен желает, чтобы вы явились в лечебную кладовую. У Брина лихорадка.

Я посмотрела на Брина. Брин стоял в трех шагах от меня, бледный, с мокрыми от страха глазами. Лихорадки у него не было — я бы почувствовала жар даже через всю кухню. Но Олтон смотрел на меня так, будто я обязана была подчиниться, и я поняла: это проверка. Не Брина проверяют. Меня.

Я закрыла тетрадь, оставив карандаш между страницами, и встала.

— Идемте, — сказала я.

Лечебная кладовая была в конце нижнего коридора, за кладовой для припасов. Дверь была обита железом, и на ручке висел замок, к которому у меня не было ключа. Олтон достал связку и отпер. Внутри пахло сушеным зверобоем, пчелиным воском и чем-то кислым — старой кровью, которую плохо отмыли.

Я вошла, и замок за моей спиной не щелкнул. Обернулась. Олтон стоял в коридоре.

— Дверь будет открыта, — сказал он. — На случай если вы что-то захотите... переписать.

Я кивнула. Он ушел, и его шаги по каменному полу звучали как счет, который мне никогда не сойдется.

На полке у окна стояли склянки с подписями. Я знала их почти все — оставшиеся с прежних времен, когда я еще имела право сюда входить. Настойка пустырника, отвар коры ивы, мазь от ожогов. И в углу, за мешком с льняным семенем, стояла бутыль темного стекла без подписи. Я достала ее, понюхала. Вода. Простая вода, подкрашенная чем-то рыжим.

Я поставила бутыль на место и вернулась к столу. На нем лежала раскрытая книга прихода-расхода лечебных трав, и на полях, мелким почерком Миры, было написано расписание варок. Сегодня — ничего. Завтра — отвар для кухарки. Послезавтра — для конюха.

Я взяла перо и начала переписывать рецепты на отдельный лист. Не для себя — для Майры. Если меня не станет или меня вычеркнут окончательно, сестра должна знать, как сварить отвар от лихорадки, как остановить кровь, как успокоить кашель. Я писала быстро, без пояснений, одними дозами и порядком действий. Пусть учится по сухим строчкам, как училась я сама.

Когда лист был готов, я сложила его вчетверо и спрятала за подкладку фартука, туда, где раньше лежал ключ от архива. Там же, за пазухой, лежал теперь и долговой лист Тарвена. Два документа, которые прижимались к моему телу, как два разных приговора.

В коридоре послышались шаги. Я закрыла книгу и выпрямилась. На пороге стоял Тарвен. Без свечей — лечебная кладовая освещалась только узким окном — его лицо казалось серым, и я подумала, что впервые вижу его в том же цвете, в каком меня видит весь замок.

— Олтон сказал, что вы переписываете рецепты, — сказал он.

— Я переписываю то, что имеет право переписать любая кухарка, — ответила я. — Расписание варок. На случай, если кто-то заболеет ночью.

Он сделал шаг в кладовую. Дверной проем был узким, и ему пришлось повернуться боком. Я почувствовала запах его одежды — лошадиный пот, холодный камень и что-то, что я когда-то любила. Теперь это просто раздражало.

— У вас неделя, — сказал он тихо.

— Я помню.

— Я могу продлить срок. До десяти дней. Если вы перестанете считать чужое добро и займетесь тем, ради чего вас сюда вернули.

Я посмотрела ему в глаза. Светлые, холодные, с тем злым золотом, которое я помнила по первой брачной ночи.

— Ради чего меня сюда вернули? — спросила я. — Чтобы я варила отвары или чтобы я молчала в вашей спальне?

Метка на моем запястье дернулась, будто кожа стянулась на полразмера. Тарвен сжал челюсть так, что желваки проступили под кожей. Он не ответил. Развернулся и вышел, и я услышала, как его шаги быстро стихли в коридоре.

Я осталась одна. Кладовая пахла травами. За окном падал снег. Я достала из-за пазухи лист с рецептами для Майры, развернула и в самом низу, после строки про отвар от кашля, дописала: «Если тебе предложат приданое — не соглашайся, пока не покажешь бумагу мне. Любую бумагу, за которой стоит чужое имя». Потом сложила лист обратно и засунула за подкладку.

Семь дней. Майра. Закон. И рецепт, который должен дойти раньше, чем закон доберется до нее.

Я пересчитала склянки заново, потому что первый раз сбилась на мешке с льняным семенем. Двадцать четыре позиции. Восемь из них без подписи, четыре пустые, одна — та самая бутыль с подкрашенной водой. Под каждую подписанную склянку я подводила черту и писала рядом цену, которую помнила по осенней ярмарке у северных ворот. Пустырник — полторы мелких монеты за горсть. Ива — две. Зверобой — почти даром, если рвать самой.

Каменный пол под ногами держал тепло от кухонной печи. Через него я слышала шаги. Сначала — Нинины, быстрые и легкие, она таскала воду. Потом — Брина, тяжелые, спотыкающиеся, мальчик тащил что-то большое. Потом — Олтона, ровные, как метроном, и за ними — другие, чужие, в кожаных подошвах. Слуги, гости, стража. Я училась читать этот пол, как слепая учится читать шрифт пальцами.

В коридоре хлопнула дверь. Я замерла над тетрадью. Шаги приближались — тяжелые, мужские, но не Тарвеновы. Слишком торопливые, слишком громкие для слуги. Дверь в кладовую распахнулась, и на пороге встал Советник Роэн — в дорожном плаще, с мокрым от снега воротником, с печатью королевской канцелярии на груди, прицепленной к цепи. За ним — Лин Кейт, молодая, в мужском костюме для верховой езды, с перчатками за поясом и блокнотом в руке.

Я встала. Метка на запястье потеплела — не от магии, от страха. Так бывает: когда тело ждет удара, кровь приливает к коже.

— Серая, — сказал Роэн, и в его голосе было то особенное советническое масло, которым он смазывал каждое слово, прежде чем отравить. — Королевский инспектор желает осмотреть лечебную кладовую. Приказ о ревизии подписан. Вы не имеете права препятствовать.

Я посмотрела на Лин Кейт. Она не улыбалась и не хмурилась — она меня изучала, и в ее взгляде было то профессиональное спокойствие, с которым смотрят на цифры в чужой ведомости.

— Я не хозяйка кладовой, — сказала я. — Я переписчица. Спросите у лорда Тарвена.

— Лорд Тарвен в отъезде, — ответил Роэн. — До вечера. Поэтому я здесь. Как ставленник совета.

Лин Кейт сделала шаг мимо него и остановилась у моего стола. Увидела тетрадь с ценами. Увидела список склянок. Увидела перо, зажатое в моих пальцах.

— Кто дал вам право вести учет лечебных трав? — спросила она.

— Право переписать расписание варок имеет любая кухарка, — ответила я. — Это не учет имущества. Это памятка для ночных болезней.

Лин Кейт кивнула — коротко, как ставят точку в нужном месте — и открыла свой блокнот.

— Имя, — сказала она.

— У меня нет имени, — ответила я. — Я серая невеста. В домовой книге меня нет.

Метка дернулась. Не сильно, но достаточно, чтобы Роэн заметил — он следил за моим запястьем, как следят за рукой вора. Лин Кейт тоже посмотрела. Потом подняла глаза и впервые посмотрела мне в лицо так, будто видела меня, а не должность.

— Домовая книга рода Сейд, — сказала она ровно. — Где она хранится?

— У Олтона Грея, — ответила я. — Ключ у лорда и у старейшины Аэлис.

Роэн кашлянул.

— Инспектор, запись о разводе сделана по закону. Печать старейшины приложена. Зачем тревожить книгу, если дело закрыто?

— Дело закрыто, когда закрыт реестр, — ответила Лин Кейт, не поворачиваясь к нему. — Реестр закрывается моей подписью. Без нее запись считается черновиком.

Я почувствовала, как у меня пересохло во рту. Если Лин Кейт доберется до книги, она увидит. Вычеркнутое имя. Подпись Тарвена. Печать Аэлис. И рядом — пустое место, куда полагалось вписать меня обратно, но никто не вписал, потому что договор без имени писался намеренно без имени.

— Когда вы хотите видеть книгу? — спросила я.

— Сегодня, — ответила Лин Кейт. — До темноты.

Роэн шагнул к ней, и в его движении было что-то от человека, который привык, что двери открываются по его кивку.

— Книга в запертом архиве, — сказал он. — Без присутствия Тарвена или старейшины я не могу...

— Вы можете, — перебила Лин Кейт. — Я инспектор королевской канцелярии. Мой приказ выше вашего разрешения.

Она закрыла блокнот, спрятала за пояс и пошла к двери. У порога остановилась и обернулась ко мне.

— Серая, — сказала она, и впервые в этом слове я услышала не обиду, а место в списке. — Вы присутствовали при разводе?

Я открыла рот. Метка ударила по горлу так, что я захлебнулась воздухом. Роэн смотрел на меня, и в его глазах было то сытое спокойствие, с которым смотрят на рыбу, севшую на крючок.

— Она не может отвечать, — сказал он мягко. — По договору. Вы же знаете.

Лин Кейт посмотрела на него долгим, ровным взглядом, потом на меня, потом на мою тетрадь с ценами, лежавшую на столе.

— Я знаю, — сказала она. — Я записываю.

Она ушла. Роэн задержался на пороге, посмотрел на бутыль с подкрашенной водой, и что-то в его лице дрогнуло — не улыбка, не усмешка, а узнавание. Потом он натянул перчатки и вышел, и в коридоре его шаги смешались с шагами инспектора.

Я села на табурет. Руки тряслись, и я положила их на колени, чтобы не тряслись. Метка на запястье медленно остывала. За окном все так же падал снег, и в кухне подо мной Нина гремела котлами, и я слышала через камень, как она напевает — тихо, не зная, что я слушаю.

Через полчаса Олтон Грей принес мне записку. Короткую, без подписи. «Книгу доставили в архив. Печать вскрыта». И ниже, другим почерком — торопливым, женским — приписано: «Строка о разводе не совпадает с реестром приписок. Жду вас вечером в архиве. Л.К.»

Я сложила записку и спрятала за подкладку фартука, к рецептам для Майры и долговому листу. Три документа на одном теле. Я пощупала их сквозь ткань — плотные, теплые, как три маленьких камня, которые нужно не уронить.

Я спрятала записку за подкладку фартука, к рецептам для Майры и долговому листу. Три документа на одном теле, три тонких листка, от которых зависит, выживет ли младшая сестра или ее продадут за чужой долг как скотину.

До вечера я должна была попасть в архив. Метка на запястье лежала ровно, теплая и сытая, и от этой сытости меня мутило. Я поднялась к себе, к узкой кровати за тонкой стенкой, и села на край. Через перегородку я слышала, как Нина возится в комнате Тарвена: двигает таз, роняет полотенце, бормочет что-то про чужие волосы на расческе.

Потом шаги Тарвена. Тяжелые, низкие, как удары камня о камень. Я встала и пошла навстречу, потому что не имела права не встретить: договор требовал, чтобы серая невеста видела лорда каждый вечер.

Он вошел в спальню уже без плаща. Под ключицей, там, где ворот рубашки расходился, я увидела тонкий серый след — новый, свежий, похожий на ожог от магии. Значит, он тоже говорил о разводе. Значит, его тоже нашли.

— Инспектор Лин Кейт приехала, — сказала я. — Советник Роэн при ней. Книгу уже вскрыли.

Он смотрел на меня, не мигая. Глаза были темные, и в них стояла та усталая тяжесть, которую я узнавала по себе.

— Ты знала, — сказал он, и это был не вопрос.

— Я считала цены по ярмарке. Я не читаю чужих гостей.

— Ты слышишь через пол.

Я не стала спорить. Метка кольнула, едва заметно, и я положила ладонь на запястье.

— Я не могу отвечать на вопросы о разводе, — сказала я. — Если меня спросят при слугах, метка ударит. Вы это знаете, лорд.

— Тарвен, — поправил он.

— Лорд, — повторила я. — По договору. Только лорд.

Он стянул перчатки, бросил их на стол. Пальцы у него были холодные, я видела, как он сжал их в кулак, чтобы согреть.

— Я поеду с тобой в архив, — сказал он.

— Вы не можете. Лин Кейт вызвала меня одну.

— Я могу приказать.

— Прикажите. Я не пойду.

Он шагнул ко мне. Я отступила, но он успел взять меня за подбородок, осторожно, не больно, и я почувствовала его ладонь — шершавую, пахнущую холодным железом и чужим дымом.

— Ирма, — сказал он, и метка на моем запястье вспыхнула так, что я зашипела сквозь зубы. — Я не знал, что они сделают это сегодня.

Я вывернулась. Щека горела.

— Метка жжет вас тоже, — сказала я. — Если мы оба назовем правду при чужих, она сожжет нам обоим горло. Вы это знаете. Лучше молчите.

— Молчание убивает медленнее, чем правда, — ответил он.

Я смотрела на него и впервые за долгое время видела не лорда, не мужа, не врага, а человека, которому предстоит выбирать между честью рода и честью женщины, которую он уже один раз продал.

— Я пойду в архив одна, — повторила я. — Если Лин Кейт спросит о разводе, я не отвечу. Метка за меня ответит. Если она спросит о Майре, я отвечу.

— Она спросит о разводе, — сказал он. — И Роэн будет стоять рядом и улыбаться.

— Я знаю.

— Тогда зачем ты идешь?

— Потому что Майра без защиты. И потому что у меня есть лист бумаги, на котором я могу показать инспектору долг рода Вес, и пусть она сама решит, кто из нас врет.

Он долго смотрел на меня. Потом кивнул — коротко, как ставят точку в нужном месте.

— Я пришлю Олтона, — сказал он. — Он откроет тебе дверь и не войдет.

— Спасибо, лорд.

Я вышла. В коридоре пахло воском и сырым камнем, и я шла по знакомому полу, считая шаги до архива, как считают монеты до последней. У двери стоял Олтон с ключом, и в его глазах я впервые увидела не канцелярскую пустоту, а усталое узнавание.

Он отпер замок. Я вошла.

Глава 4. Печать на ладони

Я прижимаю к груди глиняную миску с теплой кашицей из льняного семени, и мои пальцы пахнут медом и пеплом. В спальне Тарвена жарко натоплено, потому что драконья кровь не выносит сквозняка, а у меня спина мокрая от пара. На кровати, прямо на моем узком матрасе, перевязанном полотном, лежит ладонь в ладонь раненый конюх с ожогом от упряжи, и под повязкой у него горит, я чувствую жар даже через тряпку.

Рядом стоит Мира Кесс и смотрит на меня так, будто я только что призналась в краже серебряной ложки.

— Ирма, — говорит она тихо, — у нас есть лекарь из предместий, Тиса. Зачем тебе самой?

Потому что Тиса пьет с утра, и потому что договор молчания распространяется только на слова, а руки мои он не запер.

— Сними повязку, — прошу я, не глядя на нее.

Полотно отходит с мясом. Под ним багровая полоса от крючка, и кожа вокруг лоснится, как у сливовой косточки. Я мажу кашицу толстым слоем, и конюх шипит сквозь зубы. Хорошо. Шипит — значит чувствует. Чувствует — значит жить будет.

В дверях темнеет силуэт.

Тарвен Сейд входит не стуча, как входят хозяева, которым весь дом принадлежит по бумаге и по крови. За ним, как тень, Олтон Грей с пером и бумагой, и я понимаю, что меня сейчас будут продавать по счету.

— Что здесь происходит? — спрашивает Тарвен, и его голос низкий, как гудение тетивы.

Я молчу. Мне нельзя говорить о прошлом, но можно молчать о работе, и молчание о работе не считается за нарушение. Договор это позволяет.

— Госпожа Вес лечит ожог конюху, — отвечает за меня Мира. — Без вызова. Без разрешения.

— Я разрешаю, — говорит Тарвен ровно, и мой пульс сбивается.

Он делает шаг ближе, и от него пахнет холодной кожей и чужими духами. Ровенины духи. Я узнаю их по горькой ноте ириса. Я не поднимаю глаз. Если подниму, магия договора может решить, что я пытаюсь что-то сказать о прошлом, и сожмет мне горло прямо при нем.

— У нас есть лекарь, — повторяет Мира, и в ее голосе слышно, как она боится. Не за меня. За свое место ключницы, которому я сейчас угрожаю.

— Тиса пьяна, — отвечает Тарвен. — Я проверял.

Он садится на край моей кровати. На моей, не на своей широкой, где лежит его подушка с вышитой золотой буквой С. Я чувствую, как продавливается матрас под его весом, и у меня внутри что-то сжимается, потому что он сел слишком близко к раненому конюху, а значит, и ко мне.

— Договор, — говорит он Олтону, не мне. — Читай.

Олтон разворачивает свиток. Я знаю, что там. Я подписывала вчера ночью, при свечах, когда Тарвен не мог произнести мое имя и от этого у него на шее проступил серый след, похожий на ожог.

— «Женщина без имени обязуется молчать о прошлом брака. За это получает защиту рода для младшей сестры и право на кров и лечебную работу в доме лорда. Нарушение молчания карается болью обоим».

Он делает паузу. Я слышу, как бьется мое сердце, и оно стучит в уши, как молотком в пустую бочку.

— «Женщина получает право именоваться травницей при слугах, но не при господах. Право дается печатью и ключом. Отказ от печати означает отказ от защиты сестры».

Печать. Оловянная, как обещали. Ключ. Медный, без бирки.

Я поднимаю глаза. Тарвен смотрит на меня в упор, и в его взгляде есть что-то, что я не могу назвать. Не злость. Не сожаление. Что-то новое, что появилось только вчера ночью, когда он не смог произнести мое имя.

— Ты хочешь защиту для Лены? — спрашивает он.