Серая невеста драконьего лорда. Договор без имени

Александр Витальиев

Серая невеста драконьего лорда. Договор без имени

Глава 1. Разговор после совета

Письмо лежало на столе так, словно его положили мне под ребра. Я развернула его сразу, как только Нина вышла, потому что ждать у двери она не умела и заглядывала каждые полминуты, а мне нужно было увидеть буквы без чужих глаз. Плотная бумага, печать с гербом Сейд — драконья чешуя по кругу, внутри вензель, который я когда-то вышивала сама. Теперь этим вензелем скрепляли мою высылку.

Я перечитала первый абзац дважды. «По решению совета рода и матери-старейшины Аэлис брак между Тарвеном Сейд и Ирмой, урожденной Вес, расторгается. Имя вычеркивается из домовой книги. Имущество и приданое возврату не подлежат. Опека над младшей кровью Вес остается на усмотрение совета». Под текстом стояла подпись Тарвена — ровная, как клинок, без нажима, будто он расписывался за хлеб у пекаря. Под подписью чернилами было вписано имя «Ровена» тонким женским почерком, и рядом приписка: «будущая хозяйка замка».

Серый ободок на запястье сжался ровно на пол-оборота. Пока не больно. Просто напоминание, что меня уже нет.

За дверью раздались шаги. Я успела положить письмо под салфетку и закрыть его ладонью. В кабинет вошел Олтон Грей. Управляющий двигался так, будто считал каждый шаг. Он поклонился ровно на ту глубину, которая положена вычеркнутой жене лорда, то есть почти никакой.

— Госпожа, — он запнулся и поправился без улыбки. — Серая. Лорд просил передать, что ужин подадут в малой зале. За одним столом с леди Ровеной. Распоряжение совета.

Я кивнула. Кивок не считался словом. Ободок чуть потеплел — молчание мне разрешалось.

— Совет также постановил, что отныне вы будете занимать комнату в восточном крыле. Ключ у ключницы. Ваши вещи уже перенесены.

Я знала, какие у меня вещи. Платье, в котором меня вычеркнули. Гребень с тремя выпавшими зубцами. Лента Лены, которую она сунула мне в руку, когда меня выводили из покоев. Я не стала спрашивать, почему перенесли без меня. Ответ был в письме: у хозяйки скоро будет новая рука для гребня.

— Лорд будет ждать к седьмому звону, — добавил Олтон и положил на край стола медный ключ без бирки.

Ключ от комнаты, в которой меня теперь не звали по имени. Я взяла его, повернула в пальцах, чтобы не смотреть управляющему в переносицу. Холодный металл лег в ладонь.

— Еще одно. Лин Кейт, королевский инспектор, прибудет через три дня. Совет хочет, чтобы к тому времени недоразумение с вашим статусом было улажено.

Он ушел, не дожидаясь ответа. Я осталась одна с письмом, которое пахло чужими духами, и ключом, который пахнул холодной медью.

Я снова развернула бумагу и провела пальцем по подписи Тарвена. Чернила не смазались. Значит, не дрогнула рука. Я сложила письмо вчетверо и спрятала под подкладку сумки, где лежала лента Лены. Пусть рядом с живым будет мертвое.

В коридоре послышались голоса. Женский смех — легкий, хозяйский — и тяжелый ответ Тарвена. Ровена вошла в замок не как гостья, а как человек, который уже выбирает, какие занавески повесить. Я прижала сумку к груди и пошла к двери.

На пороге я столкнулась с Мирой Кесс. Ключница смотрела на меня так, как смотрят на ожог, который уже заживает, но все еще тянет. Она протянула мне второй ключ — от лечебной кладовой.

— Я сказала совету, что без травницы замок сядет на кашель к зиме, — тихо сказала она. — Это не благодарность. Это работа.

Я взяла ключ и впервые за день почувствовала под пальцами что-то настоящее. Медь, которая откроет мне дверь туда, где я умею делать дело. Я кивнула и пошла по коридору мимо смеха Ровены и молчания Тарвена, потому что ужин подождет, а кладовая — нет.

Лечебная кладовая пахла так, будто здесь никто не болел. Старые пучки мяты, сухая кора ивы, банки с прошлогодним зверобоем стояли ровно, будто я уходила отсюда вчера, а не три месяца назад. Я провела пальцем по полке и стерла пыль. Под ней лежала моя метка — ногтем, мелкая царапина в форме полумесяца. Я оставляла такие на всех своих полках, чтобы знать, чьи руки тут трогали.

Ключ лег в замок с тихим щелчком. Я вошла и закрыла за собой, чтобы смех из коридора остался там, за деревом и камнем.

Первой я нашла корзину с бинтами. Те самые, лавандовые, от которых пахнет зимой и дымом. Кто-то перенес корзину сюда вместе с моей памяткой о пропорциях для отвара от кашля, но забыл снять с крючка записку о Тарвене. Я вытащила листок, развернула. Тарвен Сейд. Драконья кровь. Ожоги от оборота лечить через два часа, не позже, иначе кожа сходит пластом. Подпись: Ирма Вес, травница. Я сложила листок и спрятала под подкладку сумки, где уже лежало письмо о разводе.

Дверь скрипнула. В проеме стояла Нина. Она всегда входила так, будто вырастала из половиц.

— Вам тут письмо принесли. От леди Ровены. Через служанку, не сама.

Я протянула руку. Конверт был тонкий, дорогой, с лентой, которая ничего не скрепляла, а только делала вид. Внутри одна строчка: «Серая, прошу не появляться в большой зале до ужина. Это не просьба, это порядок».

Я скомкала записку и бросила в печь, где еще тлели угли. Бумага вспыхнула и сгорела за секунду.

— Нина, у нас в замке кто-нибудь кашляет?

— Брин. Мальчишка с кухни. Третий день, уже с кровью.

Брин. Тот самый, что таскал мне горячие лепешки из печи и норовил сунуть в карман украденный кусок сахара. Я знала его кашель, знала, какой у него свист на выдохе.

— Собери мне сухой чабрец, мать-и-мачеху, медную ступку, чистую глиняную кружку. Кипяток возьму на кухне сама. И не говори никому, куда пошло.

Нина убежала. Я вытащила чабрец, понюхала. Не мой, прошлогодний, но крепкий. Насыпала в ступку, растерла, добавила мать-и-мачеху. Руки помнили движение, даже если голова еще спорила с новым миром, в котором мне полагалось быть серой тенью у чужого стола.

Дверь снова скрипнула. Я не обернулась, потому что по запаху кожи и холодного железа узнала Тарвена раньше, чем он шагнул через порог. На скуле темнел свежий ожог — узкая полоса, будто кто-то провел раскаленным прутом.

— Ты не в зале, — сказал он.

— Я сортирую травы.

— Леди Ровена ждет тебя к ужину.

— Ужин через час.

— Она не любит ждать.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня так, как смотрят на чужую посуду, которую поставили не на ту полку.

— Она пишет мне записки с приказом не показываться в зале. А теперь требует, чтобы я появилась. Это не приказ, Тарвен. Это каприз. Ты учил меня отличать одно от другого.

Он шагнул внутрь, и кладовая сразу стала меньше. Я чувствовала запах дорогого мыла и его кожи, которая после драконьего оборота всегда пахла железом. Через два часа на его скуле начнется воспаление.

— Дай мне, — сказала я и кивнула на его лицо.

— Что?

— Мазь. У тебя через два часа кожа лопнет. Сядь.

Он не сел. Я достала банку с гусиным жиром и заранее растертой календулой, нанесла мазь на чистую тряпицу и подошла к нему. Ободок на моем запястье сжался, потому что я сделала шаг ближе, чем положено серой невесте. Но мазь была лекарством, лекарство входило в условия договора, и ободок отпустил.

Я провела тряпицей по его скуле. Он не отстранился.

— Ты не ужинала сегодня, — сказал он тихо.

— Я работаю.

— Это не работа. Это наказание.

— Для кого?

Он смотрел на мои пальцы. У меня на безымянном когда-то было его кольцо. Теперь там была только тонкая белая полоса, как шрам от слишком тугой перчатки.

— Я ухожу к жене, — сказал он.

Ободок на моем запястье вспыхнул серым. Боль прошла по руке до локтя, и я зашипела. Он отшатнулся.

— Не смей, — выдохнула я. — Не смей называть ее при мне. Договор касается прошлого. Это не прошлое. Ты сам нарушил.

Он побледнел. На его запястье, под рукавом, проступила серая полоса — отражение моей боли, зеркало договора. Он схватился за руку, сжал, и я впервые за долгое время увидела на его лице не гнев, а страх.

— Иди, — сказала я и отступила. — К Ровене. К той, которую ты выбрал. А у меня мальчишка кашляет кровью, и твоя мать забыла, что в этом замке есть люди, которых она должна лечить.

Он ушел. Я выждала, пока стихнут его шаги, и вытерла тыльную сторону ладони, на которой осталась капля его крови из лопнувшей кожи. Впустила Нину с кружкой кипятка.

— Закрой. И никому.

Она закрыла. Я заварила отвар для Брина, поднесла кружку к губам и почувствовала, как ободок медленно теплеет. Работа меня кормила, договор меня держал, боль меня будила.

Я вымыла руки до локтя дважды, с мылом, пахнущим дегтем и полынью. Кровь Тарвена сходила медленно, тонкой рыжей ниткой. Кружка с отваром для Брина остывала на столе. Рядом лежала чистая тряпица, которую я не успела использовать.

Дверь скрипнула. В проеме стояла Мира Кесс, ключница, моя первая наставница в этом доме. Она была в темном платье, без передника, с ключами на поясе, и держала их так, будто они жгли ей бедро.

— Госпожа, — начала она и осеклась. — Ирма. Прости. Я забываю.

— Уже привыкла. Что принесла?

Она оглядела кладовую: банки с травами, печь, ступку, чистые банки из-под мазей.

— Олтон Грей велел передать. Завтра Лин Кейт начнет проверку с кладовой. Она смотрит, откуда идут лечебные поставки, кому уходят отвары, кто подписывает рецепты.

Я вытерла руки о чистую тряпку. Олтон Грей, управляющий, ставленник совета, который должен бы сдать меня первым, а вместо этого шлет предупреждение через ключницу.

— Что именно она хочет видеть?

— Книгу учета. У нас ее нет. Ровена вынесла рецепты из замка, когда перебирала бумаги мужа.

— Бывшего мужа, — поправила я.

Мира вздрогнула.

— Ирма, у тебя есть выбор. Ты можешь сказать, что варила отвары по личной инициативе, и Олтон подтвердит. Тогда Лин Кейт запишет тебя как лекаря-приживалку, и вопрос закроется. Или ты можешь сказать правду: что ты серая невеста, и тогда она потребует печать на договоре.

Я поняла. Если я скажу правду, Лин Кейт увидит оловянную печать на дверной ручке спальни. Если увидит печать, она увидит договор. Если увидит договор, она спросит, на каком основании бывшую жену вернули без имени. И тогда на стол ляжет не рецепт от кашля, а домовая книга рода Сейд, где мое имя вычеркнуто, а рядом подпись Тарвена и матери-старейшины Аэлис.

— Спасибо, Мира. Иди.

Она не ушла. Ключи на ее поясе тихо звенели, потому что руки дрожали.

— Я не сказала тебе главного. Ровена сегодня утром была в твоей комнате у Тарвена. Слуги видели. Она входила с корзиной белья и выходила с корзиной белья. Только белье после нее осталось мятое, как будто его не складывали, а рылись.

Спальня. Тонкая стена, за которой слышно каждый вздох. Если Ровена рылась в белье, она искала не простыни. Она искала печать на дверной ручке, или записку под подушкой, или след от крови, которую я не до конца смыла с тряпки.

— Она нашла?

— Не знаю. Но она вышла довольная.

Я взяла кружку с остывшим отваром и вышла из кладовой. Нина ждала в коридоре. Я отдала ей кружку.

— Брину. Три глотка, через час еще три. Если спросит, кто прислал, скажи — кухня. Не я. Поняла?

Она кивнула. Я вернулась в кладовую, заперла дверь на засов, села на низкую табуретку у печи и посмотрела на свои руки. Под ногтями еще темнела полоска его крови.

Завтра Лин Кейт войдет в эту комнату, посмотрит на банки, на ступку, на чистые полотенца, и спросит, кто здесь работает. Я отвечу: серая невеста. И это будет первое слово о моем статусе, произнесенное при инспекторе. Договор разрешал мне говорить о себе как о серой невесте. Но он не разрешал мне говорить, почему я ею стала.

Ободок на запястье потеплел. Я открыла сумку, достала из-под подкладки записку о лечении драконьих ожогов, развернула, перечитала собственные слова. Подпись: Ирма Вес, травница. Я положила записку обратно и крепко затянула ремень сумки. Завтра я снова буду серой. Сегодня я еще помнила, как меня зовут.

Я стояла у двери спальни и не сразу нашла ручку. Серый ободок на запястье потеплел, едва я коснулась оловянной печати, и дверь открылась без скрипа. Я вошла босиком, неся в руках сумку с лечебными записями. Тарвен лежал на своей стороне кровати, на спине, с рукой, перевязанной мной же. Я положила сумку на стул, достала из-под подкладки записку о лечении ожогов и положила поверх остальных листов.

Тарвен не спал. Я поняла это по дыханию — слишком ровному, с той мелкой задержкой на вдохе, которую он себе позволял, когда слушал.

— Ты оставила записку, — сказал он в темноту.

— Это моя рабочая записка. Она лежит в моей сумке.

— В моей спальне.

— Договор разрешает мне хранить вещи в комнате, где я ночую. Я ночую у вас.

Тишина была плотной. Я слышала, как он сжал пальцы на одеяле.

— Завтра инспектор будет в кладовой, — сказала я в стену.

— Я знаю.

— Книги учета у нас нет. Ровена вынесла рецепты, когда перебирала ваши бумаги.

Он промолчал. Я слышала, как он сдержал имя, которое хотел сказать, и это имя было моим. Он не мог произнести «Ирма» в этой комнате после захода солнца, потому что договор бил его по горлу так же, как мне по запястью.

— Я составлю опись лечебных поставок за две недели. Подпишу как серая невеста. Если инспектор спросит, на каком основании я варю отвары для ваших людей, отвечу: по договору.

— А если спросят о печати?

— Тогда спросят о домовой книге. А домовую книгу вы сами не хотите показывать инспектору.

Тишина стала другой. Не тяжелой, а голой, как раздетая комната.

— Подпись, — сказал он тихо. — Ты подписала записку как Ирма Вес.

— Это моя подпись. Я всегда так подписываю.

— В этом доме ты серая.

— В этом доме я серая после захода солнца. Утром я травница, которая варит отвары для вашего конюха и лечит ваши ожоги. Мне нужна подпись, которую знает аптекарь на рынке. Если я подпишусь «серая», он откажет в поставках, и через неделю у вас не будет ни мази, ни зелья от кашля.

Я не стала говорить, что это подпись, на которой держится моя работа, а работа — это единственное, что у меня осталось после развода. Он понял.

— Хорошо. Подписывай как хочешь. Утром.

Подписать «Ирма Вес, травница» я должна была утром, но рука у меня тряслась, и я отложила перо. Вместо этого пошла проверить, что осталось от моих запасов.

Кладовая при кухне пахла сушеной мятой и подгоревшей корой. Я открыла шкаф, пересчитала горшки: мазь от ожогов — три, от кашля — два, от лихорадки — один. Травница с такими запасами не прожила бы и месяц. Без подписи меня не возьмут на рынке, а без рынка я не вылечу даже Брина, у которого третий день идет кровь горлом.

Я подошла к полке, где обычно хранила свои личные записи. Нашла чистый лист, развернула чернильницу и начала выводить буквы медленно, по одной, чтобы рука не дрожала. «Ирма Вес, травница». Каждая буква давалась как камень в кладке. Это была та же подпись, которую я ставила под рецептами для аптекаря на рынке, под долговыми расписками за муку, под списком трав, которые покупала для Миры, когда та еще учила меня варить отвары. Теперь этой подписью я скрепляла собственное существование.

Закончив, я подержала лист над чернильницей, чтобы подсох, и положила его под ключ от шкафа. Потом вспомнила: ключ от шкафа я получила от Миры вчера вечером, когда она сунула его мне в руку в коридоре и прошептала: «Завтра Олтон будет считать горшки. Если не сойдется, он запишет недостачу на тебя, а не на Ровену».

Я открыла нижний ящик. Под мешочком с корой лежала тетрадь в кожаном переплете, исписанная мелким Мириным почерком. «Учет расходов лечебной кладовой, лета седьмого года». Я пролистала. Записи обрывались на середине страницы, дальше шли чистые листы. Ровена вырвала то, что ей было нужно, а остальное бросила, когда поняла, что доказательств против меня все равно хватает.

Я взяла перо и начала переписывать. «Первое: мазь от ожогов, основа — гусиный жир, добавка — календула. Списано два горшка по приказу леди Ровены для личных нужд, дата не указана». Рука больше не дрожала. Когда пишешь долг, дрожать некогда.

За стеной хлопнула дверь кухни. Я замерла. Шаги были тяжелые, мужские, и шли они не к лестнице, а в мою сторону.

Стук раздался раньше, чем я успела спрятать тетрадь.

— Открыто, — сказала я, потому что прятать было поздно, а запирать — подозрительнее.

Вошел Олтон Грей. Управляющий замка двигался так, словно считал не только шаги, но и плитки пола. Он поклонился ровно на ту глубину, которая полагалась вычеркнутой жене лорда, то есть почти никакой, и остановился у порога, не входя дальше.

— Лорд Тарвен желает знать, готова ли опись расходов к проверке инспектора.

— Готова, — ответила я и закрыла тетрадь ладонью. — Но в ней не хватает страниц. Тех, что вырвала леди Ровена.

Олтон посмотрел на меня так, словно я сказала, что небо зеленое.

— Я не уполномочен обсуждать действия леди.

— Конечно, не уполномочен. Вы уполномочены доложить лорду, что опись неполная и без его подписи инспектор запишет недостачу на кладовую, а кладовая числится за лордом, а не за мной.

Молчание. Олтон всегда молчал, когда я загоняла его в угол его же регламентом. Я видела, как он перебирает в голове пункты устава: «Управляющий обязан доложить лорду о несоответствии учета в течение дня». Пункт был короткий, и Олтон его знал наизусть.

— Я доложу, — сказал он наконец.

— И добавьте, что без подписи я не могу вести закупки на рынке. Аптекарь отказывается отпускать травы без моей подписи.

— Лорд не уполномочен подписывать за травницу.

— Лорд уполномочен разрешить мне подписывать как мне удобно. Или прикажите ему, чтобы он сварил отвар для Брина сам.

Олтон наклонил голову. Это означало, что я его дожала, но он сделает вид, что это его решение.

— Я передам лорду ваши слова дословно.

Я кивнула. Когда за ним закрылась дверь, я выдохнула и открыла тетрадь снова. Рука больше не дрожала.

Дальше я работала быстро, потому что времени до полудня оставалось мало. Закончила опись, перечитала каждый пункт, убедилась, что везде стоит «Ирма Вес, травница» и дата. Положила тетрадь под ключ от шкафа, поверх нее — лист с подписью. Встала, размяла плечи.

За окном кладовой кто-то возился у колодца. Я выглянула. Во дворе стоял мальчишка лет двенадцати, тощий, с испуганными глазами. Брин. Кашель у него душил так, что слышно было через стекло. Он плевал в снег, и снег розовел.

Я открыла окно.

— Брин. Иди сюда.

Он подошел, втягивая голову в плечи, как будто ждал подзатыльника.

— Кто тебя послал?

— Никто. Я сам. У конюшни душно.

Я протянула ему кружку с оставшимся отваром.

— Пей. Не спорь.

Он выпил, не морщась, и я заметила, что руки у него спрятаны за спиной. На правой ладони, если он ее чуть повернул, был свежий ожог.

— Кто?

— Сковорода.

— С каких пор подмастерья жарят на сковороде?

Брин промолчал. Я достала из кармана тряпицу с мазью, щедро намазала ожог, перевязала. Он смотрел на мои руки, потом вдруг сказал:

— Леди Дара сказала, что вы отравите лорда.

— Леди Дара ошибается.

— Я знаю. Она ошибается часто.

Он ушел, прижимая перевязанную руку к груди. Я закрыла окно.

Через час вернулся Олтон с ответом. Он стоял на пороге, держа в руках лист с печатью замка.

— Лорд разрешает вам подписывать рецепты и учетные книги именем «Ирма Вес, травница». Печать совета для этого не требуется. Лорд ставит свою.

Я взяла лист. Почерк Тарвена, тот самый ровный, без нажима, но в этот раз я заметила, что последняя буква чуть дрогнула. Как будто рука на мгновение перестала слушаться.

— Передайте лорду, что подпись я получила.

Олтон поклонился и ушел. Я положила лист рядом с тетрадью, достала чистый пергамент и вывела вверху, четко, по бумаге:

«Опись расходов лечебной кладовой замка Сейд.

Ведется по требованию инспектора королевской канцелярии Лин Кейт.

Травница: Ирма Вес».

Под именем поставила дату и пошла относить пергамент в кабинет лорда. По дороге пересчитала ступеньки: их было ровно семнадцать, и каждая скрипела по-своему. На пятой я остановилась, потому что услышала из-за двери кабинета голос Тарвена.

— Я подписал разрешение. Этого достаточно.

— Достаточно для кого, лорд? — ответил женский голос, гладкий, с улыбкой. Дара. — Для инспектора, которая считает печати, или для совета, который считает голоса?

Я прислонилась к стене. Обедок на запястье потеплел, но не сжался. Это означало, что меня не звали и не выгоняли. Я могла подождать.

— Для обоих, — ответил Тарвен. — Я ставлю свою печать под ее именем. Если совет не согласен, пусть совет пришлет свою травницу варить отвары для моих людей.

Тишина. Потом Дара сказала тише:

— Вы ставите печать под именем женщины, которая сегодня ночью будет спать за стеной от вас. И вы называете это деловым соглашением.

— Я называю это тем, что есть. Договором без имени. С печатью, которую нельзя обойти.

— А если я расскажу инспектору про ночь?

— Расскажите. Договор от этого не перестанет быть договором. А вот ваш ключ от источника перестанет быть вашим.

Я услышала, как Дара встала. Скрипнул стул.

— Вы угрожаете мне ключом, лорд?

— Я напоминаю вам, что источник — мужское наследье рода Сейд. И что ваш отец-советник не имеет к нему отношения.

Шаги Дары к двери. Я успела отойти от стены и сделать вид, что только подхожу. Дверь открылась, Дара вышла, бледная, с идеальной прической, ни один волос не выбился. Она посмотрела на меня так, словно впервые увидела, и прошла мимо, не сказав ни слова.

Я вошла в кабинет.

Тарвен сидел за столом, руки на пергаменте. Он поднял голову, и я впервые увидела у него под глазами тени, какие бывают у людей, которые не спали всю ночь. Хотя ночью он лежал за стеной и считал вдохи, как я.

— Опись, — сказала я и положила пергамент на стол.

Он взял, прочитал. Пробежал глазами имя «Ирма Вес, травница» вверху листа. Ничего не сказал. Взял перо и подписал внизу, рядом с моей подписью. Поставил печать.

— Довольны? — спросил он.

— Довольна, лорд.

Я взяла пергамент и пошла к двери.

— Ирма.

Обедок сжался. Я остановилась, не оборачиваясь.

— Я не говорил «серая». Я говорил ваше имя.

— Я слышала, лорд.

Я вышла и закрыла за собой дверь. В коридоре облокотилась о стену и дала себе ровно десять секунд, чтобы перестать сжимать пергамент так, что пальцы побелели. Потом разжала руки, разгладила лист, пошла в кладовую. У порога меня ждала Нина с кружкой молока и хлебом.

— Ты ничего не ела с утра, — сказала она. — Зина сказала, ты не ела и вчера.

Я взяла хлеб, откусила. Он был теплый, с хрустящей коркой. Зина пекла по утрам, когда не злилась, а сегодня, видимо, не злилась.

— Передай Зине спасибо.

Нина кивнула и убежала. Я осталась одна в кладовой, с тетрадью, с пергаментом, с подписью, которая теперь была не только моей, но и его.

Завтра в полдень инспектор Лин Кейт сядет за этот стол и проверит каждую цифру. И каждую букву. И если найдет недостачу, спишет на меня. Если найдет лишнее — на Ровену. Если спросит, почему лорд подписал под именем травницы, я отвечу: «Потому что лорд уполномочен разрешить мне подписывать как мне удобно». И это будет правда, которую нельзя вычеркнуть.

Я заперла кладовую, сунула ключ в карман и пошла в подвал проверить, цел ли источник.

Слово «утром» повисло в темноте. Означало оно две вещи: что ночью я серая и он не произнесет моего имени, и что утром я снова стану человеком, к которому он может прийти за лечением.

Я легла, натянула одеяло до подбородка и почувствовала, как ободок на запястье остывает. Тонкая стена между нами не пропускала ни слов, ни взглядов, но пропускала дыхание. Я лежала, считая его вдохи, пока он не уснул, и это была та близость, которую нам оставил договор: слышать, но не касаться.

Я уснула последней. Завтра у меня будет чистая подпись и грязная комната для допроса, и обе вещи были моими.

Глава 2. Ключ от кухни

Медный ключ я сжала в кулаке сразу, как только вышла из кабинета Олтона. Борозда на стержне впилась в ладонь, и я подумала, что этим ключом до меня открывали не кухню, а чью-то кладовую с долгами. Олтон сказал «на время», как будто «на время» — это не клетка. Олтон сказал «потом отдашь», как будто у меня есть что отдавать, кроме сестры.

Я поднялась по черной лестнице, держась за стену, чтобы не звенеть.

Мира Кесс догнала меня на третьей ступени. Я услышала, как она перекладывает связку ключей из руки в руку — шесть штук, каждый на поясе звучал иначе.

— Куда ты его понесла, — выдохнула она, не поздоровавшись.

— Сперва моя комната, — сказала я, не оборачиваясь. — Потом кухня. Если комнаты нет, мне нужна кладовая и право запирать дверь на ночь.